Чистый свет

— Мама, папа, — Дана прошла вперёд и твёрдым, уверенным жестом положила на журнальный стол перед отцом банковскую справку. — Долг закрыт. Полностью. Квартира чиста, фонду Максима вы больше ничего не должны. Можете спать спокойно.

Отец дрожащими пальцами взял ведомственный бланк, вглядываясь в синие печати. На лице отразилось такое глухое, невероятное облегчение, что мужчина не смог сдержать слёз, закрыв лицо ладонями.

Инесса Павловна даже не посмотрела на бумагу. Она продолжала в упор разглядывать гостя, словно перед ней стоял бродячий пёс, случайно забежавший в гостиную.

— И как же ты решила этот вопрос, Дана? — ледяным, светским тоном спросила мать, даже не снисходя до того, чтобы повысить голос. — Твоя агент Инга звонила мне и несла какой-то бред про аукцион и миллионы за мазню. Но мы все понимаем, что такие вопросы не решаются картинками. Кто за этим стоит? — она многозначительно скользнула взглядом по Яну. — Этот твой… приятель? Из каких криминальных структур взяты средства, Дана? И какую цену тебе придётся за них заплатить?

— Эти деньги заработаны мной, мама, — Дана выпрямила спину, её голос прозвучал удивительно звонко и жёстко. Она сделала шаг, вставая между матерью и Яном. — Мой холст был продан на официальном закрытом аукционе. Никакого криминала. И Ян не имеет отношения к деньгам. Он имеет отношение ко мне. Он помог мне не сойти с ума, когда вы с Максимом заживо меня хоронили.

Инесса Павловна горько, снисходительно усмехнулась. Она подалась вперёд, останавливаясь прямо перед молчаливым скульптором. Тот даже не шелохнулся, глядя на неё сверху вниз непроницаемыми, стальными глазами.

— Молодой человек, — произнесла Инесса Павловна, и в интеллигентной интонации зазвенел чистый кастовый яд. — Мы, безусловно, признательны вам за то, что вы подставили Дане плечо в минуту душевного помутнения. Но давайте смотреть на вещи трезво. Вы — не её уровень. Вы уличный бунтарь, кустарь, вандал без перспектив и без гроша за душой. Дочь — девочка из приличной семьи с высшим экономическим образованием. Эта блажь с живописью пройдёт так же быстро, как и началась. И когда она опомнится, ей нужно будет строить безупречные горизонты. Карьеру с человеком своего круга, который сможет обеспечить статус, стабильность и уважение в обществе. А не прозябание в грязном подвале. Поэтому забирайте вещи и убирайтесь обратно в ту дыру, откуда вылезли. Больше вы нам не нужны.

Каждое слово было тяжёлым, выверенным ударом, призванным растоптать гордость мужчины. Дана похолодела от такой жестокости. Она повернулась к спутнику, готовая закричать, защитить его, встать между ними…

Но Ян лишь слегка приподнял уголок губ в привычной, горькой и ироничной ухмылке. Знакомая маска закрытости на секунду вернулась, но во взоре не крылось боли — там застыло лишь усталое понимание. Он слишком хорошо знал таких людей. Собственный чиновник говорил ему ровно то же самое.

Ян медленно опустил ладони, перевёл спокойный взгляд на Дану и негромко произнёс:

— Я буду ждать тебя в машине, Демидова. Разбирайся.

Он развернулся и лёгким, бесшумным шагом вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую створку.

В гостиной повисла удушливая, торжествующая тишина. Инесса Павловна удовлетворённо поправила укладку и повернулась к дочери, словно только что сделала благое дело:

— Вот видишь, Даночка. Он и сам всё прекрасно понимает. А теперь садись, мы обсудим возвращение в банк. У меня есть прекрасный знакомый в министерстве, он подыщет тебе место…

Дана смотрела на мать и чувствовала, как в душевной глубине, на месте прежнего страха и желания угодить, поднимается холодная, титановая стена. Трансформация требовала финального, самого болезненного разрыва связей с теми, кто пытался переписать её суть.

Глава 33. Встречные поезда

Слова матери о министерстве, знакомых и безупречном будущем повисли в душном воздухе гостиной уродливой, фальшивой лепниной. Дана смотрела на Инессу Павловну, и сознание больше не двоилось. Больше не существовало капканов. Не было той маленькой испуганной девочки, которая судорожно сжимала ручку Parker на совещаниях рисковиков.

