
Полная версия:
Алиенист
– То есть вы собираетесь устроить им собеседование здесь? – спросил я, когда мы прошли через смотровую, ускользнув через черный ход от шумного внимания семейств в вестибюле, и оказались в Институтском дворике.
– Честно говоря, я не собирался проводить с ними никаких собеседований, – ответил Крайцлер, поглубже вдохнув морозный воздух. – Куда разумнее предоставить это детям Абрахама Цвейга. А я проверю результаты. Но помните, Мур, – ни слова о нашем деле, пока я не сочту этих людей подходящими для участия в следствии.
Пока мы были в Институте, погода переменилась – пошел легкий снежок, что явно пришлось по душе нескольким юным подопечным Крайцлера, одетым в простую серо-синюю форму, сводившую к минимуму неизбежные в иных обстоятельствах разногласия, возникающие между детьми, принадлежащими к разным общественным классам. «Студенты» носились по дворику, ловя пролетающие снежинки. Заметив Крайцлера, каждый счел своим долгом подбежать и радостно, однако почтительно приветствовать своего доктора. Ласло улыбался в ответ и расспрашивал их об успехах в школе и отношениях с учителями. Несколько ребят посмелее тут же принялись откровенно делиться мыслями касательно внешнего вида некоторых учителей, а также испускаемых ими ароматов, за что были немедленно удостоены замечания, впрочем, не слишком строгого. Покинув дворик и оказавшись в мрачных пределах первого этажа, я еще какое-то время слышал их радостные крики, эхом отдававшиеся в стенах, и думал о том, насколько близки недавно были многие из них к тому, чтобы разделить участь Джорджио Санторелли. Разум мой все чаще обращался к предстоявшему нам делу.
Темный и сырой коридор вел к операционной, очень длинному помещению, в отличие от коридора – сухому и теплому, благодаря газовому камину, шипевшему в углу. Стены были оштукатурены и выбелены, вдоль каждой тянулись ряды белых шкафчиков, за стеклянными дверцами которых блистали ужасного вида инструменты. Над ними располагались белые полочки с целой коллекцией устрашающих экспонатов: правдоподобно раскрашенных гипсовых слепков человеческих и обезьяньих голов с частично вскрытыми черепными коробками, выставлявшими на всеобщее обозрение положение мозга. Многие лица были искажены в предсмертной агонии. Модели эти делили пространство с настоящими мозгами, некогда принадлежавшими разнообразным существам, а ныне погруженными в стеклянные сосуды с формальдегидом. Все свободные стены были покрыты схемами строения нервных систем человека и животных. В центре комнаты высились два стальных операционных стола, снабженных специальными стоками, – они шли от середины ложа к ногам так, чтобы любая жидкость свободно устремлялась в емкости на полу. На каждом столе различались грубые очертания человеческих тел, затянутых стерильными простынями. От них отчетливо веяло разложением и землей.
Рядом стояли двое мужчин в шерстяных костюмах-тройках. У того, что был повыше ростом, костюм был скромен, но в модную клетку, у второго, пониже, – просто черный, без изысков. Лиц я толком не разглядел – электрические лампы над столами, висевшие между нами, светили безжалостно.
– Джентльмены, – произнес Ласло, направляясь прямо к ним, – я доктор Крайцлер. Надеюсь, не заставил вас долго ждать.
– Что вы, доктор, – ответил высокий, пожимая протянутую руку. Наклонившись, он шагнул в свет и я смог разглядеть его лицо, отличавшееся довольно красивыми семитскими чертами: ярко выраженный нос, твердый взгляд карих глаз и шапка курчавых волос. У того, что пониже, глазки оказались маленькими, а потное лицо мясистым, к тому же он начинал лысеть. На взгляд, обоим было лет по тридцать.
– Я – сержант Маркус Айзексон, – сказал высокий, – а это мой брат, Люциус.
Низкий протянул руку и произнес с нажимом:
– Детектив-сержант Люциус Айзексон, доктор. – И затем чуть слышно, в сторону: – Не делай так больше. Ты же обещал.
Маркус закатил глаза и, попытавшись непринужденно нам улыбнуться, так же вполголоса бросил в сторону:
– Ну и что? Что я такого сделал?
– Не надо всем представлять меня своим братом, – настойчиво прошипел Люциус.
