Аромат возмездия

Капитан М.

Аромат возмездия

Глава 1. Ноты бергамота и смерти

Вечерний Париж, залитый огнями, напоминал опрокинутую чашу с драгоценностями. Сквозь призму легкого сентябрьского дождя, моросившего над городом, свет фонарей дробился на миллионы влажных осколков, стекавших по брусчатке улицы Шерш-Миди. Но здесь, на втором этаже особняка восемнадцатого века, вдали от уличной сырости, царила иная, рукотворная вселенная. Здесь пахло не мокрым камнем и выхлопными газами, а жареным фундуком, трюфельным маслом и едва уловимым, будоражащим ноздри обещанием увядающей розы, исходившим от букета на столике у входа.

«Ле Манускрит» был не просто рестораном. Это был храм, алтарь, возведенный во славу чревоугодия. Место, куда записывались за полгода и куда приходили не для того, чтобы утолить голод, а чтобы пережить откровение. И главным жрецом этого храма был Жюльен Кросс.

Тридцатишестилетний шеф-повар стоял в святая святых — на своей кухне, — но выглядел так, словно находился на дирижерском подиуме филармонии. Высокий, подтянутый, с резкими, словно высеченными из светлого мрамора скулами и коротко стриженными пепельными волосами. Его белый китель сидел на широких плечах как влитой, подчеркивая узость талии. Глаза, цвета грозового неба, были сейчас полуприкрыты, а тонкие ноздри прямого носа едва заметно трепетали. Он не смотрел на соус. Он слушал его запах.

Вокруг кипела отлаженная, почти безмолвная работа. Бригада из восьми поваров двигалась с точностью часового механизма. Лязг ножей, шипение масла, бульканье бульона — все это сливалось в симфонию, понятную только посвященным. Но для Жюльена весь этот шум был лишь фоном. Его мир состоял из ароматических молекул.

Он склонился над медной кастрюлей, где томился соус «белое масло» для морского гребешка. Пар коснулся его лица, и в сознании, словно на многослойной голографической карте, мгновенно развернулся полный химический анализ.

Лимонная кислота. Яркая, звонкая. Слишком звонкая. Перебивает нежность лука-шалота, припущенного в шампанском.

Жюльен едва заметно поморщился и, не глядя, протянул руку. Его су-шеф, коренастый молчаливый бретонец по имени Ив, словно читая мысли, вложил ему в ладонь крошечную серебряную ложку. Жюльен зачерпнул каплю соуса, растер ее по нёбу, и его вкусовые рецепторы взорвались фейерверком. Устричная солоноватость сливочного масла, едва уловимая горчинка белого перца, сладковатый шепот кервеля. Но диссонанс оставался. Кислота резала общую картину, как фальшивая нота в скрипичном соло.

— Три капли настоя кафрского лайма, Ив. Не больше. И щепотку цветочной пыльцы фенхеля. Мы не глушим кислоту, мы даем ей партнера для дуэта, — произнес Жюльен. Его голос был тихим, но каждое слово, оброненное в священной тишине кухни, весило как золотой слиток.

Ив кивнул. Никто из поваров не удивился. Все они знали о феноменальном даре своего шефа. Его обоняние и вкус были не просто острыми, они были гипертрофированными, возведенными в степень абсолютного оружия. Там, где обычный человек чувствовал просто «рыбу», Жюльен различал породу, возраст, рацион, из какого садка она прибыла и даже на какой водоросли спала. Это было проклятием и благословением в одном флаконе.

Его жизнь с самого детства была чередой обонятельных и вкусовых пыток. Школьная столовая с ее запахом вареной капусты и алюминиевых бачков казалась ему филиалом ада. Запах дешевых духов проходящей мимо женщины мог вызвать приступ мигрени. В пятнадцать лет, поступив учеником в бистро в Лионе, он впервые понял, что его проклятие — это дар. Он мог воссоздать любой соус, лишь раз понюхав его. Он чувствовал свежесть рыбы через стенку холодильника. Он знал, что гость за дальним столиком болен гастритом, по запаху его пота, и никогда не предлагал ему блюда с высокой кислотностью.

