Курс российской криминологии. Т. 1. Общая часть

1) теологический;

2) философский;

3) политологический;

4) создание криминологических теорий[80].

Помимо этого, О.В. Старков классифицирует направления развития криминологии на следующие виды:

1) антропологическое;

2) социологическое;

3) марксистское[81].

Разобраться в этих классификациях не просто, тем более что некоторые ученые (философы, как тогда называли всех ученых) могут быть причислены одновременно к нескольким этапам развития криминологии. Поэтому, поскольку речь идет о генезисе криминологических знаний здесь будут рассмотрены основные вехи их становления вплоть до того момента, когда криминология была признана как научное направление.

В.В. Лунеев полагает, что самые первые учения о преступности и преступнике связаны с возникновением религий, в которых преобладал общий подход о греховной сущности преступника. Преступник – это безбожник, слуга дьявола и носитель темного зла. Поэтому все причины преступности кроются в греховной сущности того, кто совершает преступление[82]. Подобный подход удивительно долго рассматривался в качестве определяющего и не требующего дополнительных доказательств. В результате как это обычно случается с тем, что не подвергается анализу и критическому осмыслению, вместо развития теологические объяснения преступности привели к массовым злоупотреблениям, гонениям и сжиганию не согласных на кострах в Средние века.

Теологические концепции преступности были первыми криминологическими учениями. Осмысление проблем преступности и преступника происходило в самых различных формах: на языке религии, философии, публицистики, литературы, драматического искусства, художественного творчества. До определенного исторического рубежа таковыми были единственно возможные источники информирования общества о криминальных угрозах, реальных причинах их возникновения и распространения, о долге государства решать соответствующие проблемы[83].

Необходимо признать, что системного исследования о генезисе криминологических знаний до сих не было, причем ни у нас, ни за рубежом. Работа С.М. Иншакова «Зарубежная криминология»[84] в полной мере эту задачу не решает, поскольку в значительной степени посвящена теоретическим подходам к познанию преступности и преступника, сложившимся в XIX–XX вв. Таким образом, полномасштабные научные изыскания о генезисе криминологических знаний еще ждут своего исследователя.

II. Генезис криминологических знаний на Древнем Востоке.

Преступность известна со времен Древнего Египта в XVIII в. до н. э., когда в «Речении Ипусера» были высказаны следующие слова: «Пойдем и будем грабить»[85]. В найденных в городе Шуруппаке Древней Месопотамии текстах, относящихся к XXV в. до н. э. имеются слова: дитя мое, не совершай убийства[86]. Фараон Древнего Египта Хорембех в XXIV в. до н. э. говорил о запрете брать взятки[87].

Законы правителя Вавилона Хаммурапи (1750-е годы до н. э.) начинаются с ответственности за клятвопреступления, лжесвидетельство и за мздоимство судей. В законах говорится о цели их применения – чтобы сильный не притеснял слабого, чтобы была оказана справедливость сироте и вдове, чтобы наказание было соразмерно содеянному, что в то время означало действие принципа «око за око». Если строитель построил не качественный дом и тот обвалился, убив хозяина, то строителя тоже лишали жизни[88].

В законах Ассирии (XV–XI вв. до н. э.) в табл. А и B говорится о таких преступлениях как: богохульство; государственные преступления (измена и мятеж); не надлежащее поведение женщины.

Наказание женщин было жестоким – человек может ударять свою жену, выщипывать ей волосы, бить по ушам, вины его в том нет[89].

В Хеттской державе в законах Табарна Хаттусилиса говорилось об убийствах, совершенных в гневе, и о случайных убийствах. Признавалось право кровной мести. Регламентировалась ответственность за мятеж: если кто воспротивится решению царя, то его дом должен быть превращен в пустошь[90].