– Джентльмены, – сказал Крайцлер, слегка сбитый с толку этой комической перебранкой. – Позвольте представить вам моего друга, Джона Скайлера Мура. – Я пожал руки обоим братьям, после чего Крайцлер продолжил: – Уполномоченный Рузвельт крайне лестно отзывался о ваших талантах и предположил, что, возможно, вы сможете оказать некоторую помощь в моих… изысканиях, скажем так. Поскольку вы фактически работаете на стыке двух профессий, каждая из которых так или иначе затрагивает предмет моих исследований…
– Понимаю, – сказал Маркус, – криминалистика и судебная медицина.
– … То прежде всего, позвольте поинтересоваться… – продолжил Крайцлер, но тут Маркус внезапно его перебил:
– Если вы насчет имен, доктор, то тут во всем виноваты наши родители. По приезде в Америку их так волновало, чтобы дети в школе не пали жертвой антиеврейских настроений…
– Нам еще повезло, – влез Люциус. – Нашу сестру вообще назвали Корделией.
– Понимаете, – продолжал Маркус, – они учили английский по пьесам Шекспира. Я родился, когда они только начали с «Юлия Цезаря». Годом позже они его еще не дочитали, и тут на свет появился мой брат. А вот сестра задержалась на два года, им удалось продвинуться, и она угодила под «Короля Лира»…
– Я не сомневаюсь, джентльмены, что все это крайне любопытно и познавательно, – слегка ошарашенно сказал Крайцлер, поднимая бровь и награждая братьев своим характерным хищным взглядом, – но вообще-то я лишь собирался поинтересоваться, что привело вас к нынешним профессиям и каким образом вы оказались на полицейской службе?
Люциус тяжело вздохнул и, закатив глаза, все так же театрально пробормотал:
– Никому нет дела до наших имен, Маркус. Я тебя предупреждал.
Маркус при этих словах почему-то заметно побагровел и решительно обратился к Крайцлеру с нарочитой серьезностью человека, в ходе собеседования вдруг осознавшего, что первое знакомство с нанимателем складывается совсем не так, как следовало бы:
– Извините нас, доктор, но и тут дело в наших родителях. Я понимаю, возможно, это не слишком интересная тема, однако мать очень хотела, чтобы я стал юристом, а мой брат… детектив-сержант – врачом. Но из этого ничего не вышло. В детстве мы зачитывались романами Уилки Коллинза, так что уже к колледжу твердо решили стать детективами.
– Поначалу нам очень пригодились навыки в медицине и в юриспруденции, – перехватил инициативу Люциус, – но затем так вышло, что мы устроились к Пинкертону[12]. Это произошло как раз перед тем, как комиссар Рузвельт пришел в Управление, и у нас появился шанс официально устроиться в полицию. Я полагаю, вы должны быть наслышаны о его принципах подбора кадров – они несколько… необычны.
Я понял, о чем он, и позже взял на себя труд объяснить это Ласло. Теодор не только подверг деятельность всех служащих Управления, в первую очередь – офицеров и детективов, тщательной проверке, что вынудило многих от греха подальше уйти в отставку, но и принялся нанимать на работу необычных сотрудников, рассчитывая таким образом потеснить с постов клику Томаса Бёрнса и таких участковых, как «Весельчак» Уильямс и «Большой Билл» Девери. Особые надежды Теодор возлагал в этом на евреев, принимая их на службу в первую очередь – он считал их людьми исключительной честности и отваги, именуя, дословно, «маккавейскими воинами правосудия». Братья Айзексоны наглядно отражали результаты трудов Теодора, хотя и воинами их – по крайней мере, при первой встрече – язык назвать не поворачивался.
– Я так понял, – отважился сменить тему детства Люциус, – что вам необходима помощь с эксгумацией? – И он показал на операционные столы.
Крайцлер внимательно на него посмотрел.
– А почему вы решили, что именно с эксгумацией?
– Так ведь запах, доктор. Его ни с чем не спутаешь. Да и положение тел указывает на то, что их извлекли из могил, а не подобрали где-то в переулке.
Ответ Крайцлеру понравился, он даже как будто просветлел.
– Да, детектив-сержант, вы абсолютно правы. – Ласло подошел к столам и откинул покрывала.