Она медленно опустила руки, подошла к столу, забрала сумочку и посмотрела матери прямо в глаза. Спокойно. Без ненависти, без крика, но с такой леденящей, взрослой отрешённостью, от которой Инесса Павловна инстинктивно отступила назад.

— Это то, чего хочешь ты, мама, — тихо, но удивительно отчётливо произнесла Дана. Каждое слово ложилось на вековую тишину покоев весомым гранитным бруском. — А не я. Мой долг перед вами закрыт. Я спасла ваш дом. Но свою жизнь я вам больше не отдам.

Она повернулась к отцу, который так и сидел, не поднимая головы, тихо кивнула ему и двинулась к выходу.

— Дана! Вернись сейчас же! Ты не смеешь уходить к этому маргиналу! Ты испортишь себе всё! Что скажут люди?! — полетел в спину истеричный, звенящий крик матери.

Дана не обернулась. Она вышла в прихожую, натянула пальто, повернула замок и просто шагнула за порог, плотно закрыв за собой тяжёлую дубовую створку. Прошлое осталось по ту сторону кастового льда.

На улице ноябрьский ветер швырял в лобовое стекло горсти мокрого снега. Ян сидел за рулём внедорожника, не глуша мотор. Салон медленно прогревался, но мужчина казался застывшим изваянием из собственного холодного олова. Взор был прикован к грязному рулю, пальцы неподвижно лежали на ободе. Защитный барьер сработал безупречно: он снова выстроил между собой и миром ту самую дистанцию, которую Дана с таким трудом плавила этой ночью на старом диване. Слова Инессы Павловны про «уличного жестянщика из подвала» пробили броню в самом уязвимом месте, заставив включиться старые триггеры отцовского деспотизма.

Створка автомобиля распахнулась, и Дана быстро села в пассажирское кресло, тяжело дыша.

Ян не повернул головы. Он молча переключил передачу, и внедорожник плавно тронулся с места, выезжая со двора на забитый машинами проспект. Между ними снова выросла полуметровая стена глухой, звенящей отстранённости. Мужчина оставался уверен, что Дана сейчас начнёт плакать, оправдываться или, что ещё хуже, навязывать сочувствие. А он ненавидел жалость больше всего на свете.

В этот момент в сумке яростно завыл смартфон. Дана вытащила устройство — на дисплее светилось имя Инги. Девушка нажала кнопку ответа и включила громкую связь, чтобы прервать удушающую тишину в салоне.

— Демидова! Ты где пропала?! — из динамика буквально брызнул пронзительный, торжествующий голос агента. — Банк подтвердил поступление денег, юристы отца уже отписались! Но это ещё не всё! Ты не представляешь, что тут творится! Галеристы из столицы увидели стрим с аукциона! Твой «чистый свет» произвёл эффект разорвавшейся бомбы! Мне оборвали все контакты! Дана, тебя и новые картины уже ждут с нетерпением! Слышишь?! Они готовы бронировать залы под твою персональную выставку на весну! Срочно возвращайся в мастерскую, хватай кисти и пиши! Мы на пороге грандиозного взлёта!

Дана молча заблокировала устройство, обрывая восторженный монолог Инги, и перевела взгляд на спутника. Профиль в полумраке кабины казался каменным, но вены на шее напряглись. Он слышал всё. И известие про грандиозный взлёт лишь сильнее забило ржавые гвозди в глухую уверенность: «Она улетает. В свой большой, богатый мир. А ты остаёшься в подвале».

До самого промышленного квартала они не произнесли ни слова. Старый автомобиль затормозил у кирпичной пятиэтажки, прямо напротив входа на склад.

Ян заглушил мотор, но кистей с обода не убрал. Он по-прежнему смотрел только перед собой, упрямо удерживая дистанцию и скрывая за этой холодностью самый глубокий, панический страх перед отвержением.

— Приехали, — глухо произнёс он. Тон был ровным, безжизненным и железным. — Твои картины ждут, Демидова. Иди. Инга права — тебе нужно работать. У тебя теперь большие горизонты.

