
Полная версия:
Неизбежность. Книга 5. Осознание

Кассандра Лэйтс
Неизбежность. Книга 5. Осознание
Глава 1
Неизбежность. Книга 5. Осознание.
Это так красиво
Когда двое против всех и всего мира
Нам не хватит, ну и пусть сгорят дотла
Все мосты и города, где мы с тобой не вместе
Не вместе навсегда
Norma Tale - Красиво.
Глава 1
«Кто-то приходит, когда его не ждут. И это меняет всё»
Окраины Тэраса.
Восемь месяцев спустя
Сильвана
1
Прошло восемь месяцев.
Я не считала дни. Они сами утекали, как снег сквозь пальцы, оседали где-то позади, заметая дорогу, по которой я уехала. Иногда я ловила себя на том, что смотрю в окно и жду. Не его. Нет. Просто… жду. Как ждут перемены погоды. Как ждут, когда заживает рана, оставленная не ножом, а чем-то куда более глубоким.
Дом стоял на окраине Тэраса. Маленький, каменный, с просевшим крыльцом и печью, которая дымила, если ветер дул с востока. Но он был наш. Мой и отца.
Роланд нашёл его через каких-то своих знакомых, помог с бумагами, дал денег. Сказал, что так надо. Что мне нужно тихое место. Что море лечит.
Наверное, он был прав. Море действительно лечило. Просто не от того, от чего я надеялась.
Первые месяцы были самыми трудными.
Я просыпалась среди ночи и не понимала, где нахожусь. Тянулась рукой в пустоту, искала его — но рядом была только холодная простыня. Потом лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит прибой. И в этом шуме мне слышался его голос. Не слова. Просто интонация. Та самая, с которой он говорил: «Ты моя».
И от этого становилось ещё тоскливее.
Я не плакала. За все месяцы — ни разу. Ни когда выходила из машины на побережье. Ни когда распаковывала вещи. Ни когда поняла, что оставила в Ниамате ту, прежнюю себя.
Слёзы просто не приходили. Будто внутри что-то пересохло. Будто я разучилась.
И это было страшнее любых рыданий.
Роланд и Лианна побыли с нами какое-то время.
Они сделали для меня всё, что могли. Нашли дом. Помогли с деньгами. Посидели со мной в те первые, самые пустые недели, когда я не могла есть, не могла спать, не могла говорить. Роланд шутил, как всегда. Лианна молчала, как всегда. И оба смотрели на меня так, будто я могла рассыпаться в любой момент.
Возможно, так и было.
А потом они вернулись в столицу. Роланд сказал, что им нужно обратно. Не потому, что хотели. А потому, что, как он выразился, «у этого психа совсем крышу снесёт, если я не вернусь». Он говорил о Диаманте. И в его голосе, под привычной насмешкой, я слышала то, что он не договаривал: он всё ещё любил его. Как брата. Как друга. Как человека, которого не бросают, даже когда он сам себя разрушает.
Я не стала спорить.
Проводила их до машины. Лианна плакала, обнимая меня. Роланд курил и смотрел на море. Потом потрепал меня по волосам, как ребёнка, и сказал:
— Если что — приезжай. Дверь всегда открыта. Ну, или окно. Ты же у нас по окнам мастерица.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время.
Они уехали. Я осталась.
Вдвоём с отцом.
Мы жили тихо. Он чинил крыльцо. Я варила кофе. Он читал газеты, которые привозил из города. Я возилась в маленьком саду, который так и не вырос. По вечерам мы сидели у печи, и он рассказывал о Колтрейне — сказки, легенды, просто интересные истории.
Я слушала. Иногда — улыбалась. Иногда — просто смотрела в огонь.
Он никогда не говорил о Диаманте. Знал, что не нужно. И я была благодарна ему за это. Потому что если бы он спросил о нём — мне пришлось бы соврать.
А врать отцу я не хотела.
Те двое, что ехали за нами во второй машине, в столицу так и не вернулись.
Тибор и Гаральт числились дезертирами. Оба понимали, что за это полагается, и оба рассудили, что королевский гнев переживёт их отсутствие легче, чем их присутствие. Сарай на улице кожевников они с отцом сняли в первый же месяц. К осени у них стояла очередь: кому замок починить, кому клинок наточить, кому подогнать ножны по руке. Отец говорил, что в мастерской отдыхает: там никто не спрашивает, чей ты отец и почему у твоей дочери живёт кот с королевским именем.
