Проклятие бронзовой лампы

К чести таксиста по имени Абу Овад будет сказано, что при незамедлительном бегстве он руководствовался вовсе не отсутствием мужества.

Дело в том, что он, практически ослепленный, все же разглядел, как к лицу приближается самая настоящая пятифунтовая банкнота. Да, эти деньги вручили ему не самым ортодоксальным способом, но сам факт приклеивания к лицу подразумевал, что отныне и впредь эта купюра принадлежит ему, Абу Оваду, а посему лучше дать деру, покуда пассажир не одумался.

Задержавшись, только чтобы бросить ножницы и отлепить от глаза уголок банкноты, таксист прыгнул за руль и с грохотом умчался прочь, увозя с собою чемоданы, по-прежнему лежавшие на крыше, а заслышав вопль пятидесяти глоток, последовавший за возгласом сэра Генри, Абу Овад совершил еще один безрассудный поступок.

Бросив рулевое колесо на волю Провидения, водитель мартышкой взобрался на крышу автомобиля. Когда он схватился за чемоданы, пятьдесят глоток исторгли предупреждающий рев, но Абу Овад, босоногая фигура на фоне синего египетского неба, не обратил на этот рев никакого внимания.

Первый чемодан был пойман арабом-носильщиком. Второй, придя при этом в неописуемое состояние, приземлился у ног сэра Генри Мерривейла, а третий ударился о стену вокзала и развалился надвое, усыпав мостовую рубашками, носками, туфлями, нижним бельем, туалетными принадлежностями, а также представив вниманию публики экземпляр журнала «Раззл».

– И пусть сыны твои утопнут в сортире! – проверещал Абу Овад, после чего юркнул за руль и чудом избежал лобового столкновения с тележкой молочника.

О последующих пяти минутах лучше умолчать.

Кто-то – быть может, представитель агентства новостей «Аргус инкорпорейтед» – вернул сэру Генри отстриженную часть галстука. Еще кто-то – быть может, репортер «Мьючуал пресс» – вложил ему в руку томик с вырезками. Арабы-носильщики ревностно переупаковали поврежденный чемодан, да с таким рвением, что по меньшей мере одну серебряную расческу и пару золотых запонок с тех пор никто никогда не видел. Оказавшись на платформе номер один, где стоял трехчасовой экспресс до Александрии, великий человек – теперь он чувствовал себя чуть менее скверно – опустил глаза на привлекательную кареглазую девушку в сером дорожном костюме.

– Вы… в норме? – спросила Элен.

– Откровенно говоря, – ответил великий человек, – нет. В любую минуту могу умереть от разрыва сердца. Пощупаете мне пульс?

Девушка послушно выполнила его просьбу.

– Ужасно, – зловеще молвил Г. М. – Чудовищно и гнусно, вот как я себя чувствую. Стоит покинуть эту треклятую страну…

– Так все же вы едете в Александрию? А затем летите в Англию?

– Именно так, милочка.

– Вообще-то, – потупилась девушка, – в турагентстве я просила забронировать место рядом с вашим. Мне нужен совет, сэр Генри, и дать его можете только вы.

– Ну что ж… – с некоторым пренебрежением фыркнул великий человек, глядя, как один из репортеров собирается сделать очередную фотографию, снял шляпу, обнажив крупную лысую голову, и свирепо уставился в пустоту, строя напыщенно-героическую мину, пока не сверкнула вспышка и не сработал затвор фотокамеры, а затем снова сделался похож на человека, пусть и отчасти.

– Так что вы говорили, милочка? – напомнил он.

– Вы, наверное, читали в газетах о смерти профессора Гилрея?

– Угу.

– И о некой бронзовой лампе? – спросила Элен. – Все остальные находки, конечно же, перевезены из гробницы в Каирский музей. Но эту лампу правительство Египта презентовало мне в качестве сувенира.

При гипнотических словах «бронзовая лампа» обступившие их газетчики принялись сужать кольцо.

– Прошу прощения, леди Элен… – обходительно начал представитель «Международного обозрения».

Элен обернулась к ним, по всей очевидности страшась потока вопросов, невероятно вежливых, но в то же время цепких, будто щупальца осьминога. Она старалась сохранять спокойствие, улыбаться и делать вид, будто находится на приятной вечеринке по случаю своего отъезда.

– Простите, джентльмены, – повысила она голос и привстала на цыпочки, словно чтобы ее слова долетели до задних рядов, – но мне больше нечего сказать, честное слово! И поезд отходит с минуты на минуту!

– Времени еще предостаточно, леди Элен! – воспротестовал хор вкрадчивых голосов. – Да, более чем достаточно! Еще одно фото, леди Элен! Вы не могли бы попозировать с бронзовой лампой в руках, и непременно глядя на нее?