Запах сразу многократно усилился, и его дополнил далекий от приятного вид двух маленьких скелетов. Один был наряжен в полусгнивший черный костюм, на втором красовалось ветхое, некогда белое платьице. Отдельные кости по-прежнему плотно сидели в суставах, другие лежали сами по себе, на черепах виднелись остатки волос, на пальцах по-прежнему росли ногти, все они были перепачканы землей. Я собрал всю волю в кулак и вынудил себя не отворачиваться: похоже, такова моя судьба, следует понемногу приучать себя к подобным зрелищам. Но гримасы черепов, казалось, кричавших нам о неестественной смерти их несчастных маленьких владельцев, были таковы, что я долго не продержался.
Лица же братьев Айзексонов, напротив, не выразили ничего, кроме зачарованности этим видом. Маркус и Люциус подошли к столам и теперь внимали словам Ласло:
– Брат и сестра, Бенджамин и София Цвейг. Убиты. Тела были найдены…
– … в водонапорной башне, – продолжил за него Маркус. – Три года назад. Дело до сих пор официально не закрыто.
Это замечание также очень понравилось Крайцлеру.
– Вон там, – сказал он, показывая на небольшой белый столик с кипами документов и газетных вырезок, – вы найдете всю информацию об этом деле, которую мне удалось собрать. Я бы хотел, чтобы вы осмотрели и изучили тела. Все это довольно срочно, так что вам придется разобраться с этим до вечера. В полдвенадцатого я буду у Дельмонико – встретимся там. В обмен на полученную от вас информацию со своей стороны обещаю славный ужин.
Энтузиазм Маркуса Айзексона на мгновение сменился некоторым удивлением:
– Ужин вовсе необязателен, доктор, если это официальное задание. Хотя, разумеется, мы будем весьма признательны.
Попытка Маркуса вытянуть какую-то информацию, судя по всему, развеселила Крайцлера, и он, улыбнувшись, кивнул:
– Стало быть, до вечера.
Айзексоны немедленно погрузились в материалы дела – да так рьяно, что, похоже, не заметили, как мы их покинули. Поднявшись наверх, я надел пальто, оставленное в кабинете, и тут обратил внимание на крайне заинтригованный взгляд моего друга.
– У них, несомненно, идиосинкразия друг на друга, – сказал он, провожая меня к выходу. – Но у меня такое ощущение, что дело свое они знают. Впрочем… посмотрим. Кстати, Мур! У вас ведь есть приличный наряд на вечер?
– На вечер? – переспросил я, натягивая кепи и перчатки.
– Опера, друг мой, – торжественно провозгласил он. – Кандидат Рузвельта на должность связного будет у меня дома к семи.
– И кто же он?
– Ни малейшего представления. – Ласло пожал плечами. – Но кем бы он ни оказался, роль связного крайне ответственна. Я думаю взять этого человека с нами в оперу и посмотреть на его поведение. Это вообще очень неплохая проверка для любого, к тому же бог знает, когда нам выдастся следующая возможность так отдохнуть. Возьмем мою ложу в «Метрополитэн». Морель будет петь Риголетто. Это нам более чем подойдет.
– Разумеется, – с удовольствием согласился я. – И, кстати, насчет проверок – кто поет дочь горбуна?
Крайцлер отступил от меня с легким отвращением на лице:
– Господи, Мур, мне как-нибудь нужно будет детальнее расспросить вас о детстве. Эта ваша неодолимая сексуальная мания…
– Но я всего лишь спросил, кто поет партию дочери горбуна!
– Хорошо, хорошо! Фрэнсис Савилль, «ногастая», как вы изволите выражаться.
– Раз так, – ответил я, направляясь по ступеням к коляске Крайцлера, – приличный наряд отыщется. – С моей точки зрения, можно было взять Нелли Мелбу, Лиллиан Нордику и всех остальных смазливых четырехзвездочных примадонн «Метрополитэн» и, как выразился бы Стиви Таггарт, «снять штаны и побегать». Но поистине прекрасная девушка с приличным голосом превращала меня в покорную овцу оперной клаки. – Я буду у вас в семь, – сказал я.
– Замечательно, – нахмурился Крайцлер. – Жду не дождусь. Сайрус! Отвези мистера Мура на Вашингтон-сквер.
Все краткое путешествие назад через весь город я провел в размышлениях о необычности и вместе с тем необычайной привлекательности манеры Крайцлера вести расследование убийства – опера, ужин у Дельмонико… Увы, развлечениям предстояло немного подождать: выйдя из коляски у дверей своего дома, я обнаружил крайне взбудораженную Сару Говард.
Глава 8
Сара не обратила на мое приветствие никакого внимания.
