Неизбежность. Книга 3. Возрождение

Кассандра Лэйтс

Неизбежность. Книга 3. Возрождение

Глава 1

Неизбежность. Книга 3. Возрождение.

И на каждой стене виден свет колеи

Мы ложимся как хворост под колëса любви

Наутилус Помпилиус "Колëса Любви"

Глава 1.

Стеклянный Кокон

«Он остался с пустотой. Она — с ошейником на шее и чужими детьми на руках. Оба потеряли. Оба выжили. Пока.»

Диамант

1

Колтрейн. Рокуэлл. Четыре месяца спустя.

Стук в дверь вырвал меня из вязкого транса — густого, как свернувшаяся на полу кровь. Я замер, так и не додумав мысль. Какой инструмент взять. Какой нерв задеть, чтобы она наконец сломалась и дала хоть что-то. Хоть секунду настоящего.

— Простите, милорд. Срочные вести из Леброна.

Голос за дверью — приглушённый, торопливый. Холод подземелья лизал шею, забирался под расстёгнутый ворот рубашки. Раньше я его не замечал. Он был частью этого места, как и всё остальное: сырой камень, бурые потёки на кандалах, кислый привкус чужого страха.

Я обернулся. Она стояла на коленях — там, где я её оставил. Восемнадцать, может, меньше. Тонкая, как тростинка, которую можно переломить двумя пальцами. В синеватом свете факелов кожа казалась полупрозрачной — я различал вены на висках, на горле, на запястьях, стянутых верёвкой. Тёмные спутанные волосы падали на лицо, но не скрывали глаз. В них плескался тот самый ужас, который я видел сотни раз. И поверх него — жалкий, едва тлеющий огонёк надежды.

— Секунду, дорогая.

Слова вышли гладкие, пустые. «Дорогая» — ни тепла, ни яда. Привычная маска. Я носил её так долго, что уже не помнил собственного лица. Вдохнул. Сырой воздух наполнил лёгкие, как болотная вода.

— Войдите.

Дверь застонала. В пыточную шагнул гонец — молодой, запыхавшийся, с пылью дальних дорог на плаще. Он поклонился, едва не ткнувшись лбом в щель между каменными плитами, и протянул письмо.

— От главного министра Леброна, ваше высочество.

Что за глупая привычка до сих пор слать гонцов, когда связь прекрасно работает. Традиции, мать их. Ладно, гонец, так гонец.

Печать тёплая от его ладони. Шершавый воск вдавился в пальцы. Гонец отступил и замер, глядя в пол. Очередной дрожащий, готовый рухнуть на колени от одного моего взгляда. Я коллекционировал таких, как другие — монеты. С той же мертвящей скукой.

Печать хрустнула. Я развернул лист. Мир остановился.

«Его Величество король Лагерт скончался на рассвете третьего дня. По завещанию и согласно древнему закону престол переходит к вам, наследнику и правителю двух королевств. Вам надлежит прибыть в Леброн для коронации в ближайшие сроки. Да хранит вас Небо, ваше величество».

Бумага дрожала в пальцах. Едва заметно. Но я чувствовал. Отец мёртв. Король Лагерт больше не дышит. Его холодные оловянные глаза — те самые, что я видел четыре месяца назад, — закрыты навсегда. А я — король. Правитель двух королевств. Власть безраздельная, абсолютная — всё, к чему я шёл через кровь, ложь и чужую боль.

Триумф должен был затопить меня с головой. Я ждал его. Жадно. Голодно. Не пришёл. Внутри — пустота. Знакомая, как собственное дыхание. Бездонная, как колодец во дворе замка, куда я мальчишкой бросал камни и никогда не слышал всплеска.