– Увы, джентльмены, – вызывающе рассмеялась Элен, – но бронзовая лампа лежит в чемодане!

– Чем вы займетесь по возвращении в Англию, леди Элен?

– Открою Северн-Холл.

– Северн-Холл? Он что, закрыт?

Попятившись к поезду, Элен схватилась за рукоятку двери купе первого класса, близ которой оказалась, и носильщик подобострастно метнулся к ней, стремясь помочь даме войти в вагон. Казалось, Элен весьма обрадовалась смене темы разговора.

– Он закрыт давным-давно! – крикнула она. – Из слуг там только старый Бенсон, наш дворецкий; но, надеюсь, он сумеет организовать нечто вроде…

– Но ваш отец остается в Каире, верно?

– Он прибудет позже!

– Правда ли, леди Элен, что ваш отец настолько болен, что вынужден соблюдать постельный режим?

Под закопченным станционным навесом вдруг повисла тишина, молчание, столь переполненное жадным ожиданием ответа, что стало слышно, как где-то далеко-далеко гудит паровоз.

– Послушайте, джентльмены!

– Да, леди Элен?

– Это предположение – ложь от начала до конца. Поверьте моему слову. Мой… мой отец совершенно здоров, и сейчас за ним присматривает мистер Робертсон.

– То есть за ним необходимо присматривать? – невинно осведомился репортер из «Аргуса».

– Я хотела сказать, что…

– Так он все же болен, леди Элен? И эта информация соответствует действительности?

С глубоким вздохом, словно взвешивая истинное значение каждого слова, девушка обвела репортеров умоляющим взглядом.

– Повторяю, джентльмены, на основании моих слов вы можете рассказать публике, что эта информация вовсе не соответствует действительности. Эти глупые, отвратительные, бессмысленные выдумки о том, что на гробнице – или хотя бы на бронзовой лампе – лежит проклятие… – Она сделала паузу, отдышалась и продолжила: – Можете написать, что по возвращении в Англию мне приятнее всего будет оказаться в Северн-Холле, у себя в комнате, где я поставлю эту бронзовую лампу на каминную полку, а затем напишу… По меньшей мере, постараюсь написать… Правдивый рассказ о нашей экспедиции. Когда я вернусь к себе в комнату…

– Вы никогда не вернетесь в нее, мадемуазель, – донесся с периферии приятный басовитый голос.

Глава третья

За этой фразой последовала пауза. Озадаченные репортеры машинально оборачивались и расступались, пропуская того, кто произнес эти слова, в то время как он плавными движениями пробирался к поезду.

Это был чрезвычайно худощавый мужчина неопределенного возраста – на вид лет сорока, а то и меньше. Довольно высокий, куда выше среднего, он выглядел не таким уж рослым, поскольку сильно сутулился. На голове у него красовалась красная феска с кисточкой, что в прошлом служило признаком турецкого гражданства, но потрепанный костюм европейского покроя, белый галстук и французский акцент, с которым он выговаривал английские слова, были столь же неопределенными, как и цвет его кожи: нечто среднее между белым и коричневым.

Итак, мужчина проскользнул вперед, пригибаясь, уворачиваясь, улыбаясь налево и направо, но возбужденный взгляд его черных глазок был прикован к лицу Элен.

– Кто это сказал? – выкрикнула она, собравшись с духом.

– Я, мадемуазель, – ответил новоприбывший, возникнув прямо у нее перед носом – вернее сказать, над головой – столь внезапно, что Элен отшатнулась, непонимающе уставилась на него и в полной растерянности спросила:

– Вы… журналист из французской газеты?

– Увы, нет, – рассмеялся незнакомец, комично разводя руками. – Такой чести я не удостоен. Я всего лишь бедный ученый, скажем так, смешанных кровей. – Курьезной улыбки как не бывало. В черных глазках сверкнула отчаянная мольба, нашедшая отражение во всем сухощавом теле. Человек простер было руки к Элен, то тут же уронил их, а его голос, мягкий гипнотический бас, что разительно контрастировал с тонкостью шеи, сделался довольно высоким. – И я заклинаю вас, – продолжил человек, – не вывозить эту краденую реликвию из страны.

– Краденую реликвию?! – возопила Элен.

– Да, мадемуазель. Бронзовую лампу.

И снова Элен обвела присутствующих беспомощным взглядом. Она рассердилась так, что на глаза навернулись слезы.

– Позвольте сказать, мистер…

– Алим Бей, к вашим услугам, – подсказал незнакомец. Чуть склонив голову, кончиками пальцев он коснулся лба, а затем груди, и добавил официальным тоном: – Нахарак сайид!

– Нахарак сайид умбарак, – машинально ответила на приветствие Элен, энергично взмахнула рукой и громко продолжила: – Позвольте сказать, Алим Бей, что эта, как вы утверждаете, краденая реликвия подарена мне правительством Египта!