Тибор женился в конце лета. Невеста приехала из-под Бьорна с двумя сундуками и с тёщей; свадьбу играли во дворе мастерской, на вертеле крутился целый баран, а Гаральт, который до того в рот не брал, к полуночи плясал с метлой. Тибор поднимал тост за тостом и каждый раз начинал одинаково: «Моя жена», будто до сих пор не мог поверить.
Иногда они приезжали к нам — пропахшие железом и маслом, с гостинцами вроде нового точильного камня. Тибор называл меня леди нарочно, чтобы позлить. Гаральт садился у печи, долго молчал, потом спрашивал, не нужно ли чего по хозяйству, и чинил, не дожидаясь ответа.
Про Диаманта при мне они не заговаривали. Только раз Гаральт обмолвился, что в столице, слышно, всё по-прежнему, и тут же замолчал. Я не стала спрашивать. Мне было легче не знать.
Я не смогла отпустить.
Это не было навязчивой мыслью. Не было болью, от которой невозможно дышать. Нет. Это было что-то тихое, как шум прибоя. Оно всегда было где-то рядом. В запахе дождя. В скрипе половиц. В том, как снег ложился на ветки.
Я не ждала его. Но и не забывала. Я просто жила. И каждый день помнила.
Помнила, как он улыбался, когда думал, что я не вижу. Как он пел у костра. Как его пальцы касались струн, а потом — моей шеи. Как он трахал меня так, что я забывала собственное имя. Как он, уже после, лежал рядом и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
Я помнила всё. И это никуда не уходило.
Но я жила.
Он снился мне.
Не часто. Раз в месяц. Иногда — реже. Но каждый раз это было так ярко, так осязаемо, что, просыпаясь, я не сразу понимала, где нахожусь. Его руки. Его голос. Его запах. Всё это возвращалось, как прилив. И отступало, оставляя после себя мокрый след.
Той зимой, под Новый год, я сидела у окна и смотрела, как падает снег.
Он был густым, тяжёлым, будто небо решило вывалить на землю всё, что копило годами. Дом дышал теплом. Печь потрескивала. Где-то в соседней комнате тикали часы.
Отца не было. Он уехал накануне, сказал, что вернётся до бури. Но буря пришла раньше. Я не тревожилась. Он был осторожен. И дороги пока что были проходимыми.
Просто сидела, укутавшись в плед, и слушала, как за окном воет ветер.
В такие вечера особенно остро чувствовалось одиночество. Не то, которое пугает. А то, которое напоминает: у тебя есть прошлое. И оно не отпускает.
Я налила себе чаю. Он был горячим, терпким, с привкусом мяты. Я пила медленно, глядя, как снежинки бьются в стекло, как ветер раскачивает голые ветви, как сугробы растут у крыльца. Где-то вдалеке, наверное в порту, гудел корабль. Низкий, протяжный звук, похожий на стон. И в этом стоне было что-то до боли знакомое.
Я не хотела думать о нём. Но, как всегда, не могла не думать. Снова и снова я вспоминала те вечера. В Рокуэлле. В Морвене. В лагере во время войны. Боль. Страсть. Любовь. И в этой памяти было столько тепла, что оно обжигало сильнее холода.
Я поставила чашку на подоконник. Подошла к печи, подбросила дров. Огонь вспыхнул, загудел, и по комнате разлился жёлтый, дрожащий свет. Я села на пол, ближе к теплу, обхватила колени. Кот, спавший на кресле, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, потом снова зажмурился.
За окном темнело. Буря набирала силу.
А я сидела и слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как тикают часы. И не знала, что эта ночь изменит всё. Не знала, что он уже в пути. Не знала, что снег не остановит его. Не знала, что через несколько часов я услышу скрип тормозов. И выйду на крыльцо. И увижу его.
Но до этого ещё было время.
А пока — только снег. И я. И тишина, которую я научилась переносить.
2
Я готовила ужин.
Ничего сложного: овощи, немного мяса, хлеб, который ещё вчера привёз отец. Нож мерно стучал по доске, и этот звук был почти уютным. За окном уже окончательно стемнело, и снег валил так, что не видно было ни дороги, ни пейзажа вокруг. Только белая, дрожащая стена, в которой изредка мелькали тени деревьев.
Я включила телевизор.
Он стоял на кухне, на полке у окна. Экран мигнул, засветился, и по комнате поплыл негромкий голос диктора. Передавали погоду. Снова. Уже третий раз за вечер.