Когда-то власть и чужое тело давали иллюзию наполненности. На ночь. На несколько часов. Когда-то одна женщина задержалась в моей постели на недели — и я пил её, как вино. Её стоны, слёзы, дрожь подо мной. Пил — и не мог напиться…

Нет. Я поклялся не произносить её имя даже в мыслях. Теперь хватает пары часов. Дольше — невыносимо. Влажные губы, выгнутые спины, пальцы, цепляющиеся за мои плечи, — всё сливается в один тошнотворный хор. Я кончаю — и они становятся мне отвратительны.

Взгляд вернулся к девушке. Пальцы у неё тонкие, белые — она сжимала подол платья. В глазах — мольба. Не о пощаде. О чуде. Я мог бы сломать её за десять минут. Может, за пять. Сначала боль — точная, на грани выносимого. Потом нежность — внезапная, как удар. Контраст, от которого рвётся рассудок. Потом мои руки на её горле, губы у уха, тёмный шёпот — и она сама подастся навстречу. Сама раздвинет ноги. Сама будет просить. Они всегда просят. Я в этом совершенен.

Но. Как же я устал. Устал от игры. От ролей. От вечной необходимости доказывать — себе, им, пустоте внутри, — что я сильнее. Жёстче. Что я вообще что-то чувствую.

Тишина давила на барабанные перепонки.

Взмахом руки я отпустил гонца и шагнул к девушке. Присел на корточки, так что наши глаза оказались на одном уровне. Вблизи видно: у неё дрожали не только руки — губы, ресницы, даже зрачки метались, как у загнанного зверя. Колдовство. Её обвиняли в колдовстве. До чего же глупы мои подданные. Суеверие Колтрейна — как плесень на этих стенах: сколько ни скобли, прорастает снова.

— Как тебя зовут?

Я спросил тихо, почти шёпотом. Так я обычно говорил перед тем, как причинить боль. Она вздрогнула всем телом.

— Э-Элиана.

Голос треснул, как сухая ветка.

— Элиана, — повторил я.

Красивое имя. Я его не запомню. Слишком много было имён — они давно превратились в белый шум за стеной. Желание играть ушло. Испарилось, как вода с раскалённого железа. В голове — другое: отец в гробу, корона, дорога в Леброн. И ещё — Амаранта. Сегодня я скажу ей о разводе. Но об этом позже.

— Ты не колдунья, — сказал я ровно, глядя ей в глаза. — Ты просто девушка, которая оказалась не в том месте. Не в то время.

Я поднялся. Подошёл к столу — массивному, дубовому, с пятнами, которые не отмывались годами. Схватил ручку. Писал быстро, зло, вдавливая ручку в бумагу, будто хотел проткнуть стол насквозь.

— Ты свободна.

Протянул лист. Она взяла — наши пальцы соприкоснулись. Её кожа ледяная. Моя — не теплее.

— Это гарантирует безопасность. Уходи. И забудь это место.

Элиана смотрела на меня несколько ударов сердца. Потом медленно поднялась. Ноги не держали — пошатнулась, схватилась за стену. Но устояла. Дрожь сменилась другой — не страх, а облегчение, накатывающее волнами и выбивающее воздух из лёгких.

— С-спасибо, ваше высочество.

Она пошла к двери и не оглянулась. Умная девочка.

Я подошёл к узкому окну — каменной бойнице, сквозь которую сочился серый, больной свет. Внизу — крепостной двор, грязь, солдаты. Дальше — поля, леса, туман. А за горизонтом — Леброн. Трон. Корона. Новая жизнь. Я так долго этого ждал. И вот дождался. Радости не было. Была тяжесть. Корона, которую я ещё не надел, уже давила на плечи — свинцовая, вросшая в кости.

Я скомкал письмо и швырнул в угол. Оно упало в лужу и начало темнеть, впитывая воду. Я расправил плечи. Вдохнул. И впервые за годы почувствовал не голод, не азарт, не похоть — усталость. Глубокую, тектоническую. Усталость от маски, приросшей к коже, к мышцам, к черепу.

— Пора, — сказал я вслух.

Голос прозвучал глухо, без убеждённости.

— Пора стать тем, кем я должен быть.

