Тихий час

Она стояла на коленях, глядя на него снизу вверх, и не могла вымолвить ни слова. Её сын, её маленький, любимый мальчик, просто стоял и изучал её. Как насекомое, которое можно пришпилить к стене, когда надоест. Он улыбнулся. Анна все еще не знала почему, но в тот момент ей стало очень страшно от этой улыбки. Ее 10-ти летний ребенок её шантажировал? Она плакала. Стояла перед ним на коленях и ревела. Умоляла, не рассказывать отцу. Вообще никому не говорить. Что она могла сделать?

***

Это случилось зимой.

Ваню забрали в армию. Ему вот-вот исполнилось 18. Они с Анной любили друг друга с детства, а в 16 он сделал ей предложение. У ребят была особенная любовь. Чистая и глубокая. Первая и последняя.

— Солнышко не плачь, милая… — мужчина собирал слезы с аккуратного женского лица — Я обещаю тебе, все будет хорошо. — он стоял перед ней на коленях, возле крыльца — Ты даже не заметишь как три года пролетят, вот увидишь! Я буду писать, слышишь? Каждую неделю писать буду. А когда приеду, заживем! Я домик нам построю. Веришь мне, веришь Анечка?— парень обнял хрупкие женские плечи, содрогающиеся от слез — И все у нас будет! Ребеночка родим обязательно. Или двух? Или трех? — Ваня схватил ее за плечи, отпрянул, и с улыбкой заглянул в ее голубые глаза — Аня! Аня двух или трех? Ты кого хочешь? Девочку? Анюта?

— М… хфм… мальчика — шмыгая ответила девушка. Сдерживать улыбку она уже не могла.

— Мальчика! Мальчика! — счастливо подпрыгнул Ваня — Будет тебе мальчик, слышишь! Будет! Ты имя придумай, поняла? И мне сразу же напиши, хорошо? И не плачь больше, Анечка. Сердце разорвется у меня, честное слово.

Ваню провожали всей деревней.

Осенью 1956 года она осталась одна.

Хозяйство пошло тяжелее. Медленнее. Но Аня не сдавалась. Работала день и ночь. Чтобы не пропасть. Чтобы забыться. Сначала Ваня писал каждую неделю, как и обещал. Потом всё реже. И реже.

Зима совсем уж трудно давалась. Снега была уйма, еды немного. И холод, просто жуткий холод. В одно такое снежное утро, уже почти третий год оставаясь одна, Анна проснулась не от петухов. А от громкого ХРЯСЬ!

— Тук-тук! Есть кто дома?

Дверь распахнулась.

— Господи, женщина, вы время видели?

— Извините пожалуйста. Я ваша соседка, Аня. — Аня протянула мужчине руку в знак приветствия — У меня ситуация… Крыша проломилась. Весь дом в снегу. Просто ужас. У вас стремянки не найдется?

— Стремянки?…

Через час мужчина уже хлопотал у нее дома, пока Аня собирала с пола снег. И к вечеру, дыры в потолке как не бывало. Как хорошая хозяйка, Анна пригласила соседа на ужин, в благодарность. Он представился Львом.

Лев заходил к ней еще пару раз после. Иногда он помогал колоть дрова, иногда они проводили вечера за чашкой чая под дружеский разговор. Лева в армии уже был, и делился армейскими историями. Анне становилось легче. И Ваня уже совсем скоро должен был вернуться. Вот обрадуется новому другу!

А потом… появились странности. Сначала Аня не придавала значения. Ну комплимент сказал, ну за руку взял. Девушка конечно всегда давала понять, что ничего между ними быть не может. У неё есть муж. И она любит его всем сердцем. Как то раз, Лёва не церемонясь взял девушку за затылок, притянул к себе, и поцеловал. Анна выгнала его из дома, и сказала больше не появляться.

Но Лёва появился. В дом его не пускали, он вошел сам. Он толкнул её к стене, взял за руки.

— Ты моей будешь, поняла?

Аня плакала, вырывалась. Все произошло очень быстро. Она не кричала. Не потому что не хотела — горло свело судорогой, как будто кто-то сжал изнутри. Она только слышала, как скрипит пружина кровати, и думала: «Скорее бы это кончилось».

Он ушёл, хлопнула входная дверь. Она лежала неподвижно. Слышала, как в коридоре тикают часы. И плакала, плакала, плакала. Больно. Больно. Больно.

Аня боялась выходить из дома.