«…снежная буря усиливается. В ближайшие часы дороги будут заметены. Движение на восточных трассах будет закрыто. Водителям рекомендуется оставаться дома и не выезжать за пределы населённых пунктов…»
Я вытерла руки полотенцем, подошла к окну. Снег не просто падал. Он летел как сумасшедший, застилая всё. Ветер то стихал, то налетал с новой силой, и тогда стекло дрожало, как живое.
Я поёжилась. В такие вечера особенно остро чувствуется, что дом — это не просто стены. Это то, что отделяет тебя от белого, воющего небытия.
Телефон зазвонил.
Я вздрогнула. Потом усмехнулась — сама над собой. В этом доме, в этой тишине любой резкий звук казался событием.
— Да, — сказала я, прижав трубку к уху.
— Сильвана.
Отец. Голос глухой, с лёгким треском помех. Где-то рядом с ним шумел ветер.
— Ты где? — спросила я.
— В городе. Точнее, собирался выехать, а дорога уже встала. Вон, даже связь перебивается.
— Ты успеешь?
— Нет. — Он помолчал. — Я у Гаральта, в мастерской. Пережду бурю. Завтра с утра попробую вернуться.
Я выдохнула. Облегчение. И лёгкий укол одиночества.
— Хорошо, — сказала я. — Только не вздумай ехать ночью.
— Не вздумаю. — Он хмыкнул. — Я слишком стар, чтобы застревать в сугробе.
— Ты не старый.
— Знаю. Но осторожный.
Я улыбнулась. Он всегда так говорил, когда хотел меня успокоить.
— Дом в порядке? — спросил он.
— Да. Топлю печь. Ужин готовлю. Кот дрыхнет.
— Кот — умный.
— А я — нет?
— Ты — моя дочь. Поэтому точно не глупая. Просто иногда слишком смелая.
— Это комплимент?
— Это предупреждение. — В его голосе слышалась улыбка. — Не выходи из дома. Буря сильная. И если свет вырубится — не пугайся, свечи в верхнем ящике.
— Я помню.
— Вот и славно.
— И скажи Гаральту, чтобы не доставал настойку, — добавила я. — Я помню, чем это кончилось на свадьбе Тибора.
— Он уже достал, — вздохнул отец. — Но я держусь.
Мы помолчали. Слышно было, как за его спиной воет ветер, как хлопает какая-то дверь.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже, — ответила я.
Он отключился.
Я ещё несколько секунд стояла, прижимая телефон к уху, хотя там уже шли гудки. Потом медленно опустила руку и оглядела кухню.
Тёплая. Тихонько булькал суп на плите. Телевизор всё ещё говорил о погоде. Кот спал, свернувшись клубком.
Я была одна. И эта мысль не была горькой, но и не была сладкой. Просто факт. Как снег за окном. Как ночь, которая наступила слишком быстро.
Я выключила телевизор. Налила себе ещё чаю. Подошла к окну.
Там, за стеклом, бушевала белая стихия. Снег уже не падал — он летел, кружил, застилал всё. Дорога исчезла. Только сугробы, которые росли на глазах.
Дом скрипел. Старое дерево, осевшее под порывом ветра. Я провела ладонью по стеклу — оно было ледяное. Там, за окном, ничего. Только снег. Только тьма. Только белая, слепая ярость зимы.
Я прошла по дому, проверила замки. Больше по привычке, чем из страха. Здесь, на окраине, редко случались беды. Но отец всегда говорил: «Запертая дверь — это не трусость. Это уважение к собственному покою».
Я улыбнулась, вспомнив.
В гостиной было тепло. Печь гудела, как живая. Я подбросила ещё дров, посмотрела, как пламя лижет тёмные поленья. Кот проснулся, спрыгнул с кресла, потёрся о ногу. Я наклонилась, погладила. Он замурлыкал, как маленький моторчик.
— Ну что, — сказала я, — будем ждать.
Он не ответил. Только прищурился.
Я устроилась в кресле у печи, укуталась в плед. Взяла книгу, но читать не стала. Просто сидела, слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как снег бьётся в окна.
Тишина не была пустой. Она была полной. Полной прошлого, воспоминаний, того, что я так и не смогла отпустить.
Часы тикали. Снег всё усиливался. И где-то глубоко, под рёбрами, росло смутное, беспричинное предчувствие. Такое, какое бывает перед грозой. Или перед чьим-то появлением. Похожее на то, что возникло в Колтрейне, в то утро, когда меня захватили люди Диаманта. Я тут же отогнала эту мысль.