Факел за спиной трещал, плевал искрами.

— Королём.

Но даже произнося это слово, я знал: маска не снимется. Пустота не заполнится. Круг не разомкнётся — потому что я сам и есть этот круг.

2

Дверь покоев Амаранты ударилась о стену — глухо, как крышка гроба, опущенная раньше срока. Я не стучал. Никогда не стучал. Замок давно признал моё право входить без приглашения, и петли не смели скрипеть. Она стояла у окна — тёмный силуэт в раме умирающего света. Последние лучи сочились сквозь витраж, окрашивая каменный пол бурыми пятнами, похожими на старую кровь. Золотое платье облегало её так плотно, что казалось не тканью, а расплавленным металлом, застывшим прямо на коже. Когда-то эти линии манили. Теперь я видел лишь искусную упаковку, в которой нечего разворачивать.

Она обернулась на звук шагов и пошла навстречу, приподняв подол, чтобы не запутаться в тяжёлых складках. Грация. Отточенная, почти звериная. Но — почти. Как у зверя, выросшего в клетке: движения правильные, а инстинкт мёртв.

— Милорд, вы наконец решили почтить меня своим присутствием.

В усмешке пряталась надежда. Тонкая, хрупкая, как ледяная плёнка на луже — наступи, и хрустнет.

Амаранта была красива. Той выхолощенной, породистой красотой, что при дворе ценится на вес золота и стоит примерно столько же: высокие скулы, тонкий нос, губы, созданные для коронационных поцелуев и для лжи, которую можно шептать, не размыкая их до конца. Волосы цвета тёмного мёда убраны в сложную конструкцию из шпилек и перламутровых гребней, но несколько прядей выбились и легли вдоль шеи, обнажая уязвимость, которую она так старательно замуровывала. В каждом жесте — расчёт. В каждом взгляде — партия, разыгранная против меня. Неплохо для воспитанницы монастырских стен. Но недостаточно.

В первые недели брака она оказалась неожиданно яростной в постели. Настолько, что почти заинтриговала. Почти отвлекла. На несколько дней. Я помнил её первый взгляд — голодный, дерзкий, точно она решила приручить меня собственным телом. Помнил ночи, когда она раскрывалась подо мной исступлённо, впивалась ногтями в лопатки, оставляя багровые борозды, стискивала бёдрами мои бёдра, будто хотела вплавиться, срастись, сделать разделение невозможным. Её дыхание срывалось в хрип. Пот блестел в ложбинке между грудей. Она стонала — не для меня, для себя, запрокинув голову, обнажив горло. И на одно тошнотворно честное мгновение мне казалось, что я чувствую что-то большее, чем трение плоти о плоть.

Но я слишком быстро добился покорности. И тут же остыл. Игра закончилась прежде, чем началась. Забавно, как стремительно гаснет азарт, когда добыча падает к ногам, не заставив тебя даже вспотеть.

Она бросилась ко мне. Распахнула руки, прижалась всем телом, вдавилась лицом в мою грудь. Я почувствовал запах — тяжёлый удар жасмина и сандала, смешанный с теплом её кожи и сладковатой горечью пудры. В первые дни этот аромат поднимал кровь. Теперь давил на горло, как мягкие пальцы удавки. Запах ловушки — приторной, липкой, из которой я давно вырвался.

Я отстранил её. Мягко, но с той неумолимостью, с какой отодвигают заслонку на печной трубе, — без злости, без усилия, просто потому что пора. Её тело замерло на секунду, не веря в отказ, затем обмякло, потеряв хищную упругость.

— Отец умер, — произнёс я, глядя ей в глаза. Ровно. Будто сообщал о перемене ветра.

Она вздрогнула. Отступила на шаг. Маска безупречной леди пошла трещиной — мелкой, но заметной, как на старом фарфоре. В глазах мелькнуло что-то живое, неуместное — сочувствие, пробившееся сквозь камень, как сорная трава сквозь могильную плиту.