В Древнем Иране основные правовые воззрения связаны с Заратуштрой (599–522 гг. до н. э.), проповеди которого легли в основу письменного свода Авеста, комментарии к которому, в свою очередь являются историческими нормативными правовыми документами. В частности, в Сасанидском судебнике (620) составленным Фаррохмардом, сыном Варахрама, жившим во времена правления царя-реформатора Хосрова II Парвиза, говорится о следующих преступлениях: лжесвидетельстве; преступлениях, связанных с отступлением от веры; краже; процессуальных преступлениях (судейском произволе).

Интересно, что в судебнике говорится о конфискации имущества человека, совершившего особо тяжкое преступление[91].

III. Генезис криминологических знаний в Древней Греции и Древнем Риме.

Гесиод в VIII–VII вв. до н. э. прямо говорил, что Зевс все видит и наблюдает, как правосудие блюдется внутри любого государства[92]. Здесь видно сильное влияние теологического направления в генезисе криминологических знаний.

Влияние теологического направления подтверждается в том числе высказываниями Гомера (VIII в. до н. э.), который утверждал, что участь человека предопределена судьбой, перед которой бессильны даже боги, но одновременно с этим говорил, что в рамках предначертанного всегда остается место свободе. Об особенностях теологического подхода будет сказано ниже.

В дальнейшем подходы к преступности и ее составляющим стали приобретать более четкие черты.

Солон (VII в. до н. э.) говорил, что каждый гражданин имеет право вступать в защиту потерпевшего и требовать наказания преступника[93].

Демокрит (V–IV вв. до н. э.) раскрывал механизм предупреждения противоправных деяний, и говорил о воспитании, как главном факторе в этом деле. Угроза наказания, по его мнению, оказывает на человека сдерживающее воздействие, но не может удержать его от соблазна грешить втайне. Демокрит делал вывод, что неправильное противоправное поведение является результатом незнания правильного поведения, которое должно повсеместно распространяться. Ученый проводил параллели между причинами преступлений и отсутствием побуждений к добродетели в силу нравственных и умственных пороков.

Протагор (V в. до н. э.) продолжил развивать идеи Демокрита и среди ученых своего времени наиболее близко подошел к идее специальной и общей превенции, считая, что наказание за совершенное преступление имеет целью прежде всего общее предупредительное воздействие и отвращение от совершения преступлений другими членами общества. Наказание, согласно утверждению Протагора, осуществляется во имя будущего, чтобы не совершал преступлений ни наказываемый, ни другой человек, которому становится известно о примененном наказании.

Лисий (ок. 459–380 гг. до н. э.) одним из первых поставил вопрос о совершении преступления без заранее обдуманного умысла. Он говорил о пагубности бедности для государства, а также об опасности захвата власти олигархией, потому что ее представители стремятся не подчиняться демократии, т. е. большинству[94].

Сократ (469–399 гг. до н. э.) не оставил после себя письменных текстов, но его многочисленные ученики сумели сохранить в последующих записях так называемые парадоксы Сократа (от греч. Παράδοξος – «неожиданный» или «странный», в широком значении – «мнение, которое расходится с общепринятой точкой зрения»). К наиболее известным парадоксам Сократа относятся: никто не желает зла; все желают добра; никто не делает зла по доброй воле; лучше терпеть несправедливость, чем творить ее самому.

При обсуждении вопроса об убийстве Эдипом своего отца Лая Сократ вывел формулу, которая является краеугольным камнем современного судопроизводства – незнание закона не освобождает от ответственности за его несоблюдение.

История смерти Сократа также полна последствий, которые имеют значение для криминологии. Ученик Сократа Гермоген перед судебным процессом пытался образумить учителя, говоря, что невиновность не является гарантией его оправдания. На это Сократ ответил, что, понимая реальное положение дел, он тем не менее примет любой приговор и выполнит решение суда. Как известно последний день перед смертью Сократ провел со своими учениками, и в отличие от них был спокоен. Его ученик Аполлодор передал Сократу чашу с ядом, и тот, попрощавшись с детьми, ее выпил.