Дана посмотрела на его напряжённые пальцы, затем на закрытое, суровое лицо. Было безумно больно видеть, как он снова запирает себя изнутри на все замки, как травмы заставляют отталкивать её именно тогда, когда они победили. Но в ней больше не оставалось прежней зажатости. Она слишком хорошо знала, как звучит собственная птица свободы.

— Спасибо, что отвёз, Ян, — тихо сказала она.

Дана не стала давить прямо сейчас, понимая, что внутреннему эго мужчины нужно переварить кастовый удар Инессы Павловны. Она просто открыла створку и вышла из салона.

Ян повернул голову. Маска на секунду дрогнула, в серо-стальных глазах промелькнула глухая, кровоточащая нежность, смешанная с обречённостью.

— Прощай, Дана, — негромко произнёс он.

Он не стал дожидаться ответа. Резко нажал на газ, и внедорожник, обдав её облаком выхлопных газов, сорвался с места, быстро исчезнув за поворотом сырого, тёмного переулка. Ян снова сбежал в одиночество, увозя упрямый панцирь обратно в сумрак.

Дана осталась стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням. Холодный ветер трепал волосы, но правая кисть в кармане пальто надёжно и крепко сжимала тяжёлую стальную сферу. Она знала, что этот раунд остался за чужими страхами. Но также знала, что трансформация ещё не окончена. Ей предстояло сделать самую главную веху — научить его не бояться её света.

Глава 34. Металл против стекла

Старый внедорожник ревел, разрезая фарами густую ноябрьскую тьму. Стрелка спидометра дрожала на пределе, но Яну казалось, что он стоит на месте, зажатый в тиски собственными мыслями. В ушах до сих пор звенел ледяной, кастовый голос Инессы Павловны: «Вы уличный бунтарь, жестянщик… Вы не её уровень. Убирайтесь обратно в свой подвал».

Мужчина с силой ударил по рулю, и этот глухой стук отозвался болью в кисти. Ему не было дела до презрения холёной женщины. Он за жизнь наслушался подобных слов от собственного чиновника столько, что кожа давно превратилась в титановый панцирь. Но мать Даны, сама того не зная, ударила по самому главному, тщательно скрываемому страху.

«Она права, — думал Ян, яростно вглядываясь в мокрый асфальт трассы. — Я вандал из подвала. Мой мир — это ржавчина, копоть, гарь от сварки и весомое, холодное железо. А она… она чистый свет».

Все считали его нищим уличным кустарём. Никто не знал, что огромных экспрессивных волков и изваяния из ломаных стальных цепей уже год как скупали частные коллекционеры за очень приличные деньги. Но Ян ненавидел эту фальшивую, стерильную атмосферу арт-галерей. Его тошнило от мужчин в смокингах, пьющих шампанское и рассуждающих о «глубине текстуры», пока собственные ладони оставались покрыты мозолями и ожогами от раскалённой стали. Он продавал изваяния только для того, чтобы покупать металл и содержать дачу у озера — единственное место на земле, где мог дышать без масок.

Но сейчас, когда Дана одним янтарным холстом разнесла капкан Максима, когда агент Инга орала в трубку о миллионах и грандиозном взлёте… Ян испугался. По-настоящему, до ледяного пота между лопатками.

«Я затащу её в свою нору, — хрипло прошептал он в темноту салона, сжимая обод до хруста в суставах. — Твоя мать права, Дана. Ты только— только вылупилась из старой клетки. Крылья ещё слишком хрупкие. А я умею только воевать. Моя сила — грубая, разрушительная. Не умею строить уют. Умею только бить молотом и резать болгаркой. Если останешься со мной в этом грязном лоне склада, я… я просто сломаю тебя снова. Случайно. Задену жёстким локтем твой чистый, золотой свет и раздавлю его».

Он вспомнил субботний поцелуй у верстака. Голодный, страстный, пахнущий кровью. И вспомнил, с какой парализующей паникой оттолкнул её тогда, начав язвить про Максима. Ему было невыносимо страшно признать, что эта хрупкая девчонка из банка вырвала ключ от железного сейфа. Скульптор испугался не за себя — испугался за неё.

Инга пророчила ей грандиозные горизонты в чистых столичных залах. Мир Максима и матери — стерильный, сытый, безопасный — оставался понятен. А он, Ян, мог предложить только скорость мотоцикла, боксёрские перчатки, холодный пирс у лесного озера и свою кровоточащую, запертую на замок душу.