— О, Диамант… — Она потянулась к моей щеке. — Прими мои соболезнования. Я знаю, как много он значил…

— Не стоит соболезновать тому, кто не чувствует утраты. Нихрена он не значил.

Я перебил её холодно, с лёгкой издёвкой, как перебивают ребёнка, сказавшего глупость за взрослым столом. Достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло и на мгновение выхватило из полумрака два лица: её — сведённое болью, моё — неподвижное, как камень.

— Он был королём. Отцом. Тираном. Теперь его нет. — Затяжка. Дым вышел изо рта медленно, лениво. — Для меня ничего не изменилось.

Я наблюдал, как её лицо проходит сквозь стадии — недоумение, боль, отчаяние, — точно проявляющаяся фотография, на которой вместо портрета обнаруживается натюрморт с битой посудой.

— Мы разводимся, — произнёс я, стряхивая пепел в серебряную пепельницу на столике у двери. — Наша совместная жизнь не представляет для меня интереса. Никогда не представляла. Это было очевидно с первого дня, Амаранта. Просто ты предпочитала не замечать.

Её лицо побледнело — стало почти прозрачным, восковым, как у покойницы, которую ещё не успели обрядить. Губы дрожали.

— Что?.. — прошептала она. — Диамант, ты не можешь так… После всего, что было между нами…

— Было? — Я приподнял бровь. — Что именно было? Брак по расчёту. Несколько ночей, которые ты пыталась превратить в нечто значимое. Ты была хорошей женой — послушной, красивой, удобной. Но этого мало, чтобы удержать меня. Ты и сама это понимала. Просто не хотела произнести вслух.

— Ты не можешь просто отказаться от меня! — Голос дрогнул, сломался. Слёзы блеснули в уголках глаз. — Я твоя жена! Я люблю тебя! Всегда любила! Разве этого недостаточно?

Она шагнула ко мне, схватила за руку — пальцы впились в ткань рукава с силой утопающей, вцепившейся в край лодки. Я не шевелился. Смотрел сверху вниз на эту красивую женщину, вдруг ставшую невыносимо жалкой в своей обнажённой искренности. Её слёзы, её мольбы вызывали во мне лишь скуку — густую, вязкую, как стылый воск.

— Любовь? — Я усмехнулся и выпустил дым ей в лицо. Медленно. Прицельно. Сизое облако окутало её черты, на миг превратив в призрак, потом рассеялось, обнажив мокрое, разбитое лицо. — Ты путаешь любовь с зависимостью, дорогая. Ты привязалась ко мне, потому что я — наследник трона. Потому что я красив. Потому что я сделал тебя женщиной. Раздвинул тебе ноги. Научил кричать. Дал почувствовать собственное тело. И ты приняла благодарность за любовь.

Я наклонился к ней, почти коснувшись губами уха.

— Но ты никогда не знала меня настоящего. И тебе это было не нужно. Как и мне — ты.

Она отдёрнула руку. Отшатнулась, прижала ладони к лицу. Плечи тряслись — мелко, беспомощно. Беззвучный плач. Он громче любого крика и оттого — скучнее.

— Значит, всё, что между нами было… для тебя ничего не значило? — прошептала она сквозь мокрые пальцы. — Ни одна ночь? Ни одно слово?

Я молчал. Смотрел на её дрожащие плечи, на тёмные пятна туши, расползающиеся по тыльной стороне ладоней. Где-то глубоко — не в сердце, а в том месте, где сердце должно было быть, — шевелилась усталость. Тупая, свинцовая. От этой игры, от её слёз, от необходимости произносить очевидное вслух. Когда я женился на ней, то помимо Леброна и Колтрейна хотел корону Тэраса. Больше не хочу. А значит, Амаранта — балласт. Мёртвый груз, который нужно сбросить, пока он не утянул на дно.

— Ничего, — ответил я наконец.