Платон был одним из любимых учеников Сократа, хотя едва ли не единственный не пришел к нему перед его казнью, сказавшись больным, чего остальные ученики Сократа никогда ему не простили. В трактате «Законы, или О законодательстве» Платон (428–347 гг. до н. э.) окончательно сформулировал принцип неотвратимости ответственности, который в настоящее время признается фундаментальным для криминологии[95] и всех наук уголовно-правового цикла: «Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой-либо поступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства».

Главной целью уголовного наказания, по мнению Платона, является предупреждение преступлений. Поэтому наказание должно: исправлять преступника; устранять влияние дурного примера на сограждан; избавлять государство от вредного члена общества.

«Не золото надо завещать детям, а побольше совестливости», – говорил Платон[96].

Аристотелю (384–322 гг. до н. э.), который, как известно, был одновременно учеником Сократа и Платона, по всем вопросам имея отличную от Платона точку зрения, принадлежат следующие высказывания, которые несомненно являются генезисом криминологических знаний: бедность – источник возмущений и потрясений; нечестие и несправедливость находятся в помыслах; преступление нуждается лишь в предлоге[97].

Аристотель говорил, что справедливость может быть общественной и частной. Общая справедливость позволяет в целом оценивать поступки людей и, в отличие от частной справедливости, должна быть направлена на других людей.

Демосфен (ок. 384–322 гг. до н. э.) утверждал, что нужны такие законы, с помощью которых будет проложено множество путей, ведущих к главной цели – наказанию преступников. Он предупреждал об опасности демократического правления, в результате которого пришедшие к власти руководители стараются делать так, чтобы люди совершали большое число ошибок. Также Демосфен призывал к судебному разбирательству и отказу от признания убийцей человека до того, как тот будет изобличен в совершении преступления[98]. Демосфен полагал, что убийцу разрешается или убивать, или подвергать аресту. Подвергать же пыткам его не разрешается ни при каких условиях[99].

Эпикур (341–270 гг. до н. э.) считал, что законы и наказания необходимы для удержания в узде глупцов. Справедливые законы полезны для человеческого общения и счастья, несправедливые – бесполезны. В дальнейшем российский император Петр I в одном из указов формализовал эту мысль следующим образом: «Всуе законы писать, кои исполняться не будут». Человеческое общество, как считал Эпикур, возникло из договора между людьми, который заключен с целью не причинения друг другу вреда.

Древнеримские философы продолжили развивать знания о преступлении и наказании.

Марк Тулий Цицерон (106–43 гг. до н. э.) полагал, что причины противоправного поведения кроются в социальном неравенстве, он говорил, что «нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими». Достижением Цицерона следует считать его выводы о различии между правом и законом, объективной справедливостью и субъективным произволом. В трактате «О законах» Цицерон предлагал разработать единый закон, посредством которого люди смогут отличать бесправие от права, а зло от добра.

Луций Анней Сенека (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) стоял на позиции беспощадного подавления преступников: «Щадя преступников, вредим честным людям». Для учения Сенеки характерна без альтернативность суждений, хотя он уделял большое внимание, например, уместным и верным действиям, говоря в то же время, что только мудрые действуют совершенно уместно. Не меньшее значение для развития криминологических знаний имело поведение Сенеки, когда он отказался выполнять указания императора Нерона о преследовании христиан и санкционировать политические репрессии, после чего был осужден к смертной казни и покончил жизнь самоубийством.

Тит Лукреций Кар (99–55 гг. до н. э.) говорил, что человечество заслуживает ту преступность, которую она получает: «За наши злые дела по заслугам и кара наша за преступность». Кар стоял на позиции, что человек определяет свою судьбу и свое поведение, поэтому он должен отвечать за то, что делает.

Гай Саллюстий Крисп (86–35 гг. до н. э.) утверждал, что если лишить деньги их привлекательности, то добрые нравы легко преодолеют силу алчности. Где чтут богатство, там презирают все честное: верность, порядочность и стыд[100].