Внедорожник свернул на глухую лесную дорогу. Сосны обступили автомобиль, пряча беглеца в привычное одиночество. Ян заглушил мотор у тёмного бревенчатого дома, вышел на веранду и закурил. Ледяной ветер мгновенно обжёг лицо, покрытое копотью.

— Ты должна лететь выше, Демидова, — тихо произнёс он в шумящую темноту леса, выпускания струю дыма. — Твои картины ждут. Иди в своё безупречное будущее. А я останусь здесь. Среди своего железа. Так будет правильно. Для тебя.

Он швырнул окурок в мокрую траву и упрямо сжал кисти в кулаки. Титановый панцирь снова со скрежетом закрылся, но внутри этого сейфа, в самой темноте контрзависимого сердца, теперь навсегда застрял золотой осколок её света, который продолжал медленно и мучительно жечь изнутри.

Глава 35. Краски, которых он не видел

Ян исчез. Он больше не появлялся ни в переулке у кирпичной пятиэтажки, ни у ворот городской мастерской. Замок на служебной створке бэкстейджа оставался нетронутым, а ржавая шестерёнка, под которой лежал ключ, медленно покрывалась тонкой корочкой ноябрьского льда. На звонки и короткие сообщения он не отвечал. Смартфон либо сухо чеканил: «Аппарат абонента выключен», либо безжизненно шёл длинными, безответными сигналами, которые обрывались автоматическим сбросом.

Прежняя отличница из финансового учреждения в подобном положении решила бы, что её бросили. Она бы заперлась в комнате, извела себя чувством вины, перебрала в голове фразы и в конце концов признала бы себя виноватой в том, что «не соответствовала». Она бы натянула привычную маску послушания и покорно пошла туда, куда велела мать.

Но новая Дана, чья душа уже прочно владела обретённой сутью, воспринимала автономный контур совершенно иначе. Она понимала: Ян сбежал не от неё. Он сбежал от самого себя. От того раненого мальчика, которого кастовые, ледяные слова Инессы Павловны вернули в личный ад собственного детства. Он выстроил титановую стену не для того, чтобы наказать Дану — он просто судорожно латал пробитую броню, панически боясь уязвимости и новой боли.

И Дана приняла зрелое, сильное решение — дать ему время. Не давить, не караулить у подвалов, не умолять о встречах. Ей нужно было дать чужой гордости и страхам улечься.

Но это не значило, что она опустила руки. Вся та лавина чувств, которая бушевала в груди, весь этот шторм из боли, благодарности, пробуждающейся силы и дикой, первородной страсти требовали выхода. И Дана начала рисовать.

Пространство склада превратилось в её личный храм трансформации. Под сумасшедшие, ритмичные треки в наушниках Дана проводила у огромных холстов по двенадцать часов в сутки, забывая про еду и сон. Она больше не сомневалась в своих штрихах. Левая кисть по-прежнему крепко сжимала тяжёлую стальную сферу, заземляя мысли, а правая — швыряла краску на полотна с яростной, уверенной свободой.

Инга, приезжавшая раз в три дня, ходила между подрамниками на цыпочках, боясь дышать. То, что рождалось в эти дни, было не просто искусством — это был тектонический сдвиг.

Глава 36. Взлом титанового панциря

Предзимний ветер за окнами ревел, как раненый зверь, бросая в панорамные стёкла пригоршни колючего, ледяного снега. В лоне склада горела всего одна лампа, выхватывая из темноты ржавые балки, деревянный верстак и силуэты железных волков. В этой гулкой тишине Дана стояла у мольберта, на котором сохло новое, огромное полотно — то самое, где сквозь ломаные стальные цепи прорывался ослепительный, чистый золотой свет. Она только что закончила последний мазок.

Тяжёлая железная створка бэкстейджа со скрипом отворилась. В помещение вошёл Ян.

Он не объявлялся три недели. На нём была всё та же потёртая кожаная куртка, пахнущая бензином, морозом и горьким табаком. Мужчина прошёл в глубь пространства, не снимая шапки, упрямо держа руки в карманах и сохраняя знакомую дистанцию безопасности. Профиль казался серым от хронического недосыпа, а серо-стальной взгляд был обведён тёмными тенями.