Я не знала, чего жду.
Но ночь обещала быть долгой.
3
Я услышала его раньше, чем увидела.
Звук мотора. Низкий, злой, как рык зверя, пробирающийся сквозь вой бури. Он был чужой для этого места. Громкий. Резкий. Наглый для этой тишины, в которой я научилась жить.
Я остановилась у печи, не донеся полено до огня. Рука повисла в воздухе. Пальцы сжали дерево так, что кора впилась в ладонь. Сердце сжалось, а потом стукнуло — быстро, неровно, будто почуяло то, во что я не позволяла себе верить.
Нет.
Я не думала. Не смела. Но тело уже знало. Оно всегда знало раньше меня.
Скрип тормозов.
Короткий, визгливый, с металлическим воем. Так резко может остановиться только тот, кто не привык ждать. Кто не боится ни снега, ни тьмы, ни чужого покоя.
Я поднялась. Полено выпало из руки и стукнуло о пол — глухо, как удар сердца. Кот, дремавший в кресле, вскочил, прижал уши и метнулся под стол. Я не стала его успокаивать.
Медленно, как во сне, я подошла к двери. Отодвинула засов. Холодный воздух ударил в лицо, и снег ворвался внутрь, как белый дым. Он обжёг щёки, ресницы, горло. Я вдохнула — и не почувствовала холода.
Потому что уже знала, кого увижу.
Во дворе было светло от снега.
И в этой белой, дрожащей пелене стоял он.
Машина — чёрная, низкая, как хищник, припавший к земле, — ещё дымилась паром. Фары резали ночь, высвечивая кружащие снежинки. Дверца была распахнута. А он уже шёл ко мне.
Диамант.
Он выходил из бури, как порождение самой зимы. Высокий. Собранный. Снег путался в его чёрных волосах, оседал на плечах, на ресницах. Он был в том самом чёрном пальто, которое я помнила, с тёмным шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Ни перчаток. Ни шапки. Как будто холод не имел над ним власти.
Ярко-голубые глаза — те самые, от которых я когда-то не могла отвести взгляд, — смотрели прямо. Без смущения. Без вины. С той самой холодной, порочной красотой, которую невозможно было ни забыть, ни простить.
Идеальные черты лица, точёные скулы, губы, изогнутые в лёгкой усмешке.
Он был такой же, как всегда. Слишком красивый. Слишком уверенный. Слишком… свой.
Он остановился в шаге.
— Привет, — сказал он.
Просто.
Будто мы расстались вчера. Будто не было этих восьми месяцев. Будто он не выгонял меня. Будто я не уезжала. Будто ничего не случилось.
Я не могла пошевелиться. Смотрела на него, как смотрят на видение. Сердце частило. Несмотря на морозную свежесть, стало нечем дышать. Всё, что я похоронила за это время, поднималось разом — злость, боль, голод, тоска. Они вскипали во мне, как лава, и я не знала, что сделаю раньше: ударю его или разрыдаюсь.
Он смотрел на меня. Тем самым взглядом. Ленивым, цепким, с прищуром человека, который знает, что ему рады. Даже если в это не верят.
— На улице холодно, — произнёс он, не дождавшись ответа.
Я молчала.
— Но я так и быть разрешаю тебе зайти внутрь. — В голосе его была знакомая до мурашек насмешка. — И не говори, что не скучала. По глазам вижу, скучала.
Он шагнул вперёд. Толкнул меня плечом — не грубо, но так, что я качнулась. И вошёл в дом. Просто. Как будто имел на это право. Как будто этот дом был его.
Я осталась стоять в дверях. Снег залетал внутрь, ледяными крупинками касался лица, но я не чувствовала холода. Внутри всё кипело. Шок. Злость. И то самое, невысказанное, что я так долго пыталась задавить.
Он здесь. После всего. Без предупреждения. Без объяснений. Без единого «прости». И ведёт себя так, будто не прошло ни дня.
— Закрой дверь, — донеслось изнутри. — Или хочешь, чтобы дом замело?
Я сглотнула. Руки дрожали. Не от холода. От него. От его присутствия. От того, как легко он вошёл в мою жизнь — и как легко она, оказывается, снова ему подчинилась.
Я медленно закрыла дверь. Задвинула засов. И шагнула внутрь.
4
Колени тряслись, голова шла кругом. Я держалась за стену, чтобы не потерять равновесие — не от холода, от него. От того, как легко он вошёл в мой дом. В мою жизнь. В меня.
