Чистый свет

— Вернулась, — ровным, лишённым эмоций тоном произнёс он. — Я думал, ты останешься в своём свинарнике подольше.

Дана сделала глубокий вдох, вспоминая тяжесть боксёрской кожи и то, как крикала на веранде. Она выпрямила спину и подалась вперёд.

— Максим, нам нужно поговорить. Я не собираюсь больше извиняться. Та Дана, которая была здесь до меня, или я сама… это неважно. Важно то, что я больше не буду жить по твоей таблице Excel. Я ухожу из банка. И от тебя тоже ухожу.

Она выговорила это. Сердце бешено заколотилось, но ком в горле не появился. Девушка ждала крика. Ждала, что он вскочит.

Но Максим даже не шелохнулся. Он лишь снисходительно, почти жалеючи улыбнулся и медленно перевернул верхний бланк на столе.

— Уходишь? — тихо повторил он. — На какие деньги, Дана? На те три копейки, что платит истеричка-агент? Или татуированный жестянщик обеспечит тебе жизнь? Посмотри сюда.

Он постучал идеальным ногтем по бумагам.

— Это договор целевого займа, который отец взял в моём фонде под залог вашей семейной квартиры. Три года назад, когда у него прогорел бизнес. Ты забыла об этом? Ах да, у тебя же «творческая амнезия». Он выплачивает долг только потому, что я закрываю глаза на просрочки. Одно слово юристам — и твои безупречные родители на старости лет окажутся на улице.

Дана почувствовала, как воздух вокруг мгновенно стал тяжёлым, как свинец.

— Ты думаешь, ты самая умная? — Максим поднялся, застёгивая пуговицу пиджака, и подошёл вплотную. Его голос звучал как шорох выползающей змеи. — Твой бунт закончится ровно тогда, когда мать позвонит в слезах из-за ареста имущества. Ты вернёшься в банк. Завтра же пойдёшь к руководству и подпишешь аудит. А вечером мы поедем к моим родителям, и ты на коленях будешь просить прощения у матери за сорванный ужин. Ты будешь идеальной. Потому что по-другому не умеешь. Ты просто сломаешься.

Каждое слово падало на Дану многотонным бетонным блоком. Вся новая, хрупкая уверенность, обретённая на даче, с треском рухнула. Старый, въевшийся в подкорку страх за родителей, долг, стыд, синдром «хорошей девочки» — всё это накрыло в одно мгновение, затапливая сознание ядовитой волной. Ей жёстко, с корнем напомнили её место.

Матрица Максима оказалась сильнее двухдневного бунта.

— Я… я поняла, — безжизнечно прошептала она, опуская голову. Сила покинула тело, оставив лишь звенящую пустоту.

Максим удовлетворённо кивнул и вернулся к столу.

— Вот и отлично. Ложись спать. Завтра важный день.

Дана на неслушающихся ногах дошла до прихожей. В душе всё горело от унижения и бессилия. Она поняла, что если останется в этих стенах ещё хоть на минуту, просто сойдёт с ума или перестанет существовать как личность.

Не говоря ни слова, она схватила с вешалки старую куртку, обулась и выскочила за дверь, проигнорировав удивлённый оклик Максима из кухни.

Она бежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Вырвавшись на улицу, Дана пошла вперёд, не разбирая дороги. Городской парк встретил её сыростью и темнотой. Был поздний вечер, редкие фонари едва освещали пустые аллеи, покрытые опавшими листьями.

Дана шла в полной изоляции. Холодный ноябрьский ветер швырял в лицо мелкую водяную морось, но она этого не замечала. Трясло от беззвучных рыданий. Весь недавний побег в другую реальность, все слова Яна про воду, пропускающую камни, — всё казалось сейчас глупой, детской иллюзией. Эта вселенная была слишком жестокой, слишком прочной. В ней правила безжалостная геометрия Максима, а не угольные наброски на пожелтевшей бумаге.

Она забрела в самую глубь парка, где фонари вообще не горели. Дана опустилась на мокрую деревянную скамью, обхватила себя руками и разрыдалась в голос, пряча лицо в коленях. Она снова оказалась тотально потеряна. Не знала, кто она, и не понимала, как жить дальше в клетке, где за каждый глоток воздуха нужно платить безопасностью близких.

Глава 18. Осколки чужих зеркал

Тяжёлая тёплая ткань, лёгшая на плечи, пахла не табаком и мокрым асфальтом, а сладковатым кондиционером для стирки и дешёвыми вишнёвыми сигаретами. Дана резко вскинула голову, судорожно стирая слёзы.