К двадцати пяти годам он стал самым молодым шеф-поваром, получившим три звезды Мишлен. К тридцати — его имя гремело по всему миру. Но, устав от бешеной гонки, он ушел в тень, открыв «Ле Манускрит» — камерное, на двадцать персон, место, где сам решал, кого кормить, а кому отказать. Здесь он был и шефом, и сомелье, и алхимиком вкуса.

Сегодняшний вечер был особенным. В маленьком, обитом панелями из мореного дуба зале, находилось всего три столика. Один занимала пожилая пара американцев, коллекционеров искусства. За другим сидел известный литературный критик со своей юной, ослепительно красивой, но безвкусно надушенной спутницей. А третий столик, в самом уединенном углу, под полотном кисти забытого фламандского мастера, был накрыт на одну персону.

Гостем был дипломат. Некто месье Дюваль, как было указано в брони. Высокий, сутулый человек лет шестидесяти, с лицом, выдубленным солнцем колониальных стран и глубокими морщинами, говорившими о долгих годах улыбок через силу. На нем был безупречный, но старомодный смокинг, а из нагрудного кармана свисала цепочка карманных часов. Он прибыл ровно в девять, заказал дегустационный сет «Доверие шефу» и вот уже час, сидя с прямой спиной, напоминал восковую фигуру. Он не смотрел по сторонам, не доставал телефон. Он просто ждал. И это Жюльену не нравилось.

Обычно гости, приходящие в «Ле Манускрит», нервничали, предвкушая трапезу. Они переглядывались, трогали столовое серебро, разглядывали интерьер. Этот же был абсолютно спокоен. Слишком спокоен. От него исходил сложный букет запахов. Жюльен улавливал его даже сквозь закрытую дверь кухни. Пыль. Запах старой, дорогой шерсти. Нафталин, которым были переложены костюмы в сундуке. Легкий шлейф трубочного табака «Латакия». И что-то еще, едва уловимое. Кисловато-металлический душок страха. Не паники, нет. Это был застарелый, въевшийся в поры страх человека, привыкшего жить на лезвии ножа.

И сейчас, когда ужин дипломата подходил к кульминации, Жюльен решил лично вынести главное блюдо. Это было правом шефа, ритуалом, который он соблюдал для самых важных или самых загадочных гостей.

Он взял две тарелки из специального подогреваемого шкафа. Ив аккуратно выложил на каждую по два идеально обжаренных гребешка Сен-Жак на подушке из черного риса с каракатицей, украшенных пеной из пармезана и микрозеленью. Жюльен взял соусник, в последний раз вдохнул аромат исправленного «белого масла» — да, теперь это была совершенная, бархатистая симфония, где лимонная нота звучала в унисон с анисовым оттенком фенхельной пыльцы — и тонкой струйкой обвел соусом композицию на тарелках. Сверху он водрузил по тончайшему, почти прозрачному слайсу черного трюфеля.

— Я сам, — коротко бросил он метрдотелю, уже шагнувшему было в сторону зала.

Толкнув тяжелую, обитую кожей дверь, он вошел в зал. Воздух здесь был другим: смесь запахов старого дерева, воска от свечей, сдержанных духов и тлеющих в камине поленьев. Но все это перекрывал мощный, животный аромат трюфеля, который он нес перед собой на тарелках.

Он прошел мимо столика критика. Юная спутница, увидев Жюльена, замерла с открытым ртом. Он был красив той суровой, аскетичной красотой, которая притягивает взгляды. Но он не обратил на нее внимания. Все его чувства были направлены на человека в углу.