– Простите, – повел плечами Алим Бей, – но разве правительство было вправе ее дарить?

– По-моему, да.

– Очень жаль, – сказал Алим Бей, – но мы не сходимся во мнениях. – Он крепко сжал ладони перед грудью. – Прошу, мадемуазель, поразмыслите над этим. По-вашему, лампа – всего лишь мелочь, но я говорю, что это не так. – И, не давая Элен передышки, разразился неостановимым потоком слов: – При свете этой лампы в черной ночи верховный жрец Амона смотрел на мертвецов и плел свои чары. Тело, насильно извлеченное вами из саркофага, – пламенными жестами он изобразил хищническое осквернение могил, – тело, насильно извлеченное вами даже из деревянного пристанища, принадлежало не простому царю. О нет! Позвольте повторить, что он был верховным жрецом Амона и мастером искусств, выходящих за пределы вашего понимания. И он будет недоволен!

Пока все молчали, вы могли бы досчитать до десяти.

Алим Бей с его жестикуляцией и безумным блеском в направленном на репортеров взгляде излучал столь могучую искренность, что ухмылок на физиономиях как не бывало. Однако, услышав последнюю фразу, представители прессы не сдержали циничных воплей восхищения.

– Погодите, – вмешался человек из «Аргуса». – Вы имеете в виду… магию?

– Настоящую, реальную магию? – уточнил сотрудник «Международного обозрения», в чьих глазах засверкал живейший интерес.

– Интересно, – задумался представитель «Мьючуал пресс», – умел ли тот старикан доставать кроликов из шляпы. Или распиливать женщин надвое. Или проходить сквозь кирпичную стену. Или…

На губах Алима Бея вновь заиграла улыбка, но теперь, в полумраке грязноватого перрона, она выглядела весьма зловеще. Он охотно присоединился ко всеобщему веселью, выглядевшему, надо признать, не очень красиво, а отсмеявшись, дружелюбно добавил:

– Смейтесь на здоровье, месье, но вы вернетесь ко мне. Да-да, через неделю-другую вы вернетесь ко мне…

– Зачем?

– Чтобы извиниться, месье, – развел руками Алим Бей, – когда эта юная леди обратится во прах, будто ее никогда не существовало.

С другой стороны поезда эхом донесся свисток проводника, пронзительный и звонкий. Две-три двери захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел из зенитной пушки «Пом-пом», и хриплый голос возвестил на трех языках с настойчивостью муэдзина:

– Кватр йесафир! Он вотюр! Просьба занять свои места!

Сэр Генри Мерривейл, наблюдавший за этой сценой с царственным молчанием и кислой гримасой на физиономии, впервые подал признаки жизни: крепко схватив Элен за руку, заставил ее войти в вагон, забрался следом и захлопнул дверь, после чего высунул голову в окно, бросил свирепое «Фу-ты ну-ты!» прямо в лицо Алиму Бею и опустился на угловое сиденье, а слегка расстроенная и покрасневшая Элен, оставшись у окна, прослушала выступление хора провожающих:

– До свидания, леди Элен! Доброго пути!

– Спасибо за помощь, леди Элен!

– Не попадитесь в лапы гоблинам, леди Элен!

– И остерегайтесь мумии!

– Говорю же, все это чушь! – крикнула в ответ Элен, вцепившись в бортик опущенного окна и понемногу отдаляясь от сборища репортеров. – И я докажу, докажу, что это так!

– Никогда, – сказал Алим Бей, – она не войдет к себе в комнату. Разве что ее туда внесут.

Эти негромкие слова чудом долетели до ушей Элен. Она бросила последний взгляд на человека в красной феске, обходительного, но полного ненависти, и поезд увез ее прочь. Какое-то время она стояла, держась за оконный бортик, а затем развернулась и села в углу напротив сэра Генри. Кроме них, в купе никого не оказалось.

После сумрачного вокзала солнце казалось особенно ярким. Навалилась тяжелая, жгучая жара, и беспорядочный грохот колес сменился размеренным перестуком. Положив коллекцию вырезок на сиденье, Г. М. внимательно смотрел на спутницу. Та сняла шляпку, сердито тряхнула копной соломенных волос, подстриженных в стиле «боб», обвела купе растерянным взглядом и наконец выпалила:

– Господи! Этот человек, кто он вообще такой?

– Не знаю, милочка, – хмыкнул Г. М. – По всей видимости, беглец из дурдома.

– Обращусь во прах, будто меня никогда не существовало! – Элен сцепила руки. – Какая… Какая глупость!

– Ну конечно, милочка. Надеюсь, вы не принимаете все это слишком близко к сердцу? – Глазки сэра Генри впились ей в лицо.

– Разумеется, нет! – воскликнула Элен, а затем потеряла самообладание и расплакалась.