Канта Ибрагимов.

Детский мир



скачать книгу бесплатно

© Канта Хамзатович Ибрагимов, 2017


ISBN 978-5-4485-8670-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Вновь и вновь я возвращаюсь на это место. И стою. Стою, ни о чем не думая, я опустошен, и только отрешенным взглядом надолго погружаюсь в мутные воды Сунжи, а река все течет, как много лет назад, и в ней, мне кажется, тоже нет былой страсти и задора. Все-таки зима, пора угомониться.

Пора бы и мне угомониться, отступить и позабыть все. Но не могу, не могу. Я должен, я обязан рассказать о своей вине, о нашей общей вине, о нашей общей трагедии… Не впервой, не впервой я прихожу на это место, и жду, жду, что меня наконец-то наполнят силы и я смогу приступить к главной картине своей жизни. Но – увы!… И я почему-то всегда вспоминаю предисловие Чингиза Айтматова к повести «Первый учитель»: – «я боюсь не донести, я боюсь расплескать полную чашу». К сожалению, повторюсь, я пуст, я сник, но я мечтаю, я живу надеждой, я хочу, я очень хочу написать эту главную картину своей жизни. И не в первый раз я приступаю к ней, но не решаюсь, не могу, нет сил, боюсь. Мечтая об этом, с позволения сказать, полотне, я уже истратил немало красок, да все о другом. А эта картина преследует, и, пытаясь с чего-то начать, я вновь и вновь прихожу на это место и долго-долго стою, чувствуя скорбь, вину, утрату думать, думать, не могу, только память осталась, и я, не вглядываясь, просто направляю глаза на мрачновато-волнистый глянец реки – и будто на экране вижу фильм: красивый, красочный фильм со зловещим концом. И я не хочу его смотреть, да оторваться не могу, а уйду – тянет меня сюда, что-то зовет, в груди сосет, и я иду, иду вновь на этот пустырь, где иссохший по зиме бурьян пробился сквозь былой асфальт и цемент, да так и застыл, будто бы испокон веков и на века. И только Сунжа течет; она все видит, все знает, все помнит. Помню и я.

Помню, здесь был цветущий, светлый город Грозный. Говорят, что Грозный и сейчас есть. Так это только говорят: кругом пустырь, вдалеке руины, а остались лишь грозное название города и безликие души, как тени в нем, и все в черном; и хоть зима и снег, а мрачно, тяжко, грустно. И все же, как во сне, я помню прекрасный Грозный; город, в котором я когда-то родился, вырос, учился, работал. И именно на этом месте я и тогда, в молодости, подолгу стоял. Здесь, на набережной Сунжи, был роскошный, вечнозеленый парк с фонтанами и аллеями. А через Сунжу был мост. Позже, когда построили большой новый мост, этот старый мост сделали пешеходным и на нем посадили по краям пестрые цветы. Так и назвали мост – цветочным. И этот цветочный мост упирался в старинное, красивое, полукруглое здание, в одной половине которого размещались госучреждения, где когда-то работала моя любимая девушка, которую я вечерами после работы поджидал, облокотившись на перила цветочного моста. А другая половина здания была жилой, а на первом этаже – большие стеклянные витрины и много-много игрушек – это был «Детский мир».

Да, у меня был детский мир – и вообще иной мир до поры зрелости. Да, мне очень повезло! А какое детство и юношество у нынешних детей Грозного? Вот о чем речь. И как об этом людям поведать? Ведь кругом зловещая пустота, и даже от мостов ничего не осталось, только пара плит об опору зацепились, кое-где снежным пушком покрылись, небось ждут, что их когда-нибудь поднимут, вновь мост соорудят. Жду и я, мечтаю и свой мост перекинуть, правда в прошлое, но не в то пестрое и благоухающее, когда я был мал, да юн. Знаю, лучше того времени нет и не будет… Да я об ином. О чужом детстве, о другом, более позднем времени. Правда, мосты еще стояли, хотя разруха уже шла.

Было это в первую чеченскую компанию. Именно в компанию. Потому что война в Чечне – это война в Чечне; где-то далеко, в глуши, в горах, так там войны испокон веков – привыкли. А компаниям война нужна, ведь это шумовой фон, громоотвод, красочная декорация, за ширмой которой идет не менее жестокая война за разворовывание госсобственности, за новый передел мира сильными мира сего.