Потушил сигарету о край пепельницы. Пепел осыпался на пальцы — тёплый и мёртвый.

— Прости, если это ранит. Но лучше правда сейчас, чем иллюзии до гроба. Наша связь всегда была формальностью. Печать на бумаге. Обряд без содержания.

Она подняла на меня глаза. Мокрые, воспалённые, с лопнувшими капиллярами у самой радужки — и всё равно в них горело что-то невыносимое. Надежда. Тупая, звериная, цепляющаяся за жизнь. От такой хочется отвернуться, как от раны.

— А если я уеду с тобой? — Голос дрогнул, но не сломался. — Если поеду в Леброн? Я буду рядом. Буду делать всё, что ты скажешь. Всё, что захочешь. Я могу быть…

— Нет.

Слово ударило, как пощёчина. Я отсёк фразу на полувдохе, и она захлебнулась собственным голосом.

— В Леброне мне не нужна жена. Мне не нужен никто. Ничьё тело под боком, ничьё дыхание в темноте. Я не собираюсь волочить за собой чужие чувства, как цепи. Это бессмысленно.

Амаранта замерла. Слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручьями — два неровных потёка от глаз до подбородка, как трещины в фарфоровой маске. Она отступила к окну, прижалась лопатками к стене. Ткань платья шуршала по холодному камню.

— Ты чудовище, — выдохнула она. Губы дрожали, но голос становился низким, почти спокойным. Так звучит отчаяние, перешедшее в ненависть. — Холодное. Бесчувственное. Чудовище.

Я не спорил. Я был с ней согласен. Пожал плечами. Окинул взглядом её искажённое болью лицо — припухшие веки, следы слёз на скулах — и направился к двери. Паркет скрипел под каблуками.

— Прощай, Амаранта, — произнёс я, сжимая холодную бронзовую ручку. — Найди того, кто сумеет дать тебе то, чего не дал я. Кого-то, кого трогают слёзы и мольбы. Меня — нет.

Дверь закрылась с глухим, плотным щелчком. В коридоре пахло свечным воском и сыростью. Тишина — густая, монастырская. Лишь где-то за поворотом шелестели юбки придворных дам и слышались торопливые шаги прислуги, мягкие, как шорох крысиных лап.

За окном расстилался сад. Снег почти сошёл, обнажив землю — чёрную, набухшую влагой, пахнущую гнилью и прелой листвой. Голые деревья стояли неподвижно, растопырив ветви, как обугленные кости. Серое небо давило — низкое, без единого просвета, словно кто-то натянул над Рокуэллом грязную холстину. Весна на подходе, но пока это выглядело не как рождение, а как вскрытие могилы.

В голове было пусто и чисто, как в комнате после выноса мебели. Только одна мысль — ясная, острая, как осколок:

Наконец-то свободен.

3

Поздним вечером я стоял на балконе, глядя в никуда. Ветер бил в лицо — мокрый, солёный, пахнущий болотной гнилью и мёрзлым камнем. Он сдирал с кожи всё: тепло, мысли, остатки притворства. Я почти не замечал холода. Как и многого другого в последние четыре месяца. Мысли были далеко — за горизонтом, за морем, там, где ждала корона. Коронация. Отъезд из Колтрейна. Наконец-то я оставлю эту ханжескую страну, пропитанную елеем и ложью. Оставлю всех — с их фальшивыми улыбками, показной преданностью и клятвами, которые воняли гнилью ещё до того, как слетали с губ.

Я сделал шаг вперёд. Руки на перила. Внизу, во дворе, суетились слуги — маленькие тёмные фигурки, похожие на жуков. Зажигали фонари: крохотные жёлтые точки в сгущающейся синеве, заблудившиеся искры, не знающие, что уже мертвы. Где-то лаяла собака. Скрипели ворота. Обычные звуки, которые скоро станут лишь эхом. Сейчас они только подчёркивали пустоту внутри — ту, в которой гулко, как в склепе, отдавался каждый удар сердца.