IV. Генезис криминологических знаний в Древней Индии, Китае и Японии.

В Древней Индии в книге «Артхашастра», авторство которой приписывается брахману Каутилье (IV в. до н. э.), перечислены некоторые деяния, которые судя по тексту признаются преступными: ненависть к царю; различное греховное поведение; осквернение.

При этом вместо наказания предусматривалось искупление, которое сопровождалось проведением целого ряда обрядов[101].

В «Дхаммападе», составленным из изречений Будды Шаякьямуни (III в. до н. э.) говорилось, что ненависть может быть искоренена не ненавистью, а отсутствием ненависти. Не было и не будет человека, который достоин только похвалы или только порицания[102].

В «Ману-смрити»[103] (II в. до н. э.) было закреплено, что надлежит избегать несправедливого наказания, царь, который наказывает тех, кто не заслуживает наказания и не наказывает тех, кто его заслуживает, обретает великое бесславие. Наказывать следует сначала увещеванием, затем порицанием, потом штрафом и лишь в самом последнем случае – телесными наказаниями. При этом налагать наказания надо после выяснения мотивов, места, времени совершения преступления и характера преступника[104].

Лао-цзы (VI–V вв. до н. э.) в учение о «дао» (путь) проповедовал естественность, которая предполагала свободу от страстей и желаний, что было источником преступлений. В дальнейшем последователи учения «дао» (даосизм), не отвергая возможность наказания, настаивали на том, что надо правильно применять казнь. При этом настаивали, что лучшее средство для предотвращения преступлений – обеспечение хорошей жизни народу[105].

Философское учение Конфуция (551–479 гг. до н. э.) или Кун-цю было сведено в книгу «Беседы и суждения» его учениками. Среди взглядов Конфуция на преступность можно остановиться на следующих:

а) на зло отвечают справедливостью, на добро – добром;

б) законы не могут исполняться сами по себе;

в) не делай другим того, что не желаешь себе.

Наказание за совершенные преступления по мысли Конфуция призвано предостеречь и устрашить потенциальных преступников. Чрезмерная жестокость наказаний имеет обратный эффект – люди перестают страшиться ответственности.

При этом Конфуций соглашался с правилом «ока за око»: убьет кто-нибудь чужого отца, тот тоже убьет и его отца; убьет чужого брата, тот тоже убьет и его брата[106].

В древней Японии о преступности говорилось в исторических хрониках «Кодзики» (712 г.) и «Нихон Сёки» (720 г.). Из текста можно сделать вывод, что преступными объявлялись посягательства на сельское хозяйство, некоторые виды инцеста (от лат. incestus – «смешение», «грязь»), а также деяния, связанные с колдовством и черной магией. В Конституции Сётоку 604 г. было записано предписание о наказании зла и поощрении добра. На правовые воззрения японцев большое влияние оказали взгляды Конфуция и других китайских мыслителей.

В своде уголовных законов «Тайхо Рицу» (701 г.) к тяжким преступлениям были отнесены: мятеж; разрушение государевых жилищ; государственная измена; убийство близких родственников; аморальные проступки; разрушение храмов; непочтительное отношение к родителям; нарушение долга[107].

V. Генезис криминологических знаний в теологических подходах.

Логичным завершением формализации преступных деяний и их негативной оценки стали известные заповеди Моисея во Второй книге Моисея «Ветхого завета». В определенной степени можно сказать, что была предложена первая структура преступности, которая вытекает из известных заповедей.

1. «Не убивай» (соответственно, это означает, что совершались убийства).

2. «Не прелюбодействуй» (половые преступления).

3. «Не кради» (кражи).

4. «Не произноси ложного свидетельства на ближнего» (клевета и доносы).

5. «Не желай ничего у ближнего» (другие корыстные преступления).

Любопытно, но по структуре преступности от самых тяжких до преступлений с более низкой общественной опасностью до настоящего времени ничего не изменилось.