– Это ведь коляска доктора Крайцлера, правда? – воскликнула она. – А это его человек. Мы можем их взять?
– Взять куда? – не понял я, параллельно наблюдая за своей бабушкой, внимательно и беспокойно подглядывавшей за нами из окна гостиной. – Сара, что происходит?
– Сержант Коннор и еще один человек, Кейси, сегодня утром ходили беседовать с семьей Санторелли. Вернувшись, они сообщили, что ничего выяснить не удалось, но я заметила на манжете Коннора свежую кровь. Я точно знаю, у них там что-то случилось, и я хочу выяснить, что именно.
Говоря это, она даже не смотрела на меня – знала, как я на все это отреагирую.
– Секретарши обычно в такую глушь не забредают, не находишь? – спросил я. Сара не ответила, но у нее в глазах отразилось такое искреннее разочарование и безысходность, что я не нашел ничего лучшего, как распахнуть дверцу коляски. – Что скажешь, Сайрус? – спросил я. – Ты не против немного помочь нам с мисс Говард?
– Не против, – пожал плечами тот. – Но я должен быть в Институте к окончанию собеседований.
– Будешь. Забирайся, Сара, и, кстати, познакомься с мистером Сайрусом Монтроузом.
Настроение Сары из свирепого в мгновение ока сделалось цветуще-счастливым – обычная для нее трансформация.
– Бывают минуты, Джон, – сказала она, устраиваясь в салоне, – когда я всерьез думаю, что все эти годы жестоко ошибалась в тебе.
Она энергично потрясла протянутую для рукопожатия лапу Сайруса и уселась рядом со мной, заботливо накинув нам на ноги теплый полог. Крикнув Сайрусу адрес где-то на Мотт-стрит, она довольно хлопнула в ладоши, и коляска тронулась.
Немного найдется в Нью-Йорке женщин, способных вот так вот запросто и с удовольствием, будто на увеселительную прогулку, отправиться в одну из самых страшных и отвратительных дыр Нижнего Ист-Сайда. Но авантюрный дух Сары всегда одерживал верх над благоразумием. К тому же она была знакома с районом, который нам предстояло посетить: едва она окончила колледж, ее отцу пришла в голову идея дополнить свежеприобретенное образование дочери незаменимым опытом жизни в местах, отличных от Райнклиффа (где располагался особняк Говардов) и Грамерси-парка. Так что она быстренько облачилась в белую накрахмаленную блузу, унылую черную юбку и совершенно немыслимое канотье, в каковом наряде провела целое лето, помогая приходящей медсестре на Десятом участке. За это время насмотрелась она всякого – по крайней мере, что́ Нижний Ист-Сайд может предложить человеку, она теперь знала. Но того, что нам предстояло узреть сегодня, ей прежде видеть не доводилось.
Санторелли жили в дворовых трущобах, в паре кварталов от Канал-стрит. Трущобы эти были официально объявлены вне закона еще в 1894-м, но уложение не имело обратного хода, и многие здания прекрасно досуществовали до наших дней с минимальными усовершенствованиями. Достаточно было сказать, что парадный корпус потемнел от времени, был весь изъеден гнилью и наводил ужас. Лачуги за ним (обычное явление в трущобах), занимавшие весь двор и не допускавшие в квартал ни света, ни воздуха, выглядели еще страшнее. Внешне здание мало чем отличалось от сотен ему подобных по всему городу. Остановившись перед ним, мы увидели вездесущие бочки, наполненные пеплом и гниющими отходами. Они украшали парадную лестницу, всю в потеках мочи. Возле околачивалась группа немытых мужчин в тряпье и обносках, совершенно неотличимых друг от друга. Они пили и смеялись, но, завидев нашу коляску и Сайруса на облучке, замолчали. Мы с Сарой сошли на мостовую.
– Не отходи далеко, Сайрус, – сказал я, стараясь скрыть дрожь.
– Конечно, мистер Мур, – ответил он, поглаживая рукоятку бича. Другой рукой он залез в карман шинели. – Может, вам следует взять с собой вот это? – Он протянул мне пару медных кастетов.
– Хм… – проворчал я, изучая их. – Не думаю, что это необходимо. – Но затем я оставил притворство. – Все равно я не умею с ними обращаться.
– Скорее, Джон, – бросила Сара, и мы ступили на лестницу.
– Эй, слышь? – Один из этого сброда ухватил меня за рукав. – А ты в курсе, что у тебя на козлах настоящий сапог?