Да Бог с ними. Так неужели он с ними? Фу ты! Что за кощунство?! Да я не о том, совсем не о том. Словом, в первую чеченскую кампанию, помню, как сейчас, дело было тоже зимой, где-то перед самым Новым, 1996-м годом. Я из Москвы полетел домой, в Чечню, к старикам-родителям, которые никак не соглашались покинуть родину. Мой путь пролегал в объезд Грозного, на «перекладных», через многочисленные блокпосты с очередями, с проверками, с поборами, с унижениями и оскорблениями. И все же я добрался до родных, а там и стены помогают. Не смолкающая сутками канонада и рев авиации, стали как бы неизбежной чертой быта; по крайней мере местные вроде ко всему попривыкли, вот только сердца у некоторых не выдерживают – не железные. И все же жизнь в прифронтовом селе идет, есть и базар, есть и шабашники (хоть куда отвезут – лишь бы платили). Через пару дней оклемался я в кругу родни и решился в Грозный ехать: было дело, должник мой давний и с этой властью в чиновники затерся, якобы столицу после бомбежек уже восстанавливает, в общем, капиталец должен быть. Стали родные меня отговаривать, мол, опасно, кругом стреляют, а такие, как я – не местные, да на вид богатые – прямо на блокпостах пропадают. Однако денежный аргумент всегда превалирует – повез меня двоюродный брат в город, да не напрямую, где километровые очереди на блокпостах, а объездной дорогой, чтобы побыстрее. А там тоже блокпост, только пустынно и тишина, лишь Аргун даже зимой камни с гор перекатывает. Посмотрел военный на мою московскую прописку, чуть подольше на лицо, властно поманил пальчиком из машины и, что-то прикидывая, с ног до головы внимательно пробежался глазами по моему длинному дорогому пальто.

– За мной, – лишь процедил он, и, небрежно сжимая мой паспорт, тронулся в сторону железобетонных укрытий.

– Молодой человек, молодой человек, – бросился я вслед и что-то стал еще мямлить, на ходу залезая в карман.

– Знаю я вас, «ученых», – услышал я из-за широкой спины. – Все вы бандиты, а ты, по роже видно, – рэкетир.

Дольше мешкать нельзя, до мрачных укрытий с десяток шагов, и я не грубо ухватил военного за бушлат в районе локтя, обегая, преградил путь, пытаясь всучить деньги.

– Уйди с пути, – брезгливо глянул на содержимое моего кулака, – там особист ждет.

Отпихивая меня, военный хотел было тронуться, но тут мой двоюродный брат подоспел. Что-то говоря о моей профессии, он умело, сходу вложил в руку военного крупную рублевую банкноту; видя реакцию – вторую, третью. И после паузы, чуть ли не прикрикивая на меня: – «дай ему зеленую бумажку!» Я полез в другой карман, где хранилась пара стодолларовых купюр.

– Ладно, проезжайте, – улыбнулся военный, – я передам на следующий пост, чтобы вас пропустили.

Мигом мы бросились к машине, и только тронулись, как буквально преградил нам путь местный мужчина.

– Не едьте туда, не едьте, – на чеченском взмолился он. – Мой брат, тоже приезжий, на днях вот так же на этом посту откупился, а на следующем исчез и ни слуху – ни духу, никто ничего не знает, ни за что не отвечает.

Не долго думая, мы стали разворачиваться и услышали в окно:

– Эй, ты! А ну пошел! Еще раз увижу твою харю, – и снова грубый мат, а вслед автоматная очередь, мы, тормознув, оглянулись, – слава Богу, в воздух, – вновь тронулись, и мне все казалось, что брат зачем-то на ухабах сбавляет ход, бережет какую-то машинную железяку.

А пару дней спустя все позабылось: деньги всегда нужны, а в войну особенно, и я решил поехать в Грозный по-иному, попроще, на маршрутном микроавтобусе. Вот уж кто в любой ситуации не пропадет. На блок-постах сплошной гуманизм: общественный транспорт вне километровой очереди, все водителя уже знают – таксу отдал и вперед, хоть на Грозный!