В «Библии» раскрыто учение о свободе воли человека, которое является краеугольным камнем классической школы уголовного права и криминологии[108]. В отличие от других живых существ, человек способен делать нравственный выбор между такими категориями, как добро и зло. Такой выбор для человека, с точки зрения криминологии, является принципиальным: он отделяет человека не преступника от преступника. Выбирая добро (выбор есть всегда, если отсутствует альтернатива, то не может быть ответственности), человек выбирает нравственный путь, отвергает противоправную деятельность или стремление к ней. Выбор этот принципиален в широком социальном контексте и в индивидуальном плане, поскольку он означает выбор стратегии созидания, а не разрушения своей личности, собственной судьбы, судьбы других людей и окружающего его пространства.

Библия является историческим памятником ограниченности древней практики борьбы с преступностью, основанной на возмездии: «Душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу»[109].

В священной для мусульман книге «Коран» вместе с положениями сунны содержатся положения шариата, что составляет главное содержание мусульманского права. Предписания шариата разнообразны, имеют множество толкований, одними из наиболее известных являются «Достоверный сборник» Ибрахима Ал-Бухари (810–870) и «Книга о харадже» Абу Йусуф Йакуб. В этих источниках говорится об умышленном и неосторожном убийствах, о воровстве и казнокрадстве.

В последнем источнике много внимания уделено наказаниям. В частности, упоминается:

а) о презумпции невиновности (лучше отменять халд в сомнительных случаях, чем налагать его в сомнительных случаях);

б) о соразмерности наказания совершенному преступлению (чтобы не были неумеренны в телесных наказаниях и не выходили за пределы того, что законно и допустимо);

в) о допустимости отрубания руки вору и человеку, раскапывающему могилы;

г) о побивании камнями в случаях прелюбодеяния, факт которого должен был быть доказан и несколько раз перепроверен.

Кроме того, достаточно точно разграничиваются понятия умышленного убийства и убийства, совершенного по неосторожности (неумышленное убийство).

В Коране, как и в других правовых источниках, присутствует принцип талиона (от лат. Talis – «такой же»), который существенным образом корректируется: душа – за душу, и око – за око, и нос – за нос, и ухо – за ухо, и зуб – за зуб и раны – отмщение, а кто пожертвует этой милостыней, то это – искупление за него. Следовательно, возмездие уже не является необратимым, его можно избежать, если должным образом искупить содеянное.

С.М. Иншаков по этому поводу говорит, что по мере развития цивилизации, люди осознавали, что кара не всесильна[110].

VI. Генезис криминологических знаний в Средние века.

В период раннего Средневековья в Европе господствовали теологическая модель объяснения причин преступности посредством определения греховности поведения человека, поскольку личность преступника отождествлялась со злой волей посредством завладения душой человека дьяволом. Наиболее рельефно это выражено в известном трактате «Молот ведьм» (1487 г.), авторами которого считаются Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, но который основывается на произведениях Николаса Эймерика («Диалог о ведьмах», около 1376 г.) и Иогана Нидера («Формуляр инквизиции», около 1350 г.). Для понимания преступности «Молот ведьм» ничего не привнес, кроме массового применения пыток и признания вины подсудимым как бесспорного доказательства. Сомнительным достижением «Молота ведьм» стало внесение в нормативные документы пыток, как законного средства производства по делу, что, впрочем, было и ранее.

В то же время было бы упрощением говорить, что в это время не было иных точек зрения на преступность и преступника.

Например, Фалассий Ливийский (600–660), говорил, что добродетельные люди в состоянии регулировать свое поведение без угроз со стороны человеческого закона, ориентируясь на закон естественный. Угроза же и реализация наказания необходимы для людей порочных и не поддающихся убеждению. Свобода духовная есть освобождение от страстей, установившееся зло требует продолжительного подвига, ибо укоренившаяся привычка скоро не сдвигается с места, причиною непотребных помыслов бывает худой нрав, поддерживаемый тщеславием, гордостию и надмением[111].