Он уже стоял посреди кухни, как хозяин, который вернулся после долгой отлучки и теперь оценивает, не развалилось ли всё без него. Снег таял на его пальто, оставляя на полу тёмные капли. Он не спеша оглядывался — по-хозяйски, лениво, с той самой усмешкой, от которой у меня в груди всё закипало. Скинул пальто и не глядя бросил его на кресло.
— Мило, — сказал он. — Уютно. Печка. Кот. Прямо идиллия.
Кот, будто поняв, что говорят о нём, высунул нос из-под стола и тут же спрятался обратно.
Я сжала кулаки.
— Зачем ты здесь? — спросила я.
Он не ответил. Вместо этого подошёл к плите, заглянул в кастрюлю.
— Овощи, — протянул он. — Мясо. Хлеб. Идеальный ужин для примерной домохозяйки. Только вот беда — домохозяйка у нас, как выяснилось, с норовом.
— Ты не имеешь права…
— А как же. — Он потянулся, снял крышку, вдохнул. — Я голоден. Дорога была долгой. Снег, буря, ни одного приличного трактира. Пришлось ехать к тебе.
— Пришлось? — Я шагнула к нему. — Ты приехал, потому что тебе пришлось?!
— Ну, — он пожал плечами, — не потому же, что соскучился.
— Тогда уезжай, — сказала я. — Прямо сейчас. Садись в свою машину и уезжай.
— В бурю? — Он приподнял бровь. — Как негостеприимно.
— Мне плевать на гостеприимство.
— А на меня?
— Особенно на тебя.
Он усмехнулся.
— Врёшь, — сказал он. — Если бы тебе было плевать, ты бы уже вытолкала меня за дверь. Точнее, попыталась. Но ты стоишь и смотришь. И злишься. А это значит только одно.
— И что же?
— Ты всё ещё моя.
Я задыхалась.
— Я не твоя! — выкрикнула я. — Я давно не твоя! Я уехала! Ты сам меня выгнал!
— Я не выгонял. Я отправил тебя в Морвен.
— Под охраной! Как преступницу!
— Как женщину, которая не умеет сидеть на месте. — Он пожал плечами. — И, как видишь, я был прав. Ты даже до Морвена не доехала.
— Потому что не хотела!
— А я не хотел, чтобы ты уезжала совсем. — В его голосе, впервые за вечер, прорезалось что-то похожее на серьёзность. — Но ты снова всё сделала по-своему. Ну сколько можно?
Я смотрела на него. Внутри всё бушевало. Он говорил так, будто это я была виновата. Будто это я сбежала. Будто это я сломала всё.
— Ты не имел права, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ни тогда. Ни сейчас. Ты выбросил меня, как вещь. Как игрушку, которая надоела. И это уже не в первый раз.
— Я не выбрасывал.
— А как это называется? — Я шагнула к нему. — «Мне никто не нужен»? «Завтра ты уедешь»? Это не выбрасывание?
— Это была защита, — он не отвёл взгляда.
— Защита? — Я рассмеялась. Зло. Нервно. — Ты защищал меня, отсылая прочь? Или себя?
Он молчал.
— От чего ты бежал, Диамант? — продолжила я. — От меня? От того, что я видела тебя сломленным? От того, что я нужна тебе?
— Я не бежал.
— Ты бежал. И бежишь до сих пор. Только теперь тебе некуда.
Он смотрел на меня.
В его глазах, под слоем холода, что-то дрогнуло. Но он не ответил. Просто подошёл к столу, рухнул на стул, закурил. Так, будто этот ужин, этот дом, этот вечер — всё было устроено ради него. Будто я ждала его всё это время, чтобы теперь подать на стол.
— Можешь накладывать, — сказал он, откидываясь на спинку. — И не забудь вино. Если, конечно, у тебя есть что-нибудь, кроме кислятины.
Я не выдержала.
Бросилась на него. Всё, что копилось месяцами — гнев, боль, одиночество, невысказанные слова, — рванулось наружу. Я ударила его. Кулаком. В грудь. Потом ещё. Ещё. Я била как сумасшедшая, не разбирая куда.
— Садист! — кричала я. — Насильник! Ненавижу! Ненавижу тебя!
Он не оттолкнул. Только перехватил мои запястья, сжал, удерживая. Хватка была крепкой, но не грубой. Он не давал мне вырваться, но и не причинял боли. Просто держал. И смотрел. И в этом взгляде, спокойном, как ледяная вода, было что-то, отчего я выдохлась быстрее, чем от собственных ударов.