Месье Дюваль поднял на него взгляд. Глаза у него были цвета выцветшей лаванды, водянистые и ничего не выражающие. Жюльен поставил тарелку, сделал шаг назад и позволил себе едва заметный кивок.

— Гребешок «Живые камни Бретани». Приятного аппетита, месье.

— Благодарю, — голос дипломата был сухим, как шелест пергамента. — Я слышал, вы не только шеф, но и лучший сомелье Парижа. Я заказал бутылку вина к этому блюду. Будьте любезны, подтвердите мой выбор.

Жюльен скосил глаза на столик, где в ведерке со льдом уже стояла бутылка белого вина, завернутая в салфетку. Он никогда не позволял гостям самим выбирать вино, это была его прерогатива. Но сегодняшний клиент настоял на своем через метрдотеля, и Жюльен, движимый любопытством, согласился.

Он подошел, взял бутылку и развернул салфетку. Это был «Мерсо-Шарм» Премье Крю от Домен Руло. Великое вино. Одно из лучших для морской кухни. Жюльен слегка расслабился. Гость понимал толк. Он достал из кармана свой сомельерский нож, срезал капсулу, ловко вытащил пробку и вдохнул ее. Ожидаемый букет: сливочное масло, лесной орех, дымок, цитрус. Но что-то было не так.

Тончайшая, на грани восприятия, нота. Чужеродная. Она скользнула по рецепторам, ужалила и исчезла. Жюльен нахмурился, налил немного вина в бокал, взболтал и сделал глоток, задержав его во рту. Фруктовая атака, плотное, минеральное тело... и снова, уже на нёбе, тот же укол. Далекий, размытый, но несомненный химический оттенок, напоминающий смесь горького миндаля и ацетона. Брак? Невозможно. Для «Домен Руло» это исключено. Неправильное хранение? Тоже нет, структура вина идеальна. Тогда что?

Он проглотил вино и внимательно посмотрел на старика. Тот смотрел на него с легкой, едва заметной улыбкой. Страха в его запахе больше не было. Его сменило что-то иное. Облегчение? Смирение?

Внезапно Жюльен почувствовал, как в зале сквозняк стал более ощутимым. Нет, не сквозняк. Движение воздуха. Легчайшее колыхание занавеса у окна, которого не было секунду назад. И запах. Запах, который заставил его сердце пропустить удар.

Он пришел со стороны оконной рамы. Запах перчаток. Дорогой, тонко выделанной лайковой кожи. И кое-чего еще. Трава. Свежая, горьковато-пряная, с анисово-мятными тонами и смолистым оттенком сосны. Запах, который он не смог мгновенно идентифицировать. А это случалось с ним крайне редко. Он был как «белое пятно» на его обонятельной карте, что само по себе было сигналом тревоги.

Жюльен резко обернулся. Окно было закрыто. Плотные бархатные шторы висели неподвижно. В зале, кроме метрдотеля, почтительно замершего у входа, и двух пар гостей, никого не было. Но он знал, чувствовал, что здесь только что был кто-то третий.

И в этот момент дипломат, месье Дюваль, закашлялся. Сначала негромко, деликатно прикрывая рот салфеткой. Затем кашель усилился, стал надсадным, лающим. Старик схватился за горло, его глаза расширились. Салфетка упала, и Жюльен увидел на ней ярко-алые пятна.

— Месье! — Жюльен бросился к нему, краем глаза заметив, как вскочили американцы и критик. — Вызовите скорую! — рявкнул он метрдотелю.

Он попытался поддержать дипломата, но тело старика вдруг обмякло, словно из него вытащили позвоночник. Он начал сползать со стула, закатывая глаза. Жюльен удержал его, не давая рухнуть лицом в тарелку с нетронутым гребешком. Запах крови, густой, соленый, смешался с ароматом трюфеля и вина, создавая тошнотворный коктейль. Но среди всего этого хаоса Жюльен, как гончая, взявшая след, продолжал вычленять тот самый, чужеродный запах травы. Он никуда не делся. Напротив, усилился.