Попытка согласования права и библейской нравственности была предпринята в учении Томаса Аквината (Фомы Аквинского, 1225–1274) об иерархии законов. Его трактаты, в том числе «Сумма теологий» посвящены классификации законов, которая сводится к вечному Божественному закону, управляющему Вселенной, и естественному закону, как отражению вечного закона в человеческом разуме, в виде установленных людьми постулатов, вытекающих из вечного закона, в том числе, понятий добра и зла, должного и запрещенного. Свои выводы Ф. Аквинский делал во многом, основываясь на идеях Аристотеля, и признавал, что: необходимо силой и страхом удерживать отдельных людей от зла; принуждение и насилие противоположны воле, но поскольку добрые люди пребывают в гармонии с законом, принуждение направлено против дурных людей, которые нарушают закон[112].

Марсилий Падуанский (1280–1343) в трактате «Защитник мира» говорил, что только в законе определяется, что справедливо, а что не справедливо, что полезно, а что вредно. И только в законе издается предписание, имеющее принудительную силу благодаря наказанию или поощрению[113].

Никола Макиавелли (1469–1527) в своей наиболее известной работе «Государь» говорил, что человек в силу своей природы не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать. Поэтому о действиях государей судят по результату сохранения ими власти, какие бы средства для этого ни употребить, их всегда сочтут достойными и ободрят. Позднее этот тезис перефразировали в известный тезис: цель оправдывает средства. В относительно менее известном трактате «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» Н. Макиавелли говорит о трех формах правления: Самодержавие, Аристократия и Народное правление. В каждой из этих форм он находит существенные недостатки, рано или поздно приводящие к «развращению», сопровождающемуся бесчинством и ростом преступности. Поэтому мудрые законодатели должны избрать такую форму правления, в которой все формы правления оказывались бы перемешанными, ибо, сосуществуя одновременно, каждое правление будет вынуждено оглядываться друг на друга[114].

Эразм Роттердамский (1469–1536) в работе «Воспитание христианского государя» говорил, что государь должен заботиться, чтобы не было излишнего неравенства в богатстве, чтобы имущество множества людей не переходило в руки немногих. Значительная часть преступлений совершается потому, что многие ценят богатство, а бедность презирается. Поэтому граждане должны цениться не по богатству, а по добродетели. В целом государь должен заботиться не столько о наказаниях за уже содеянное, сколько в первую очередь и в гораздо большей мере о том, чтобы предостеречь от преступлений. Необходимо следить, чтобы наказание было не более тяжким, чем оно этого заслуживает. Особенно надо опасаться необдуманного обращения к высшей мере наказания. Преступления должно оценивать не по пристрастию, а справедливо и честно[115].

Мартин Лютер (1483–1546) в трактате «О светской власти» говорил, что как хороши и справедливы ни были бы законы, все они имеют один недостаток: их нельзя распространить на все случаи жизни. Поэтому князь должен держать закон в руке столь же крепко, как меч и соизмерять со своим разумом, где и когда нужно применить закон по всей строгости, где и когда нужно смягчить его так, чтобы разум постоянно превозносился выше всяких законов и оставался высшим законом и лучшим законоведом[116].

Томас Мор (1478–1539) в «Утопии»[117] связывает существование преступности с нищетой и бедностью широких слоев населения, с паразитическим образом жизни дворян. Ключ к успешной борьбе с преступностью, по его мнению, находится не в применении жестоких наказаний, а в установлении справедливых порядков в обществе. При этом Т. Мор одним из первых выступил против смертной казни, поскольку, по его мнению, ничто из того, что есть в мире не может сравниться с человеческой жизнью. Более того, задолго до известного высказывания К. Маркса он заявил: повсюду, где есть частная собственность, где все измеряется деньгами, там едва ли когда-нибудь будет возможно, чтобы государство управлялось справедливо[118].