Вдруг повторится? Вдруг придет снова? А вдруг расскажет? Какой это срам! С ней в деревне больше никто не заговорит. Муж её не простит! Она теперь грязная. Использованная. Чужая.

Она видела Лёву в окне. Он ходил около её дома.

Улыбался.

По ночам ломился. Аня не открывала. Пряталась под кроватью и тихо плакала зажав ладошкой рот.

Всего один раз она вышла во двор с того дня. В доме было уже невыносимо холодно, нужны были дрова.

Он поймал её в сарае. И взял. Снова.

Через две недели вернулся Ваня. На костылях. Но с обычной ему улыбкой.

А вскоре у нее родился сын.

***

— Ты красивая когда плачешь. — Мальчику не было грустно. Он смотрел на мать с любопытством. Ее слезы не трогали его — он анализировал их. Запоминал как работает слабость. — А когда папа спросит, почему ты красная, я скажу, что ты плакала от радости. Потому что я хороший сын.

И он убежал играть.

***

1988 год.

Вечер. В избе темно, только одна керосиновая лампа на столе. За окном — снег. Снова. Он идёт уже третью неделю без перерыва, хотя ещё только стукнул ноябрь. Дорогу завалило, тропу приходится откапывать каждое утро, и к вечеру её снова нет.

Анна сидит за столом, штопает рубаху. Пальцы замёрзли, хотя она надела всё теплое, что у неё было. В избе холодно. Печь дымит, дрова сырые, их негде сушить. Крыша прогнулась — снег давит. Недавно в сенях рухнула балка. Хорошо, что никого не было.

Ваня сидит у окна, смотрит в темноту. На коленях — костыль. Он давно не вставал — нога болит. Старая пуля, которую не смогли вынуть, даёт о себе знать. Он догадывается: если не уехать в госпиталь на лечение, к зиме начнётся гангрена. В деревне нет лекарств. Нет врача. Нет никого.

Они копили 6 лет. Иван, пока мог, шабашил в соседнем селе — красил крыши, колол дрова (что инвалиду давалось очень тяжко). Анна вязала варежки и продавала на рынке в райцентре. Мечтали уехать. Снять комнату. Устроиться на завод. Отправить сына в приличный колледж. Чтобы он не рос в дыре, где мужики пьют до зелёных чертей, а женщины стареют к тридцати.

Анна вздыхает. Смотрит на дорогу.

— Завтра поедем, Вань. Билеты возьмем и сразу в город. Завтра. В семь утра автобус.

Иван кивает. Он всегда мало говорит. Просто смотрит, гладит её руку. Больше 20 лет в браке — а он до сих пор любит, как в первый день. И продолжает мечтать. О лучшей жизни.

О жизни без холода пробирающего до костей. Чтобы не мёрзнуть каждую ночь. Чтобы утром не откапывать дверь. Чтобы можно было разуться и не чувствовать, как пальцы немеют от холода. В городе есть тепло. В городе не надо бороться за каждый градус.

О жизни, где Аня будет счастлива. Она не улыбалась по настоящему уже много лет. Сначала — пока он был на войне. Потом — когда вернулся без ноги. Потом — сын. Ваня мечтает, чтобы она перестала плакать. Чтобы у неё была красивая одежда. Чтобы она не ходила в одном платке, не мёрзла, не убивала нежные руки в ледяной воде при стирке.

О жизни с работой. Он не хочет быть обузой. Он не хочет, чтобы жена тащила всё одна. В городе, говорят, берут инвалидов на завод. Он сможет работать. Своими руками. Он сможет принести деньги в дом. Чтобы купить хлеб, когда захочется, а не когда появится возможность. Он хочет быть мужчиной. Настоящим. Который кормит семью.

В этот момент — звук.

Издалека. Нарастает.

Рёв. Мотор.

Громкий, рвущий тишину, противный, как комбайн.

Ваня встаёт, опираясь на подоконник. Анна замирает.

— Что это? — шепчет она.

— Мотоцикл, — говорит Ваня. — Едет к нам.

— Кто к нам поедет на мотоцикле? — она подходит к окну, смотрит. — У нас ни у кого нет мотоцикла...

Рёв мотора затихает у калитки.

— Я выйду, — говорит Ваня. — Сиди здесь.

Но она не слушает. Идёт за ним. Она всегда идёт за ним.

Они выходят на крыльцо.

И застывают.

Перед забором стоит новенький, ярко-красный «Восход». А за рулем — их сын. В чёрной куртке, новых джинсах, очки-авиаторы. Волосы зализаны назад. Он выглядит как герой из западного кино, которое никто в деревне не видел.