Опустив умирающего на пол, Жюльен увидел, что его взгляд застыл, устремленный в пустоту. Зрачки были ненормально сужены, как булавочные головки. На губах пузырилась розоватая пена с примесью крови. Жюльен склонился ниже, почти касаясь лица старика. Да, запах шел оттуда. Изо рта. Тот же самый горький миндаль и ацетон, что он почувствовал в вине, но в сотни раз более концентрированный.

Цианид. Вернее, его производное. Яд, действующий мгновенно. Но как? Вино было чистым, он пробовал его! Жюльен перевел взгляд на тарелку. Гребешок, рис, пена... Он сам готовил это блюдо. Он сам выносил его. Это исключено.

Старик испустил последний, хриплый, булькающий вздох и затих. На несколько секунд в зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом начался хаос. Завизжала спутница критика, загремели стулья, затопали ноги.

Но Жюльен не двигался. Он стоял на коленях перед трупом, и его мозг, воспитанный годами анализа, раскладывал произошедшее на невидимые компоненты, как сложный молекулярный рецепт. Смерть была в вине. Но яд не был в вине. Он появился в нем. Как? Вино налито из только что открытой бутылки. До этого момента он был в стекле. Химическая реакция? Катализатор? Яд, который активизировался при соприкосновении с воздухом, слюной или... желудочным соком?

И снова в его сознании, перебивая даже запах смерти, всплыл тот самый травянистый аромат. Запах перчаток. Запах убийцы. Жюльен медленно, словно во сне, поднялся. Он подошел к тому месту, где ему почудилось движение. К окну. Оно было закрыто на защелку. Он провел пальцами по гладкому дереву рамы, по холодному стеклу. Никаких следов. Но запах... Он был здесь. Едва уловимый, в микронной концентрации, но несомненный.

Он снова втянул воздух, задерживая дыхание, фильтруя его через свою уникальную обонятельную луковицу, способную различить до триллиона оттенков. Трава. Средиземноморская. Горный склон, скудная каменистая почва, обилие солнца. Этот запах не был знаком ни одному из его поставщиков специй. Он не использовался ни в одной известной кухне мира. Это был ингредиент из арсенала кого-то другого. Кого-то, кто знал, что яд — это тоже вкус.

Полиция прибыла через двенадцать минут. «Ле Манускрит» превратился в муравейник. Гостей и персонал изолировали в разных частях здания. Бригада криминалистов в белых комбинезонах, как пришельцы, заполонила священное пространство кухни и зала.

Комиссар, возглавлявший расследование, оказался грузным мужчиной с усталым лицом бульдога и фамилией Ларше. Его серый плащ был помят, а галстук съехал набок, выдавая человека, которого подняли из постели. Он долго и без всякого аппетита смотрел на труп, на изысканное блюдо, на бутылку вина, и наконец, обратил свой тяжелый взгляд на Жюльена.

— Месье Кросс, — произнес он, не вынимая изо рта потухшую сигару, которую он жевал, а не курил. — Я наслышан о вашем... уникальном заведении. Садитесь и расскажите мне все, шаг за шагом. Вы единственный, кто прикасался и к вину, и к еде. Вы и труп.

Жюльен стоял, прислонившись к дубовой колонне. Он был бледен, но абсолютно спокоен. Внутри него бурлила не паника, а холодная, аналитическая ярость. Убили его гостя. В его храме. Превратили его искусство в орудие убийства.

— Я не убивал его, комиссар, — голос Жюльена звучал ровно. — Более того, я рисковал собственной жизнью, попробовав вино. Яда в бутылке не было, когда я ее открыл. Он появился потом.

Комиссар Ларше хмыкнул.

— Это как же? Волшебство? Алхимия? Яд материализовался из воздуха?