– Быть того не может, – ответил я, аккуратно проводя Сару сквозь чуть ли не глазом заметную вонь, исходившую от немытых тел оборванцев.
– Натуральный сапог, черный, как задница ниггера! – нарочито изумился другой бродяга.
– Удивительно, – поразился я вместе с ним, с облегчением констатировав, что Сара уже внутри. Перед тем как я устремился за ней, человек снова схватил меня за рукав.
– Слышь, а ты часом не очередной фараон, а? – спросил он с угрозой.
– Исключено, – ответил я. – Фараонов с детства презираю.
Бродяга молча кивнул. Насколько я понял, мне было позволено войти.
Чтобы попасть на задворки, необходимо было сперва миновать угольно-черную тьму коридора парадного корпуса: то еще приключение. Сара шла первой, мы оба старались не касаться загаженных стен, но к отсутствию света привыкнуть не удалось. Я вздрогнул, когда Сара обо что-то запнулась; а еще сильнее меня затрясло, когда это что-то взвыло.
– Господи, Джон, – внезапно сказала Сара, – это же младенец.
Я по-прежнему ни черта не видел, но зато почувствовал запах – действительно, младенец, несчастное забытое существо, наверняка барахтавшееся в собственных экскрементах.
– Мы должны помочь ему, – решительно сказала Сара. При этом я в первую очередь подумал о бродягах на лестнице и даже обернулся. Против падающего снега в проеме виднелись их смутные силуэты – они помахивали дубинками и очень неприятно посмеивались. Вряд ли от них можно было дождаться хоть какой-то помощи, так что я стал проверять все двери в коридоре. Одна оказалась незапертой, я немедленно впихнул внутрь Сару и ввалился следом сам.
Там обнаружились двое: старик и женщина неопределенного возраста. Старьевщики. Они согласились позаботиться о ребенке за полдоллара. Сказали, что младенец принадлежит парочке, которой сейчас нет дома, поскольку обычно они проводят дни и ночи, «втыкаясь морфием и киряя в обжорке за углом». Старик заверил нас, что они с женщиной обязательно поищут, чем накормить несчастного младенца, а заодно и во что его переодеть, – после чего Сара наградила его еще одним долларом. Никто из нас не питал иллюзий относительно качества пищи и чистоты пеленок, ожидавших дитя, равно как и долгой заботы мы не ожидали, но выбор у нас был не слишком велик. Обычное дело в Нью-Йорке – или так, или никак. Наверное, мы просто успокаивали свою совесть.
Уладив закавыку с младенцем, мы наконец добрались до черного хода. Проулок между первым корпусом и вторым был просто загроможден баками, бочками, ведерками и бадейками с мусором и нечистотами, а смердело здесь ужасающе. Сара закрыл нос платком и предложила мне сделать то же самое. Стараясь дышать пореже, мы отыскали вестибюль заднего корпуса. На первом этаже располагались четыре квартиры, где, по первому впечатлению, проживало чудовищное количество народу. Я было попробовал понять, на каком языке они разговаривают между собой, но на восьмом по счету наречии сбился. Ароматная компания германских иммигрантов расположилась с кувшинами пива на лестнице и с видимой неохотой освободила нам дорогу наверх. Даже при этом скудном освещении было заметно, что лестница вымазана чуть ли не в дюйм толщиной чем-то настолько липким и отвратительным, что у меня пропала всякая охота гадать, что это может быть. Хотя германцев вещество, похоже, не смущало.
Квартира Санторелли находилась на втором этаже в самом хвосте коридора: самое темное место во всем здании. На стук нам открыла маленькая, кошмарно худая женщина с ввалившимися глазами – она говорила на сицилийском диалекте. Мое знание итальянского ограничивалось оперой, но Сара знала его неплохо – опять-таки благодаря своей сестринской практике, – так что общий язык мы нашли быстро. Миссис Санторелли вовсе не удивило появление Сары (напротив, мне показалось, она ее ожидала), но мое присутствие ее сильно обеспокоило – она боязливо осведомилась, полицейский я или репортер. Сара, быстро сообразив что к чему, представила меня как своего «ассистента». Миссис Санторелли озадаченно посмотрела сначала на нее, потом на меня, но в результате согласилась впустить нас.
– Сара, – спросил я, когда мы вошли, – ты ее знаешь?
– Нет, но вот она меня, похоже, знает. Странно.