Перед ней стояла Кира. В неизменной дутой куртке оверсайз, с растрёпанными кудрями, на которые налипли мелкие капли осенней мороси. В руках она держала две бумажные ёмкости, от которых шёл густой пар.

— Держи, — тихо сказала Кира, протягивая согревающий напиток. — Чай с имбирём. Тебе надо прийти в себя, ты синяя вся.

Дана дрожащими пальцами приняла стакан, тепло обожгло ладони. Шёлковый платок, который Максим заставил повязать на шею, казался сейчас мокрой, уродливой змеёй. Она сдёрнула его и брезгливо бросила на мокрую скамью.

— Как ты меня нашла? — хрипло спросила Дана.

— Случайно, — Кира села рядом, поджав под себя одну ногу. — Шла из магазина, смотрю — сидит кто-то на нашей любимой скамейке у пруда и рыдает на весь парк. Присмотрелась — ба, знакомый серый костюмчик за тысячу долларов. Рассказывай. Excel-бог устроил экзекуцию?

Дану снова затрясло. Вся грязь, все леденящие слова Максима про долги отца, про арест имущества и её ничтожность хлынули наружу. Она захлёбывалась фразами, описывая капкан, в который её поймали. Девушка подсознательно ждала, что Кира, как и Инга, начнёт паниковать или отправит её обратно в банк спасать семью.

Но Кира долго молчала, глядя, как капли дождя разбиваются о чёрную воду пруда.

— Знаешь, почему Ян так возится с тобой, хоть и строит из себя неприступную железную стену? — негромко произнесла она.

Дана замерла, недопитый чай застыл у губ. Имя Яна отозвалось внутри странным, болезненным уколом.

— Потому что он узнал в тебе себя, — Кира горько усмехнулась. — Он ведь рассказал тебе про отца и ту клинику, да? Все думают, что Ян — бесстрашный викинг, которому море по колено. Идёт в мир воевать, крушит стереотипы, варит стальных волков. Но его сила — это просто глухая броня, колючая проволока. Он запер душу в сейф и три года никого не подпускал к шкуре. А ради тебя — открыл. Он пошёл против Системы твоего Максима не из-за эпатажа, Дана. Он защищает тебя, потому что помнит, как ломали его самого. Цена его свободы — тотальное одиночество, но ради тебя он готов эту свободу разделить.

Дана слушала, и её собственная боль на секунду отступила, обнажая другую картину. Она вспомнила Яна в мастерской. Напряжённую спину, тяжёлый молот и то, с какой яростью он варил металл. Он не просто творил — он защищался. И прямо сейчас он ждал её звонка.

— Он никого не подпускает близко, Дана, — продолжала Кира, поворачивая к ней грустное лицо. — Даже меня, хотя мы знаем друг друга сто лет. Он боится слабости. Для него открыться кому-то — это значит снова дать врагу оружие против себя. Он помогает тебе, потому что ненавидит таких, как Максим. Но не жди, что он обнажит душу. Он запер её на замок и выбросил ключ в то самое лесное озеро. Вы оба поломаны, просто ты сжимаешься в комок, а он — бьет первым.

Эти слова упали на Дану отрезвляющим душем. Она поняла, почему Ян сквозь всю свою заботу упрямо выдерживал безопасную дистанцию, почему в серо-стальных глазах порой проскальзывал этот холодный, оценивающий лёд. Он не был сказочным спасителем. Он оставался таким же беглецом из собственной тюрьмы, который до смерти боялся снова стать уязвимым.

— И что мне делать? — тихо спросила Дана, глядя на испачканные углём ногти. — Максим завтра ждёт меня в банке. Если я не приду — у родителей отберут всё.

Кира встала, поправила куртку и посмотрела на Дану сверху вниз. В её взгляде больше не было легкомыслия.

— Ступай в банк, Дана. Ступай. Но помни одну вещь. Та Дана, которая сидела на совещаниях неделю назад, пошла бы туда умирать и извиняться. А ты… ты теперь знаешь, как пахнет краска. И знаешь, как звучит твой собственный крик. Переступай порог их клетки, но не позволяй им думать, что тебя поймали. Ты идёшь туда не сдаваться. Ты идёшь туда забрать своё.

Глава 19. Маски и случайные маршруты

Понедельник в финансовом учреждении начался так, словно предыдущих трёх дней никогда не существовало. Снова глянцевый кафель, запах дорогого кофе из автомата и ровный, убаюкивающий гул рабочего пространства.