Сильвана. Опять. Я пытался выгнать её — из головы, из крови, из-под рёбер. Сотни раз. Четыре месяца она жила во мне, как заноза, загнанная под ноготь, и с каждым днём уходила глубже, туда, где нерв. Ничто не помогало. Ни женщины, чьи имена я не запоминал, — податливые тела, горячие рты, стоны, от которых не оставалось ничего, кроме кислого привкуса пустоты. Я брал их жёстко, молча, с закрытыми глазами и каждый раз искал в чужом дыхании её запах. Не находил. Ни абсент, от которого немел язык, ни прочие развлечения, когда-то казавшиеся смыслом, — ничто не могло вытеснить её.

Я помню её глаза. Спокойные. Почти просветлённые — так смотрят люди, принявшие приговор. Она сказала: «Я люблю тебя» — и это было сказано не для меня. Для себя. Как молитва. Как отпущение грехов. Три слова, от которых у меня подломились колени, хотя я стоял ровно. Три слова, выбившие почву из-под ног и оставившие лишь холод и животный, сосущий страх, что поселяется в костях.

Я отверг это. Растоптал. Убедил себя, что так будет лучше — для неё, для меня, для порядка вещей, выстроенного по кирпичику. «Это было для её же блага», — повторял я, и фраза звучала фальшиво, как заученная реплика в плохом спектакле. Внутри всё сжималось от осознания, что я убеждаю себя в том, во что не верю.

Плащ не помогал. Я закутался плотнее, но настоящий холод шёл изнутри — из груди, оттуда, где что-то упорно сопротивлялось моей железной логике. Что-то живое, тёплое, непокорное. Оно пульсировало тупой болью, как сломанная кость, которую неправильно срастили.

Снова и снова — то утро. Её фигура у лимузина. Светлое пальто. Тонкие пальцы на ручке двери. Как она не обернулась. Как растворилась в салоне — бесшумно, окончательно, словно её и не было.

Я убеждал себя: правильно. Любовь — слабость. Привязанность делает уязвимым. Я не могу позволить себе быть уязвимым. Но почему тогда её слова до сих пор звучат в голове — не эхом, а высеченные на кости? Почему я вижу не её слёзы, а её спокойствие? Тихое. Непоколебимое. Словно она знала что-то, недоступное мне. Это спокойствие было сильнее всех моих аргументов. Оно не спорило, не умоляло. Просто было — как скала, о которую разбивалась вся моя философия.

Пальцы крепче впились в перила. Металл под ними — ледяной, чужой, мёртвый. Внизу кто-то засмеялся, и звук поднялся вверх, как дым, — чья-то лёгкая, беззаботная жизнь. Когда-то мы с Сильваной тоже смеялись. Сидели на крыше этого самого замка, и я рассказывал ей непристойные истории, разъяснял философию гедонизма и порока, а она слушала, и в её глазах плясали звёзды — или мне так казалось. Мне было весело. Легко. Хорошо. А теперь — тяжесть. Свинцовая, неподъёмная, давящая на плечи, на грудь, на горло. Невидимая цепь, звенья которой впивались в рёбра при каждом вдохе.

Я надеялся, что время сотрёт. Что расстояние размоет контуры. Но образ стал только чётче — как шрам, который не бледнеет, а темнеет, наливается багровым. Каждый раз, закрывая глаза, я видел её улыбку. Слышал голос — низкий, чуть хриплый, с этой её манерой тянуть гласные. Чувствовал тепло её ладони на своей щеке — такое живое, такое настоящее, что становилось физически больно. Тело помнило то, что разум пытался забыть: изгиб её спины под моими руками, вкус кожи на шее, то, как она выдыхала моё имя, запрокинув голову, и всё переставало существовать.