Но стоило ему наткнуться на янтарный холст, как Дана физически увидела, как в его зрачках сработал парализующий страх уязвимости. Кадык дёрнулся. Чтобы защитить израненное кастовыми словами Инессы Павловны эго, Ян мгновенно, отточенным до автоматизма движением натянул маску ледяного, ядовитного цинизма. Он начал прицельно и больно жалить фразами, выстраивая между ними новую стену:

— Ну надо же, Демидова, — процедил он с холодной, издевательской ухмылкой, кивая на полотно. — Какая лубочная драматургия. Золотой свет, взлетающие птички… Наша бывшая отличница из финансового учреждения окончательно переквалифицировалась в создательницу дешёвого глянца для столичных выставок? Что, Инга уже подсчитала, сколько сотен тысяч евро принесёт этот коммерческий шедевр? Твоя мать, наверное, теперь будет в полном восторге. Купишь ей новое жилище, вернешься в министерство, а про грязный подвал и жестянщика забудешь, как про страшный сон. Попользовалась костылями, пока была поломана, а теперь летишь в своё безупречное будущее?

Каждое слово оставалось пропитано ядом. Он сознательно провоцировал её на зеркальную агрессию или слёзы. Ему было жизненно необходимо, чтобы она сейчас обиделась, развернулась и ушла, подтвердив главный внутренний кошмар: «Ты опасный, Ян. Ты чужой в этом мире. Тебя всё равно все бросают».

Дана не сделала ни шагу назад. Она не заплакала, не начала оправдываться и не стала кричать в ответ. Она медленно вытащила кисть из кармана джинсов, подошла к верстаку и с глухим металлическим стуком положила на деревянную поверхность его стальной шарик.

— Кончай паясничать, Ян, — тихо, но с леденящей титановой твёрдостью произнесла она, отчего издевательская ухмылка мгновенно застыла на его губах. — Твой яд на меня больше не действует. Я выжгла из себя страх чужого мнения вместе с белой блузкой. Думаешь, если сейчас обольёшь меня этой ржавчиной, я испугаюсь и сбегу? Думаешь, не вижу, что ты несёшь бред только потому, что до смерти напуган?

Ян дёрнулся, кисти в карманах куртки сжались до хруста в суставах.

— Я не напуган, Демидова. Мне плевать…

— Тебе не плевать! — Дана сделала два решительных выпала вперёд, безраздельно уничтожая его полуметровую границу. Она встала вплотную, вынуждая смотреть на себя сверху вниз. — Ты трус, Ян. Ты бесстрашно идёшь воевать со всем миром, крушишь металл кувалдой, посылаешь чиновников, но трусливо сбегаешь на три недели на дачу только потому, что одна несчастная женщина сказала, что ты не моего уровня! Ты поверил ей? Или поверил отцу, который запер тебя в клинике и внушил, что ты способен только ломать и приносить боль?

— Замолчи! — рявкнул Ян, и в хриплом тоне впервые прорезалась настоящая, живая, кровоточащая рана. Маска безразличия треснула, обнажая пожар в душевной глубине.

Он резко отвернулся, шумно выдыхая сквозь зубы, а потом снова в упор уставился на неё. Интонация сорвалась на глухое, отчаянное рычание:

— Ты не понимаешь, что говоришь, Демидова. Думаешь, что знаешь меня? Ха… нет. Я не смогу дать то, в чём ты нуждаешься.

Дана посмотрела на него без единой капли страха. Взгляд оставался прямым, сильным и кристально чистым. Она сделала ещё полшага вперёд, сокращая расстояние до минимума, и сильные фразы зазвучали с невиданной прежде глубиной:

— А в чём я нуждаюсь, по-твоему? То, что мне было необходимо, ты уже мне дал. Свободу и любовь. Такую, которая пробуждает, а не заковывает. Ты просто идиот, если думаешь, что мне требуется что-то ещё. И не пытайся решать за меня.