Дана стояла перед зеркалом, застёгивая верхнюю пуговицу белой блузки. Кожаный ошейник чужих правил снова затянулся на шее. Она нанесла безупречный макияж, уложила волосы в тугой пучок, но когда посмотрела на ладони, в душе что-то дрогнуло. Как бы ни тёрла пальцы щёткой, под ногтем большого пальца правой руки всё равно оставалась едва заметная серая полоса — въевшийся уголь с дачи Яна. Маленькая, тайная улика.

Весь день прошёл как в тумане. Максим зашёл в отдел в обед. Он вёл себя подчёркнуто вежливо, по-деловому, словно между ними не было ночного разговора и шантажа.

— Дана, документы по фонду у тебя. Подпиши до пяти вечера. Аудит должен быть чистым. Родителям привет, — тихо сказал он, проходя мимо столешницы, и эта будничная угроза полоснула по сердцу сильнее любого крика.

Девушка смотрела на бумаги, пальцы сжимали ручку Parker. Внутри шла глухая, изнурительная борьба. Она не подписала. Просто отложила папку в самый низ стопки, выгадывая время. Каждое движение давалось с трудом. Прежняя Дана подчинилась бы сразу. Новая — уже не могла, но всё ещё безумно боялась последствий. К пяти часам вечера голова раскалывалась от напряжения, а стены офиса казались бетонными плитами, которые медленно сближаются.

Из стеклянных дверей банка она вышла опустошённой. На город опустились ранние ноябрьские сумерки, зажглись неоновые вывески и фары машин. Ехать домой, в стерильные покои к Максиму, было выше сил.

Дана пошла пешком. Медленно, глядя под ноги, утопая мыслями в собственной беспомощности. Она блуждала по незнакомым переулкам старого центра, пытаясь просто дышать.

— Эй, аналитик. Ты под ноги смотреть когда-нибудь научишься? — раздался над ухом знакомый, насмешливый и глубокий голос.

Дана вздрогнула и резко подняла голову. Она стояла у входа в какой-то полуподвальный строительный магазин. А прямо перед ней, прислонившись спиной к кирпичной стене, стоял Ян. На нём была всё та же потёртая кожаная куртка, из-под которой виднелся серый худи, а в руках он держал тяжёлую коробку со строительными крепежами и железными тросами.

Зрачки встретились, и в воздухе мгновенно проскочила искра узнавания, от которой у Даны потеплело в груди. Он стоял здесь, живой, настоящий, пахнущий свободой среди этого пластикового города.

Ян окинул её быстрым, оценивающим взором — строгий костюм, шпильки, зажатые плечи. Губы на секунду сжались в тонкую линию, а во взгляде промелькнуло что-то похожее на злость и скрытую нежность одновременно. Ему явно не нравилось видеть спутницу снова в банковской шкуре, но и пройти мимо он не мог.

— Гуляешь? — Ян попытался вернуть голосу привычную бунтарскую небрежность, но в сторону Даны не сделал ни шагу, упрямо удерживая дистанцию. — А как же Excel-таблицы? Максимка отпустил на прогулку без конвоя?

— Перестань, Ян, — тихо и устало попросила Дана, опуская плечи. — Мне и так паршиво. Я просто… просто хожу.

Мужчина посмотрел на бледное лицо, на тень от усталости под глазами. В душе явно шла борьба. Он до смерти боялся обнаружить в себе эту слабость — желание бросить всё и защитить её, подпустить ближе, чем положено. Для человека, привыкшего воевать с миром в одиночку, это было опасной территорией.

— Ладно, — буркнул он, поудобнее перехватывая коробку. — Помощь нужна? Мне тут… в мастерскую надо занести хлам. Это за углом. Если не боишься испачкать шпильки — иди за мной. Покажу кое-что.

Дана молча кивнула и пошла рядом. Между ними оставалось расстояние в полметра, они не касались друг друга, но девушка физически чувствовала его присутствие. Он держался отстранённо, почти холодно, но эта маска была напускной — Дана видела, как напряглись мышцы на его шее.

Городская мастерская оказалась бывшим складом в глубине дворов-колодцев. Внутри было темно, пахло сварочным газом, сталью и машинным маслом. Ян включил одну мощную лампу, которая выхватила из темноты огромный железный лист, лежащий на прочном верстаке, и массивные ножницы по металлу.