— Именно, — Жюльен посмотрел ему прямо в глаза. — Из воздуха. Это была двухкомпонентная система. Человек, убивший месье Дюваля, пришел сюда не для того, чтобы отравить вино. Он уже знал, что в организме жертвы есть прекурсор — вещество-предшественник. Возможно, лекарство, которое тот принимал постоянно, или что-то, добавленное в пищу заранее. А компонент-активатор был доставлен в легкие жертвы через воздух. Через легчайший аэрозоль. Поэтому я и не умер. Мой организм не был отравлен прекурсором.

Комиссар вытащил сигару изо рта и уставился на Жюльена как на сумасшедшего.

— Вы писателем не подрабатываете, месье Кросс? Аэрозоли, прекурсоры... Это же бред. Зачем такие сложности? Почему просто не пристрелить вашего дипломата в подворотне?

— Затем, что убийца — профессионал экстра-класса. Он хотел, чтобы это выглядело как несчастный случай. Как банальное отравление. Или как моя ошибка. Он не оставляет следов. Единственное, что я уловил, — это запах его перчаток, — Жюльен замолчал, подбирая слова. — И запах редкой травы, которую он использовал, возможно, как один из компонентов для своего аэрозоля.

Ларше тяжело вздохнул. Он видел перед собой не паникера, а человека с железными нервами и логикой, пусть и звучащей фантастично. Слава о «нюхаче»-поваре долетела и до префектуры.

— Запах травы, говорите... — проворчал он. — И что же это за трава? Мята? Базилик?

— Я не знаю, — признался Жюльен, и это признание далось ему с трудом. — Но я запомнил его. Намертво. Его молекулярная структура, если хотите. Если я когда-нибудь снова встречу этот запах, я его узнаю.

Комиссар устало потер переносицу.

— Ладно. Допустим, вы гений, а не отравитель. Но пока все улики против вас, месье Кросс. Вы последний, кто имел дело с вином. Ваши отпечатки на бутылке и на бокале. Мотив? Может, ваш дипломат оказался не тем, за кого себя выдавал? Может, это был шантаж или старые счеты? Мы проверим и вас, и ваше прошлое. А пока я вынужден попросить вас не покидать город. И, конечно, «Ле Манускрит» закрывается до окончания расследования.

Жюльен воспринял это как приговор. Храм вкуса, его убежище от мира, превратился в место преступления. Но приказ комиссара не покидать город он игнорировал еще до того, как услышал его. Внутренний зуд, жажда найти обладателя того самого запаха, уже завладела им. Это была охота. Охотничий азарт гончей, взявшей след.

Домой на остров Сен-Луи он вернулся лишь под утро. Сырой, промозглый рассвет сочился сквозь высокие окна его квартиры, обставленной с минимализмом японской чайной комнаты. Ничего лишнего. Только стены, выкрашенные в серый цвет, полки с книгами по ботанике и гастрономической химии, да стереосистема, через которую он слушал органные фуги Баха.

Но покоя не было. Он скинул пропахший смертью китель и, оставшись в одних брюках, подошел к своему рабочему столу. Это был не обычный стол. Скорее, алтарь алхимика. Сотни стеклянных флаконов с притертыми пробками, в которых хранились эфирные масла, абсолюты, настойки и редчайшие специи со всего мира. Его личная картотека запахов.

Он начал работать. Капля лаванды. Слишком проста. Эвкалипт — мимо. Розмарин, шалфей, чабер, тимьян — все знакомо, все сотни раз использовано. Он смешивал, нагревал, нюхал. Но тот травянистый аромат был неуловим, он ускользал, как забытый сон. Это сводило с ума.

Жюльен остановился и заставил себя успокоиться. Он закрыл глаза и в мельчайших деталях воспроизвел в памяти сцену в ресторане. Вот он стоит с бутылкой. Движение воздуха. Запах лайки. Трава. Что это было? Разложим по нотам. Верхние тона: яркий, камфорный, освежающий, похожий на эвкалипт, но слаще. Средние: теплый, бальзамический, с оттенком смолы и мускатного ореха. Базовые: горько-зеленые, травянистые, с животным, почти амбровым шлейфом.