Квартира состояла из двух комнат без окон – их роль играли узкие щели, проделанные в стенах согласно недавним постановлениям о должной вентиляции многоквартирных домов. Санторелли сдавали вторую комнату еще одной сицилийской семье, в результате чего сами вшестером – с отцом, а также четырьмя братьями и сестрами Джорджио – ютились в каморке девять на шестнадцать футов. Закопченные стены ничто не украшало, а два больших ведра по углам предоставляли санитарные удобства. Семейство также владело керосиновой печкой – недорогой разновидности, из тех, что зачастую и кладут конец всем подобным строениям.
На старом грязном матрасе, укутанный во все тряпье, какое только нашлось в квартире, стонала главная причина волнения миссис Санторелли – ее муж. Черт лица было невозможно разобрать из-за многочисленных порезов, кровоподтеков и синяков, лоб блестел испариной. Рядом с его головой валялись окровавленная тряпка и, что казалось вовсе неуместным, – перевязанная пачка денег, на глаз, – несколько сотен долларов. Миссис Санторелли взяла пачку, сунула ее Саре и подтолкнула мою приятельницу к мужу. По высохшему лицу женщины катились слезы.
Так мы вскоре обнаружили причину странного поведения женщины: она решила, что Сара – медсестра. Часом раньше она отправляла своих четырех детей за помощью. Сара вновь проявила чудеса сообразительности и без лишних вопросов занялась несчастным мужем – у того обнаружилась сломанная рука, а все тело покрывали кровоподтеки.
– Джон, – твердо сказала Сара, – отправь Сайруса за бинтами, антисептиками и морфием. И скажи ему, что нам понадобится хороший чистый кусок дерева для шины.
В одно мгновение я выскочил из двери, пронесся мимо ворчавших германцев, пролетел через вонючий проулок и оказался на парадном крыльце первого корпуса. Сайрусу я прокричал распоряжение Сары, тот мгновенно пустил мерина в галоп, но мне на обратном пути один из бродяг грубо преградил дорогу толчком в грудь.
– Погодь минутку, – сказал он. – Зачем тебе все это барахло?
– Мистер Санторелли, – ответил я. – Он тяжело ранен.
Бродяга жестко сплюнул на мостовую.
– Чертовы фараоны! Я тебе так скажу, парень: макаронников я ненавижу, но чертовых фараонов ненавижу еще больше!
Рефрен вновь означал, что путь свободен. Наверху Сара уже успела где-то добыть теплой воды и к тому времени, когда я вернулся, промывала раны мужу Санторелли. Жена по-прежнему невнятно причитала, вскидывая руки к небу и периодически заходясь в плаче.
– Здесь были шесть человек, Джон, – сказала мне Сара, послушав ее несколько минут.
– Шесть? – спросил я. – Ты вроде раньше говорила о двух?
Сара кивком указала на кровать:
– Давай-ка ты мне поможешь немного, а то она опять начнет что-то подозревать.
Присаживаясь, я подумал: неизвестно, что пахнет хуже, грязный матрас или сам мистер Санторелли. Но Сару, похоже, ничего не беспокоило.
– Сюда точно приходили Коннор и Кейси, – сказала она. – Но кроме них, присутствовали еще два человека. И два священника.
– Священники? – переспросил я, забирая у нее горячий компресс. – Какого черта?..
– Один католический, один – неизвестно какой. Она определить затруднилась. Священники принесли деньги. Сказали, что это на похороны Джорджио. Остаток – этого они не сказали, но подразумевали – за молчание. Еще они распорядились не давать согласие на эксгумацию тела, даже если этого потребует полиция, и ни с кем об убийстве не разговаривать, особенно с журналистами.
– Священники? – спросил я снова, без особого рвения промакивая одну из ран Санторелли. – И как же они выглядели?
Сара перевела жене мой вопрос, выслушала и ответила:
– Один низкого роста, с большими седыми бакенбардами – это католик. Второй – худой и в очках.
– Во имя всего святого, что здесь делать священникам? – не унимался я. – И зачем им понадобилось не подпускать полицию? Ты же сказала, что Коннор и Кейси пришли сюда просто поговорить?
– Предположительно.
– В таком случае, что бы тут ни произошло, они в этом замешаны. Отлично. Теодора эта новость порадует. Готов поспорить, скоро в Управлении появится пара свежих вакансий на местах детективов. Но кем были оставшиеся двое?