Он не слезает. Сидит, откинувшись, одну ногу на подножку. Глядит на родителей сверху вниз. Улыбается.

Анна стоит с открытым ртом.

— Сынок?... откуда у тебя это?

Парень молчит. Достаёт пачку сигарет (дорогие, болгарские), закуривает. Выдыхает дым в сторону матери.

— Купил. — безучастно отвечает он.

— Откуда у тебя деньги? — сказал Иван сквозь зубы. Он сжались кулаки —до белых костяшек.

— Нашёл. — ухмыльнулся сын.

Анна ахнула и схватилась за сердце. Нет! Быть не может! Их мальчик, конечно, грубый. Может даже излишне властный. Но не такой! Она развернулась и вбежала в дом. В их комнату. Встала на карачки перед кроватью, и запустила трясущиеся руки к старой коробочке из под чая. Она долго не давалась, но девушка смогла справится с тремором и распахнула металическую крышку.

Пусто.

Только дно жестяное.

Она сидит, глядя на пустую коробку, и не может дышать. Потом крик. Крик, рвущий из неё всё, что копилось годами. Крик, который услышат все соседи. Крик, от которого у Вани обрушился мир. Она выбегает обратно на крыльцо, летит вниз, поскальзывается, падает.

— Пусто… — сквозь истерические слезы мямлит она — Ни копейки Ванечка… совсем ничего.

Лицо Ивана пробивает злость, которой даже на войне не было. Их родной сын лишил их всего. Денег. Нормально жизни. Надежды.

Он подошел в парню вплотную и взял его за грудки. Костыль упал.

— Ты немедленно поедешь туда, где взял это. И вернешь матери всё — до последней копейки. Ты меня понял, щенок? — Иван поднимает руку. И замирает. Сын не отворачивается. Он смотрит прямо в глаза и приказывает:

— Ударь меня, пап. Сильно. Я хочу, чтобы ты это сделал. Ну? Ты же мужик. Ты же воевал. Чего ты боишься? Боишься, что я тебя потом заставлю жалеть? — голос становится мягким, почти ласковым — И правильно. Потому что если ты меня ударишь — я отберу у тебя всё. Всё, что у тебя осталось. Я сожгу этот дом. Твой огород. Я заставлю твою жену страдать. Я могу это сделать, папа.

Иван опускает руку. Он сломался за три секунды. Он стоит, смотрит в землю и молчит. Он не может говорить.

Парень наклоняется к нему:

— Вот так. Хороший папа. Молодец. Я думал, ты дурак. А ты просто трус. Боишься даже ударить собственного сына. Ты слабее меня. Слабее. И ты это знаешь. — он выпрямляется.

Анна всхлипывает. Подходит, хватает сына за руку:

— Сыночек, кровиночка моя, пожалуйста, верни деньги. Ты не понимаешь, мы всё потеряем, мы не сможем уехать, мы хотели, чтобы ты...

— Чтобы я что? — перебивает парень, поворачиваясь к ней и смотря сверху вниз — Чтобы я жил нормально? Чтобы я не стал как вы? Так я и не стану. Вы желали мне хорошего, мама? Дак у меня всё хорошо! Я стал лучше вас. Я сделаю то, что вы не смогли за всю жизнь. Я уеду. А вы — вы останетесь гнить. Навсегда. Потому что вы не способны. Вы — слабые. Как крысы. Копили и боялись. Боялись сделать шаг. Вы — никто, мама. И папа — никто. Я — единственный, кто что-то сделал.

Анна плачет. Парень наклоняется, берёт её подбородок — сильно, почти до боли — и поворачивает лицом к себе:

— Посмотри на меня. Смотри сюда. Ты запомнишь это лицо. Запомнишь мои глаза. Я уезжаю, мама. Ты больше не увидишь меня. Тебе будет больно. Ты будешь писать мне. Искать меня. Если ты будешь хорошей девочкой — я позволю тебе сделать это. И ты будешь сидеть, на этом крыльце, и думать — что же ты сделала не так? И умрешь с этой мыслью.

Парень делает последнюю затяжку, и медленно тушит сигарету о материнское плечо. У женщины не осталось сил кричать. Анна разбита. Анна выпотрошена и выброшена диким волкам на съедение. Хуже ей и во сне не привиделось бы. Но теперь этот кошмар будет преследовать её до смерти. Её сын — убил её. Убил её душу. Убил надежду. Навсегда.

Парень разворачивается. Садится на мотоцикл. И уезжает.

С губ женщины срывается последнее…

— Гриша…