— Ненавижу, — повторила я, уже тише.
— Знаю. — Он чуть сжал мои руки. — Но ты всё ещё здесь. И, судя по глазам, рада меня видеть.
— Ты ошибаешься.
— Я никогда не ошибаюсь.
Я рванулась. Он не отпустил. Только притянул ближе, так, что мои кулаки упёрлись ему в грудь. Я почувствовала его запах — мороз, кожа, его одеколон. И от этого голова пошла кругом.
— Пусти, — шепнула я.
— Нет. — Он смотрел на меня в упор. — Сначала посмотри на меня.
— Я смотрю.
— Нет. Ты злишься. А я хочу, чтобы ты увидела.
— Что?
— Что я здесь. Что я приехал. Что ты не одна.
Я стояла, не шевелясь. Внутри всё дрожало. Его лицо было так близко, что я видела, как снежинка тает на его реснице. Как блестят его глаза. Как приоткрыты губы, те самые, которые я столько раз целовала.
— Ты придурок, — выдохнула я.
— Знаю. — Он улыбнулся. — Поэтому и приехал.
Он отпустил мои руки. Медленно. Будто нехотя. Я осталась стоять, всё ещё сжав кулаки, но уже не бросалась. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что чувствую. Злость не ушла. Она всё ещё кипела под кожей. Но где-то под ней, как подземная река, текла та самая запретная радость, которую я не могла признать.
Он здесь. После всего.
— Если ты наконец закончила меня бить, — сказал он, — давай поужинаем и поговорим.
Я не ответила.
— Ты пугаешь кота, — добавил он. — И заставляешь меня голодать.
Я смотрела на него. Он улыбался.
И я поняла, что проиграла.
5
Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на него.
Он сидел за моим столом, в моём доме, с таким видом, будто все эти месяцы я только и делала, что ждала его к ужину. Злость всё ещё кипела во мне, но я понимала: спорить бесполезно. Он не уедет. Не в эту бурю. Не сейчас. Он приехал, и теперь его не выставишь, как надоедливого гостя.
— Надеюсь, ты подавишься, — сказала я, направляясь к плите.
— Какая забота, — отозвался он. — Ты всегда умела выражать чувства.
Я с грохотом поставила тарелки на стол. Он даже не вздрогнул. Только откинулся на спинку стула, наблюдая за мной с той самой ленивой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Мясо у тебя, смотрю, подгорело, — заметил он. — Впрочем, я не удивлён. Ты всегда была вспыльчивой. Даже еда боится твоего характера.
— Заткнись.
— А хлеб чёрствый? — Он приподнял бровь. — Или ты его специально для меня берегла?
— Я вообще не для тебя готовила.
— А для кого? — Он обвёл кухню взглядом. — Для кота?
Я резко обернулась.
— Для отца, — сказала я. — Если тебе так интересно. Он должен был вернуться сегодня, но остался в городе из-за бури.
— А, — Диамант кивнул, будто это всё объясняло. — Значит, ужин на двоих, и я занял его место. Очень кстати. Правда, боюсь, он не обрадуется.
— Ничего не кстати. Ты вообще не должен был здесь быть.
— И тем не менее, — он развёл руками, — я здесь. Сижу. Жду еды. Как старый друг семьи.
— Ты не друг.
— А кто? — Он ухмыльнулся. — Родственник?
Я задохнулась от возмущения.
— Ты…
В этот момент кот, до того тихо сидевший под столом, вдруг прыгнул.
Прямо на меня. Взлетел по ноге, по спине и устроился на плече, вцепившись когтями в воротник.
— Диамант, прекрати! — выкрикнула я.
Кот не шевельнулся.
А вот человек за столом поперхнулся.
Я обернулась. Он смотрел на меня. Секунда. Другая. А потом — захохотал. Громко. Открыто. Так, как смеялся редко, — по-настоящему, не сдерживаясь. Его плечи тряслись, голова откинулась, и в этом смехе было столько всего — удивление, восторг, какая-то безумная радость, — что я на мгновение забыла о злости.
— Ты назвала кота в мою честь? — выдохнул он, не переставая смеяться.
— Нет!
— Назвала! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ты назвала кота Диамантом!
— Это просто совпадение!
— Совпадение? — Он заржал ещё громче. — Ты живёшь с котом, которого зовёшь моим именем! Ну, Сильвана, это даже для тебя слишком!
Я чувствовала, как горят щёки.