Город Грозный… Неужели такое возможно? Как до такого дойти? И если бы я в то время знал, что это только «цветочки», то я бы этого не вынес. А тогда, от злобы скрежеща зубами, я пытался угомонить свое разрывающееся сердце и, то ли обманывая себя, то ли еще как, больше пытался думать о личных делах, о должнике и деньгах и подспудно тешил себя мыслью, что я, а хоть и уроженец Грозного, но уже не грозненец москвич, там у меня теперь квартира, работа, семья.

Сойдя с микроавтобуса, я сразу же нанял такси. Водитель оказался не уроженец Грозного, даже родился где-то далеко. Правда, теперь он грозненец и, может, привык, может, крепится, а может, все в себе скрывает, но вид у него неунывающий – тоже хоть куда готов тебя отвезти, лишь бы платили, а как иначе и где иначе? Правда, названий улиц он не знает. Ориентиры: базар – вокзал – блок-пост.

Зато я все помню, и как бы Грозный не раз бомбили, узнаю все. При подъезде к центру города затеплилась надежда: масса людей, меж руин – базар, и так он разросся и вроде все на нем есть.

А новое правительство Чечни расположилось в здании НИИ, и здесь сплошное столпотворение, как перед спектаклем – вот где таится интерес!

Вход в здание охраняют бравые молодцы с надписью на груди «московский ОМОН». Меня за земляка не признали, к уговорам отнеслись прохладно, направили в бюро пропусков, а там тоже столпотворение, тоже нужна заявка – словом, замкнутый круг; более двух часов я месил грозненскую липкую грязь и уже посматривал на часы, прикидывая, не пора ли мне восвояси, как неожиданно встретил старого знакомого – ныне чиновника средней величины, который без особых проволочек смог меня провести до искомого кабинета.

Мой должник оказался большим начальником, впрочем, им он при всех режимах умудрялся стать. Большая приемная, два секретаря и даже охранник здесь. Однако перед последним бастионом я проявил решительность и прыть. Хозяин кабинета в первый момент оторопел, даже лицо вытянулось, а потом уж очень мило улыбнулся, живо встал из-за стола, обнимая, поглаживая, усадил, крикнул: «чай, рюмки».

Пить коньяк я отказался, а хозяин все жаловался, как ему нелегко восстанавливать Грозный, на что я не посмел сказать: «Сам и разрушал». Тем не менее я вяло выдавил:

– Верни, пожалуйста, долг.

– Да-да, конечно, только об этом печалюсь. Э-э, ты зайди-ка ко мне через пару дней.

Я вмиг представил как тяжелы для меня эти поездки, и уже более твердо заявил:

– Без денег не уйду, ты уже пять лет меня за нос водишь.

– Ну, кто такие деньги в кармане носит? – не без усмешки.

От всей обстановки я и так был озлоблен, а тут такой тон.

– Я в долгах, и без денег не уйду, – повысив голос, повторил я, так что охранник заглянул в кабинет.

– Хорошо, хорошо, – вскочил хозяин, и, поглядывая на часы, – у меня сейчас совещание с военными, ну-у, минут пятнадцать-двадцать. И потом я решу твою проблему. А ты пока что посиди в приемной. Девочки, чай или кофе гостю!

– Мне далеко, в село ехать надо, – о своем печалился я.

– Не волнуйся, на моей машине отвезут – спецпропуск, даже охрану дам. – И уже в дверях: – А может, сегодня у меня переночуешь? – и, моргнув, двусмысленно жестикулируя, вполголоса: – Отдохнем по полной программе. Такого даже в Москве нет.

– Меня дома ждут, – как можно строже ответил я.

Когда я уже допивал вторую чашку чая, запиликала рация охранника, и он вышел. Потом ушла одна девушка, а другая уж очень громко отвечала в телефон, что начальника ни сегодня, ни еще неделю не будет – в командировке. Я все сидел и думал, что это версия для назойливых посторонних, пока девушка не сказала:

– Рабочий день закончился. Я обязана опечатать кабинет и сдать ключи охране.