Ян застыл, ошеломлённый чужим напором, а Дана продолжала, чеканя каждое слово прямо в грудь мужчины:

— А я даю тебе время решить. Или ты дальше будешь жить в этих грёбаных ложных условностях, или сделаешь то, что на самом деле хочешь, отбросив все барьеры. Ты учил меня тому, как быть сильнее, а я хочу научить просто верить! Не только в плохое, Ян. Но и в хорошее. Не все люди в этом мире хотят тебя уничтожить, и не всех способен разрушить ты. Так что заканчивай жалеть меня и ограждать себя. Потому что на самом деле ты просто панически боишься быть уязвимым. Но я это вижу. Ты научил меня бороться, ну так я и борюсь. Но делаю это по-своему. Не так, как та, прежняя Дана, которая действовала через боль, и не так, как это делаешь ты — через вечную войну и яд. Я борюсь через собственный свет. И даю тебе право чувствовать. Перестань воевать со мной. Война окончена.

Ян стоял неподвижно, тяжело и часто дыша, словно не хватало воздуха. Кисти медленно вылезли из карманов куртки и беспомощно повисли вдоль тела. Эти слова, лишённые поверхностной жалости, но наполненные сокрушительной, взрослой и непреклонной силой, пробили титановый панцирь навылет. Он оказался полностью обезоружен. В серо-стальных зрачках застыло такое оглушительное, дикое откровение, словно перед ним только что разверзлась земля.

Она не просто вернула ему его же силу — она отобрала право прятаться за выдуманным благородством. Она заставила встать перед выбором: продолжать гнить в безопасной иллюзии одиночества или набраться смелости и шагнуть в настоящее, живое чувство без рамок.

Дана посмотрела на растерянное, бледное лицо, удовлетворенно кивнула самой себе и сделала выпад назад. Она не стала дожидаться, пока он упадёт в раскрытые объятия или начнёт извиняться. Ему требовалось переварить внутренний взрыв в тотальном уединении.

— Ключи от квартиры на столе, — спокойно сказала она, набрасывая на плечи куртку. — Я пошла к себе. Спокойной ночи, Ян.

Она развернулась и лёгким, уверенным шагом вышла из пространства склада, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую железную створку.

Глава 37. Молитва на холсте

Ян остался стоять посреди пустого, гулкого склада. Лампа над головой тихо покачивалась, бросая длинные тени на изваяния железных волков.

Он медленно подошёл к верстаку, взял матовый оберег, который она оставила, и крепко сжал стальную сферу в ладони. Сплав казался холодным. Ян опустился на деревянный стул, обхватил голову руками и уставился на янтарное полотно, с которого продолжал литься ослепительный, чистый свет.

В сознании воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Он сидел в глубоком, сокрушительном понимании того, что эта женщина только что совершила. Дана не просто выдержала выпад — она отобрала оружие, переписала код Системы и силой заставила запертую душу ожить. Её новая, осознанная борьба без боли оказалась мощнее всей его ярости. Колючая проволока была разорвана. И в пугающей пустоте освобождённого сердца Ян впервые за двадцать лет чётко понял, что больше никогда не сможет быть прежним.

Мотоцикл Яна мчался сквозь ночную снежную бурю, как взбесившийся снаряд. Ледяной ветер швырял в визор шлема пригоршни замёрзшей крупы, но внутри черепной коробки было намного жарче. Слова Даны звенели в ушах, перекрывая яростный рёв мотора:

«Ты просто идиот, если думаешь решить что— то за меня… Или ты дальше будешь жить в своих грёбаных ложных условностях, или сделаешь то, что на самом деле хочешь, отбросив барьеры».

Он сбежал. Снова. Привычно рванул в глубь соснового леса, на старую серую дачу, к единственному укрытию, которое знал. Но в этот раз стены дома не принесли привычного покоя. Наоборот, они казались тесными, удушающими.

Ян работал на износ. Он не спал трое суток. В замёрзшем сарае-мастерской до белого каления грелось железо. Искры от болгарки заливали темноту оранжевыми водопадами, тяжёлый молот с глухим, костистым грохотом опускался на наковальню. Он резал стальные цепи, варил арматуру, скручивал титановые прутья с яростью человека, который пытается выковырять из собственной груди чужеродный осколок.

Любовь. Не созависимая, удушающая потребность спрятаться за чужую спину, которой учил Максим. И не эпатажная, военная страсть прежней Даны. А зрелое, всепоглощающая чувство к Яну. К мужчине, который вытолкнул её на свободу, а теперь сам застрял в железной клетке контрзависимости.

Дана открыла глаза. Она взяла самую широкую кисть, макнула ворс в густой, чистый ультрамарин и сделала первый мазок.