Это не просто трава. Это что-то особенное. Что-то, что растет в очень специфическом месте. В памяти всплыли лекции старого ботаника из Сорбонны, у которого он консультировался по поводу съедобных цветов. «Средиземноморье, Жюльен. Это сокровищница ботанических уникумов. Там, где каменистая почва и палящее солнце, растения выделяют мощнейшие эфирные масла, чтобы защититься от обезвоживания. Это концентрат силы».

Он метнулся к книжному шкафу. «Флора Крита», «Эндемики Балеарских островов», «Лекарственные растения Сардинии». Он листал страницы, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски, вглядываясь в ботанические иллюстрации. Десятки, сотни трав. Но ни одна не соответствовала. Он чувствовал, что ходит где-то рядом, но не может ухватить.

Он взял телефон и набрал номер своего давнего друга и наставника, Марселя Дюбуа, профессора биохимии, который когда-то помог ему классифицировать его обонятельные галлюцинации. После трех гудков в трубке раздался заспанный, недовольный голос.

— Жюльен, ты знаешь, который час? Мои старые кости требуют покоя.

— Марсель, мне нужна твоя помощь. Это вопрос жизни и смерти, — голос Жюльена был напряжен. — Мне нужно идентифицировать растение. Эндемик Средиземноморья. Маслянистое, сложный эфирный профиль: камфора, смола, мускат, амбра. Растет на камнях. Крайне редкое. И, возможно, обладающее токсическими свойствами.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как профессор шумно вздохнул.

— Жюльен, по твоему описанию подходит с десяток видов. Нужно больше данных. Какой оттенок зелени в базовой ноте? Сухой сенной или сочный, как у сломанного стебля? Есть ли металлический привкус на нёбе? Ты же нюхач, дай мне подробности!

Жюльен снова напряг память.

— Не сенной. Именно сочный, но не водянистый. Плотный, как гелихризум. Металла нет. Есть что-то еще... далекое, на грани восприятия. Запах дыма. Но не древесного. Торфяного, что ли. Или запах земли после лесного пожара.

— Ага! — голос профессора оживился. — Это меняет дело. Растение-пирофит. Такие виды размножаются или активизируются после пожаров. Их семена могут лежать в почве десятилетиями, ожидая огня. Ищи виды с приставкой «огненный» или «дымный». Посмотри род «Диктамнус», но он не эндемик... Поищи в районе вулканических почв. Сицилия, Искья, Липарские острова. Там есть уникальная экосистема.

Сицилия. Вулканические почвы. Это была зацепка. Поблагодарив профессора, Жюльен повесил трубку. Он чувствовал, что находится на пороге открытия. Трава с Сицилии, настолько редкая, что ее нет в обычных каталогах.

Он оделся и вышел из дома. Единственное место в Париже, которое не спит даже на рассвете, — это Рюнгис, крупнейший в мире оптовый рынок свежих продуктов. Но Жюльену был нужен не основной павильон, а то, что скрывалось в его тени, — Черный рынок специй.

Это было неофициальное, но широко известное в узких кругах место. Он находился в старом пакгаузе на задворках рынка, куда допускались только избранные. Там торговцы-арабы, индийцы и африканцы продавали то, что не проходило официальную сертификацию: гашишное масло, выдаваемое за эфирное масло пачули, листья коки, якобы для чая, корень мандрагоры и прочую контрабанду, балансирующую на грани закона и магии.

Жюльен знал туда дорогу. В бытность свою молодым поваром он искал там редкие африканские перцы. Сейчас же он шел туда, потому что понимал: если какая-то редкая трава и могла быть нелегально ввезена во Францию и использована для создания яда, то ее следы нужно искать там. Убийца, как и повар, ищет лучшие ингредиенты в одних и тех же местах.