– Что-о-о? – Я чуть ли не заикался. – А он не приедет?

Обманутый в очередной раз, вяло соображая, я попытался покинуть огромное, опустевшее здание, но меня не выпускали – требовался какой-то пропуск с отметкой, а у меня никакого пропуска и не было. Приходя в себя и вспоминая повадки московской милиции, я было полез за кошельком, да тут подоспела секретарша, помогла мне выйти.

Уже сгущались сумерки. Дул колючий ветер, нагоняя жесткий редкий снег. От былой толпы лишь тысячи следов на мрачноватом насте и поразительная тишина, только учащенный стук каблуков, заглохший за поворотом.

Поднимая воротник, ежась, в ту же сторону, к базару, заторопился и я. За углом мрак вымершего города. Я побежал. Поскользнулся раз, два – устоял, на третий плашмя угодил в рытвину. Проклиная весь свет, зачем-то пытаясь облагородить свой попорченный импозантный облик, еще более размазал грязь. Плюнув на все, побежал дальше сквозь дворы, где провел все детство и молодость. И странное дело, никаких чувств или эмоций. Это чужой город, он разбит, захламлен, и отсюда задолго до войны я уехал. А детство? А память? То было не со мной. Или в другой жизни. И не хочется то счастье с этими руинами связывать.

Вот и базар. Здесь оживленно, какой-то пьяница, как и я, вымазанный, да не печалится, еще залихватскую песнь орет. С ходу я заскочил в переполненный микроавтобус, у самых дверей примостился на корточки. Я даже не успел рассчитаться за проезд, как мы подъехали к мосту. Да, к этому месту, где я сейчас стою.

Раскрылась дверь, и я еще не увидел лица, как ощутил терпкий запах перегара и грубую команду:

– Мужчины, на выход! Документы!

Всем паспорта вернули, а мой стал снова под фонариком рассматривать.

– Что ж ты из Москвы сюда приперся?… Что? К родителям? А кто в грязи вывалял столь роскошный прикид?

Пока я мямлил, выскочил водитель, засуетился вокруг военного, пытаясь что-то еще всучить.

– Этот тип подозрительный, – заключил военный и, видя, что водитель не отстает, рявкнул: – А ты давай проваливай! Живее, освободи проезд!

– Ну, пожалуйста, отпустите его. Уже темно, он мой родственник, – не унимался водитель.

– Прочь, я сказал! – заорал военный, и вдруг вскинул короткий автомат и очередью прямо под ноги водителя.

Машина тронулась, остановилась, и сквозь открытую дверь на чеченском:

– Парень, как тебя зовут и откуда ты?

Я было ответил, но все заглушила стрельба поверх микроавтобуса.

Ткнули в спину, и на ходу я озирался в очередную машину, пытаясь сквозь свет фар увидеть помощь. Но было не до помощи. Каждый должен был выживать сам, и действия водителя – уже был подвиг.

За тщательно огороженной территорией темное строение из железобетонных блоков. Меня провели сквозь недолгий лабиринт с едким запахом консервов и курева, и мы оказались в довольно светлой комнате, с большим деревянным столом с остатками еды, с нарами, на которых, укрывшись в ватник, скрючившись лежал военный в грязных сапогах.

– Кузьма, вставай, принимай товар. Вроде день не зря прошел, – с некоторой игривостью прокричал мой провожатый.

Лежащий сопя перевернулся, медленно принял сидячую позу, долго протирал отекшее лицо грязной рукой, потом будто нехотя долго листал мой паспорт и с ленцой пробасил:

– Все содержимое карманов на стол. Часы тоже. Лицом к стене, – следующая команда. – Руки вверх. Шире ноги, еще шире, вот так, – по голеностопу пришелся удар сапогом. С меня сняли шапку, пальто и даже пиджак; грубые руки стали шарить по телу, а Кузьма продолжал допрос:

– Я снова спрашиваю: цель приезда? А чем занимаешься в Москве? Небось, боевиков финансируешь?

Еще много было вопросов такого же содержания. Уткнувшись лбом в холодный бетон, я что-то лепетал в свое оправдание. И тут, словно приговор:

– Отправьте его в штаб.

– Так БТР уже ушел.