Иногда я ловил себя на мысли: хочу с ней поговорить. Объяснить… что? Что не хотел ранить? Что всё было не так просто? Что я сам не понимал, что делаю? Что я глупый мальчишка, который испугался? Я отталкивал эту мысль, как раскалённый уголь. Всё, что мог, — сказал. Просить прощения не собираюсь. Не за это. Не перед ней. И вообще. Ей без меня хорошо. Некому бить и насиловать.

Ветер усилился, заставляя скрипеть сухие ветви. По двору несло обрывки бумаги, мёртвые листья — жалкие останки чьих-то забытых планов. Я смотрел на эту суету и думал: может, всё дело в том, что я слишком долго пытался быть камнем? Слишком долго отрицал то, что делает нас людьми? Но в моём положении — нельзя иначе. Этому меня учили с детства. Другого я не знаю. Другого мне не дали.

Корона ждала в Леброне. Власть. Признание. Всё, к чему я стремился, — там, за морем. Я так этого хотел. Так ждал. Но сейчас, стоя здесь, в холоде и сумраке, на балконе, пропахшем сыростью и старым камнем, я вдруг понял: я заплатил слишком много. Цена оказалась не в деньгах, не в союзниках. Она — в потерянной части себя. В той, что умела чувствовать. Надеяться. Любить.

Глаза закрылись сами. Её лицо. Улыбка. Взгляд. Голос, который говорит: «Я люблю тебя». И впервые за четыре месяца я не гнал это воспоминание. Просто стоял и позволял себе помнить. Позволял чувствовать. Хотя бы сейчас, когда никто не видел, когда темнота укрывала, как саван. В этом мгновении я — не наследник престола, не будущий король — просто человек. Уязвимый. Растерянный. С душой, изодранной собственными решениями, как плоть — ржавым железом.

«Скоро Леброн, — сказал я себе, глядя в небо. Звёзды казались холодными, далёкими, равнодушными — такими же, каким я пытался быть. — Скоро корона. И, может быть, я наконец забуду. Власть, ответственность, дела — всё вытеснит. Да. Конечно, забуду».

Но что-то внутри — тёмное, тихое, неистребимое — шептало: ни корона, ни трон, ни вся власть мира не спасут. Не от неё. Не от того, что я потерял. И, возможно, самое страшное — не потеря. А то, что я сам это выбрал. Своими руками. Осознание жгло, и я не знал, смогу ли когда-нибудь с этим жить.

Сильвана

1

Новый день. Но для кого? Бледный свет сочился сквозь тучи — не солнце, а его труп, раздутый и гниющий за пеленой облаков. Ветер знал обо мне больше, чем я сама. «Ты сломалась, — шептал он, забираясь под кожу, — и не знаешь, как собрать осколки».

Я проснулась от скрежета — будто ногти скребли по стеклу, медленно, настойчиво, с наслаждением. Ранняя весна висела за окном мёртвой декорацией: свинцовое небо, чёрные скелеты деревьев, лужи, в которых отражалась только пустота. Я сидела на краю кровати. Долго. Потом поднялась — рывками, как марионетка с перетёртыми нитями. Колени хрустнули. Ступни коснулись ледяного пола, и холод прошил до позвоночника, но не разбудил. Ничто уже не будило.

Тело стало свинцовым мешком, который приходилось волочить на себе: сколько ни спи, усталость не уходила, а прорастала глубже — в кости, в сухожилия, в самую сердцевину. Энергия вытекла давно. Осталась оболочка. Тёплая, мягкая, бесполезная.

Я подошла к окну. Прижала ладонь к стеклу — холод впитался в кожу, пополз по венам к локтю, к плечу, к груди. За стеклом раскинулся мир, который больше не был моим. Чужой воздух. Чужой свет. Чужие звуки. Всё слишком живое, слишком яркое для того, что от меня осталось. Я застряла в щели между мирами: ни здесь, ни там. Ни живая, ни мёртвая. Тень, скользящая по стенам чужого дома. На стекле остался влажный отпечаток ладони. Он таял, пока я смотрела, — медленно, с краёв, как всё, что я когда-либо держала.