— Слишком много думаешь, Демидова, — Ян швырнул коробку на пол и повернулся к ней, скрестив руки на груди. — В банке тебя учат просчитывать каждый шаг. А в жизни так не работает. Пока ты считаешь риски, тебя сжирают.

Он подошёл к верстаку, взял кусок грубой стальной проволоки и протянул ей.

— Смотри. Это сталь. Она жёсткая. Если ты попытаешься согнуть её пальцами, проверяя на прочность, ты просто сломаешь ногти. Чтобы подчинить металл, нужно перестать думать о его сопротивлении. Помнишь, что я говорил в лесу? Нужно стать жёстче него.

Дана робко взяла холодный сплав. Она едва удерживала его в руках.

— Я не умею быть жёсткой, Ян. Ты же видишь. Я сегодня весь день трусила.

— А ты не думай, — Ян сделал шаг ближе, но остановился, не прикасаясь к ней. Голос стал тише, превратившись в глухой рокот. — Бери плоскогубцы. И ломай её. Гни, как тебе хочется. Создай форму из хаоса. Это твой сегодняшний урок. Хватит извиняться перед обстоятельствами. Заставь металл извиниться перед тобой.

Дана посмотрела на него. Мужчина стоял рядом — закрытый, сильный, транслирующий в мир абсолютную независимость, но в серо-стальных глазах сейчас отражался её собственный страх. Он тоже преодолевал что-то в себе, заставляя себя оставаться здесь, тратить время на испуганную девочку из банка.

В ярости сбросив тонкие офисные перчатки прямо на грязный пол, Дана сжала тяжёлый инструмент голыми руками. Проволока упорно не желала гнуться. Она пружинила, больно врезалась в незащищённую кожу и при каждом неверном движении норовила вырваться, хлестнув по запястью.

Ян отступил к стеллажу в паре метров от неё. Он не помогал. Руки были глубоко засунуты в карманы потёртой кожаной куртки, а взгляд казался абсолютно равнодушным. Но Дана физически чувствовала, как тяжело ему даётся эта фирменная полуметровая дистанция. Он контролировал пространство, как дрессировщик в клетке, ожидая, когда она сломается, зарыдает по-бюрократически и попросит пощады.

— Ты слишком нежно с ней обращаешься, Демидова, — глухо бросил он, даже не поворачивая головы. — Думаешь, если ты будешь гладить сталь, она перед тобой согнётся? Железо чувствует твою трусость. Ты до сих пор боишься применить силу. Боишься сделать грязно. Боишься испортить свою идеальную, выверенную картинку.

— Я не боюсь! — крикнула Дана, и голос эхом разнёсся под ржавыми балками склада.

В мыслях снова вспыхнул утренний звонок Максима, его стерильный, ровный тон, от которого тошнило: «Ты вернёшься, Дана. Ты подпишешь аудит. Ты никуда от меня не денешься».

Стиснув зубы, она навалилась на инструмент всем весом, вкладывая в это движение всю скопившуюся за день удушливую беспомощность. Раздался резкий металлический хруст. Сплав поддался, уродливо, ломано изогнувшись под прямым углом. Чистота основы была нарушена. Правила сломаны. И в эту секунду оба почувствовали, что невидимая несистемная нить между ними натянулась ещё сильнее.

Злость — чистая, горячая, не разбавленная банковским приличием ярость — ударила в голову. Дана перехватила тяжёлые пассатижи голыми, испачканными в металлической пыли ладонями, зафиксировала виток проволоки и всем весом навалилась на инструмент.

Раздался резкий, сухой хруст. Сплав подчинился, согнувшись под неестественным, ломаным углом. Но от сильного толчка инструмент сорвался, и острый край стального прута полоснул Дану по коже.

— Чёрт! — выдохнула она, инстинктивно прижимая окровавленный палец к лицу.

Ян оказался рядом мгновенно. Дана даже не успела заметить, как его массивная фигура пересекла разделяющие их полметра безопасности. Железная отстраненность испарилась за долю секунды. Он резко, почти грубо перехватил её за запястье, притягивая раненую кисть к свету одинокой лампы.

— Покажи, — приказал он. Голос стал опасно низким, а дыхание — частым.

— Всё нормально, Ян, просто царапина… — попыталась робко отстраниться Дана, но слова предали её. Она стояла слишком близко к нему. Так близко, что видела, как бешено пульсирует вена на его шее, как пахнет от куртки горьким табаком, дождём и кедром.