Вход в пакгауз выглядел как обычная дверь в бетонной стене, без вывесок. Он толкнул ее и сразу окунулся в какофонию запахов, способную сбить с ног обычного человека. Для Жюльена это была информационная бомба. Шафран из Кашмира — подделка, куркума. Пачули из Индонезии — с примесью дегтя. Корица — цейлонская, редкая, настоящая. И еще сотни, тысячи обонятельных сигналов. Он отфильтровывал их, как белый шум, продвигаясь вглубь.

Торговцы, узнававшие его, кивали, некоторые пытались что-то предложить, но он молча проходил мимо. Он искал человека по имени Хаким. Старый мавр с лицом, изрезанным морщинами, как сухая земля, был королем этого черного рынка. Он торговал не только специями, но и информацией. Он подошел к его прилавку, заваленному мешками с сушеными розами, кореньями и бутылями с маслом.

— Маэстро Кросс, — проскрипел Хаким, не поднимая глаз, но безошибочно угадав гостя по запаху. — Вы сегодня ранний. И тревожный. Я чую запах беды от вас. Запах пороха, хотя вы его не нюхали.

— Хаким, мне нужно растение, — Жюльен не стал тратить время на любезности. — Средиземноморский эндемик. Пирофит. Растет на вулканических почвах. Запах: камфора, смола, мускат, торфяной дым и амбра. Маслянистое. Возможно, токсичное. Ты знаешь все, что ввозят и вывозят. Говори.

Старый мавр наконец поднял глаза. В них блеснул недобрый огонек.

— Вы описываете то, о чем предпочитают молчать, маэстро. Это не специя. Это проклятие.

— Название, Хаким.

Торговец помолчал, пожевал губами, а затем наклонился и достал из-под прилавка маленькую серебряную коробочку. Он открыл ее. Внутри, на черном бархате, лежали три крошечных серо-зеленых листочка. Словно жалкие остатки сена. Но когда Жюльен склонился, его ударило в ноздри.

Да! Это был он. Тот самый аромат. Только здесь, в концентрированном виде, он был невероятно мощным, почти галлюциногенным. Легкая эйфория от камфоры, тепло от смолы, глубина мускуса и тревожный, подземный гул торфяного дыма. Это была не просто трава. Это был дух самой Этны.

— «Эрба дель Вендетта», — тихо произнес Хаким. — Трава Возмездия. Растет только на склонах вулкана Этна, на пепелищах, оставленных лавовыми потоками. Она появляется раз в несколько лет после сильных извержений. Мои люди на Сицилии собирают ее крохи. Я продал всего одну партию за десять лет.

— Кому? — голос Жюльена стал похож на лязг стали.

Хаким покачал головой.

— Вы же знаете правила, маэстро. Мои клиенты хотят оставаться в тени. Это был человек, который говорил по-французски без акцента, но слишком правильно, как на дипломатических приемах. Сказал, что он парфюмер-авангардист.

— Когда? Когда он ее купил?

— Три дня назад, — Хаким захлопнул коробочку. — И заплатил очень, очень много. Но, маэстро, я чую, что эта трава для вас — дорога к смерти. Забудьте о ней. Возвращайтесь на свою кухню.

— Мою кухню опечатала полиция, — Жюльен выпрямился. — А гость, сидевший в моем зале, мертв. Отравлен. Я найду этого «парфюмера», Хаким. И узнаю, чем он дышит.

Выйдя из пакгауза, Жюльен вдохнул прохладный, уже начавший прогреваться утренний воздух. Запах рынка, бензина, речной сырости. Но поверх всего этого в его сознании, как выжженное тавро, пульсировал запах Травы Возмездия. У него была ниточка. Тонкая, как паутина, но прочная. Покупатель, говорящий как дипломат. Убийца-призрак, оставляющий за собой запах вулканической травы.