Она подняла на него глаза. Девушка была полностью обнажена в этой минутной слабости, с растрёпанными волосами, испачканными щеками и каплей крови на губе. Но во взгляде не крылось страха. Там застыло то самое чистое, пробуждающее счастье от того, что она впервые в жизни преодолела себя. Она была живой. И она была свободной.

Ян посмотрел на её лицо. На эту крошечную алую каплю. В его глазах что-то с грохотом взорвалось. Весь тот титановый каркас, который он ковал годами, защищая себя от мира, отцовских триггеров и кастового презрения, в одну секунду превратился в пепел. Он больше не был отстранённым учителем. Он оказался голодным, израненным бойцом, который слишком долго тосковал по настоящему теплу.

Ян глухо, по-звериному зарычил, отбросил плоскогубцы на верстак и мёртвой хваткой вцепился пальцами в её волосы на затылке. Он потянул её на себя и страстно, до боли, до хруста впился в губы Даны.

То был первобытный шторм. Срывание всех прежних масок. Ян целовал её так, словно пытался выпить душу, заполнить её светом всю ту чёрную пустоту, которая выжигала его изнутри. Он терзал её, смешивая вкус металла со вкусом крови, а его вторая рука намертво обняла её за талию, прижимая к жёсткому, напряжённому телу так сильно, что у Даны перехватило дыхание.

Дана не оттолкнула его. В груди сорвало последнюю дамбу. Она ответила с такой же яростной, безумной страстью, обхватывая шею мужчины, запуская пальцы под воротник кожаной куртки. В этом поцелуе не существовало правил. Не было «правильно» и «неправильно». Они растворялись друг в друге прямо там, у грязного верстака, сжигая дотла все чужие ожидания, Excel-таблицы Максима и многолетние упрёки матери. То была чистая, обнажённая суть двух поломанных беглецов.

Вспышка длилась вечность, пока воздух в лёгких окончательно не иссяк.

Ян резко, словно его ударили под дых, оторвался от её лица. Он тяжело, хрипло дышал, грудь вздымалась, а серо-стальные глаза казались абсолютно дикими, затуманенными. Несколько секунд он смотрел на зацелованные, припухшие губы с такой кровоточащей, сумасшедшей нежностью, что у Даны защемило под рёбрами. Она уже приоткрыла рот, чтобы сказать слова, которые зрели в самой глубине сознания…

И в этот момент девушка физически увидела, как за его зрачками захлопнулась железная дверь.

Паника. Чистый, животный страх уязвимости парализовал Яна. Он осознал, что только что сделал. Понял, как глубоко эта испуганная отличница проникла под кожу, лишая главного оружия — титановой брони. Подпустить кого-то так близко означало снова стать беззащитным перед чужим ударом. Эго взбунтовалось, включая защиту на максимум.

Он резко оттолкнул её. Дана едва удержала равновесие, уперевшись спиной в стеллаж.

Ян развернулся боком, поспешно достал из кармана пачку сигарет дрожащими пальцами и щёлкнул зажигалкой. Лицо стремительно превращалось в ледяную, непроницаемую маску. Когда он повернулся, во взгляде снова горел знакомый ядовитый лёд. Мужчина начал больно, прицельно жалить фразами, чтобы выстроить между ними новую стену:

— Ну надо же, — процедил он с холодной, издевательской ухмылкой, выпуская в пространство густую струю сизого дыма. — Какая экспрессия, Демидова. Наша примерная отличница решила попробовать на вкус уличную жизнь? Что, в твоём стерильном банке Максимка целует тебя строго по графику, после сверки квартального отчёта? Захотелось экзотики с вандалом из подвала?

Дана стояла неподвижно, тяжело дыша. Было больно. Старые триггеры внутри кричали: «Тебя отвергли! Ты сделала что— то не так! Ты плохая!»Но она заставила себя остаться на месте. Опустила ладонь и крепко сжала в кулаке согнутую стальную проволоку. Порез на ладони отозвался острой вспышкой, заземляя её в телесной реальности. И сквозь его ядовитый тон она увидела правду. Он нападает, потому что до смерти напуган.

— Перестань, Ян, — тихо и спокойно сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Тебе не нужно защищаться от меня.

— Защищаться? От тебя? — Ян коротко, сухо рассмеялся, стряхивая пепел прямо на пол мастерской. Голос звенел от напускного высокомерия. — Не льсти себе, аналитик. Это был просто… импульс. Физиология. Ты была уязвима, я был уставшим. Не надо строить из этого великую драму в стиле твоих любовных романов. Бери плоскогубцы и доделывай птицу. Урок не окончен. И сотри кровь с губы, а то выглядишь как жертва налёта.

Он развернулся и ушёл в дальний угол склада, демонстративно гремя какими-то железными цепями, выстраивая между ними глухую стену из бытового шума.

Дана посмотрела на верстак, где лежали испачканные инструменты. Губы горели от его поцелуя, а в воздухе всё ещё висел плотный шлейф куртки. Ей было безумно трудно. Трансформация ломала старые кости, заставляя сталкиваться с его ледяной бронёй. Но Дана больше не собиралась бежать. Она взяла плоскогубцы, крепко сжала стальную проволоку и сделала новый, яростный виток. Она знала, что этот раунд остался за его страхами. Но его титановая стена только что дала свою первую, самую глубокую трещину.

Стальная проволока в ладонях Даны казалась живой и упрямой. Она колола пальцы, пружинила и так и норовила вырваться, болезненно ударив по запястью. Каждый изгиб требовал не просто физической силы, а ментальной концентрации, которой так не хватало после удушающего дня в финансовом учреждении.

Ян не вмешался. Он отошёл к дальнему стеллажу, перебирая старые диски для болгарки, но Дана физически чувствовала его тяжёлый, контролирующий взгляд. Он сознательно не подходил близко. Держал ту самую безопасную для собственного эго дистанцию, которую сам же и установил. Но присутствие мужчины работало как невидимый силовой каркас — рядом с ним невозможно было схалтурить или зарыдать от бессилия.

— Пассатижи держи ближе к перехвату, — глухо бросил он из темноты, не оборачиваясь. — Перестань с ней нежничать. Железо чувствует неуверенность. Сожми жёстче.

Дана закусила губу до крови.. Офисный маникюр мгновенно полетел к чертям, кожа покрылась серой металлической пылью, но ей было плевать.

В мыслях снова вспыкнуло лицо Максима, его ледяной тон: «Ты вернёшься в банк… на коленях будешь просить прощения».

— Нет, — прошептала Дана себе под нос и с силой повернула инструмент.

Проволока с хрустом подчинилась. Ломаный, резкий изгиб. Ещё один. Шаг за шагом, виток за витком, из хаоса жёстких линий на верстаке начало проступать что-то осязаемое. Она не думала об анатомии или правильных пропорциях. Кисти сами воспроизводили тот самый эскиз, который она столько раз чертила синей ручкой на полях банковских бланков.

Птица из осколков стекла. Только теперь эти осколки были из жёсткой, перекрученной стали. Крылья не казались гладкими и пушистыми — они топорщились острыми, рваными углами, готовыми порезать любого, кто попытается сжать их в кулаке. У скульптуры не было прорисованных перьев, но в самом наклоне тонкой металлической шеи и размахе рваных крыльев читалась такая яростная, отчаянная попытка взлететь, что у Даны перехватило дыхание.

Она отложила плоскогубцы. Ладони горели от мозолей и царапин.

— Я закончила, — тихо сказала она в пустоту мастерской.

Ян не спеша подошёл к верстаку. Шаги почти не издавали звуков. Он остановился напротив, посмотрел на грубое проволочное изваяние, а затем поднял глаза на Дану. В глубине серо-стального взгляда на секунду вспыхнуло такое мощное, горячее восхищение, что показалось, будто температура в холодном подвале резко выросла. Но мужчина быстро взял себя в руки, привычно опуская железные шторки защитной закрытости.

— Неплохо для белого воротничка, — ровно произнёс он, хотя пальцы, лежащие на поясе, слегка дрогнули. — Металл больше не издевается над тобой. Ты нашла его жёсткость внутри себя. Забирай. Будет напоминанием.

Дана посмотрела на птицу, затем на испачканные, дрожащие кисти.

— Нет, — она мягко подтолкнула фигурку по деревянной поверхности в его сторону. — Пусть останется здесь. У тебя. Это… это символ свободы. Моей свободы, которую ты помог нащупать. В банке или дома у Максима её быстро сломают или выбросят. А здесь её место. Спрячь её среди своих волков.

Ян замер. Кадык дёрнулся. Он явно не ожидал такого жеста и, судя по всему, испугался ментальной связи, которую этот подарок закреплял между ними. Он не хотел привязываться. Не хотел пускать её на свою территорию. Но отказаться от этой угловатой, раненой птицы уже не мог.

Мужчина молча протянул руку, взял силуэт за стальное крыло и бережно переставил на верхнюю полку стеллажа, прямо под луч света от лампы.