– Хм, что, до утра его с собой держать?

– Зачем? Как обычно, стемнеет – и к рыбкам, в Сунжу.

Не знаю, может они и шутили, но мне было не до шуток, затряслись коленки и я развернувшись, стал умолять:

– Отпустите меня, отпустите! Все что хотите заберите, и отпустите. Никаких боевиков я не знаю.

– К стене, лицом к стене! – рявкнули на меня, прикладом прошлись по ребрам, так что умолк, от боли еле дышал, но инстинкт требовал выжить на пределе, и в возникшей страшной тишине почуял какую-то перемену, в подтверждение этого я услышал хорошо поставленный приятный баритон:

– Кузьмин, вы опять на ночь глядя бардак учиняете?

– Никак нет, товарищ капитан! Весьма подозрительный тип. Нужно проверить.

– Может побудешь с нами? Сейчас ужинать будем, – очень мягко произнес обладатель баритона.

– Нет-нет, спасибо, я дома поужинаю. Отпустите меня, я ни в чем не виноват, – не оборачивая головы, скороговоркой выпалил я, думая, что это ко мне обращаются.

– Замолчи, урод! – перебил меня прокуренный бас.

– Отставить! – приказал баритон.

И тут наступила странная тишина. И почему-то страх мой исчез, и ощутил я спиной, прямо вдоль позвоночника, к затылку, странное приятное тепло, будто меня благодатно погладили. Вслед за этим непонятные легкие шажки, меня коснулись теплые ручки, и я, боясь повернуть голову, только взором повел вниз; и навстречу глаза – большие, детские, светло-карие глаза, и них необычный вопрос, и смотрят они не в лицо, а прямо в душу, словно хотят меня понять.

Этот взгляд был так проникновенен, так чарующ, с такой добротой, из иного мира, что я невольно уткнулся глазами вновь в сырой бетон.

А ручки, поглаживая меня, зашли с другой стороны, и мне показалось, чуть за карман дернули, вновь зовя и одновременно взбадривая. Вновь лишь взглядом скользнул я вниз, вновь наши глаза встретились, теперь надолго, и трепетная волна вполне осязаемо прокатилась по всему моему телу. Вначале мне стало стыдно, а потом как-то умиротворенно, даже возвышенно над этой бренностью людской, так, что я отпрянул от стены, осторожно коснулся головки мальчика и, поглаживая, ее свободно развернулся и первым делом увидел пред собой опрятного подтянутого капитана.

– Отпустите его, – впервые я услышал голос мальчика, и этот голос был низкий, с детским баском и с хрипотцой простуды.

– Ну, – очень вежливо, даже галантно склонился капитан перед мальчиком. – Понимаешь, у нас, у взрослых, не так, как в сказке. А есть какой-то порядок.

– Бабушка Учитал говорит, что у взрослых все – не порядок.

– Ну, «Учитал», – так же исковеркал баритон, – где-то, может, и права.

– Учитал всегда плава, – назидающе перебил мальчик, – она фи-зил-ас-лоном, – по слогам, картавя продолжил, и после паузы, вздохнув, – она и со звездами говолит.

– Да-а, языкастая бабулька, – съехидничал кто-то в сторонке, там же раздались смешки.

Капитан лишь насупленно в ту сторону глянул, и смешки прекратились, а он, вновь подобрев лицом, склонился к мальчику:

– А ты завтра придешь?

– Учитал не лазлещает, здесь стлеляют.

– Ну что ты, дорогой! Кто же здесь стреляет?

– Только что стлеляли, – с такой укоризной, что на минуту все мы, взрослые, замерли, и как бы в оправдание, старший по положению мягким, ласковым баритоном ответил:

– Так это в воздух, для порядку.

– От стлельбы «полядку» нет – одна лазлуха, и папа с мамой плопали, – глядя прямо в глаза капитана, громким баском сказал мальчик и жестом указал на автомат. – А оздух стлелят солсем нельзя – туда ведь улетел мой щалик. И оттуда, когда я сплю, плилетают мои папа и мама, если вы ночью не стлеляете. Но вы каждую ночь стлеляете, и мои папа и мама уже давно ко мне не плилетают. И щалик не прилетает. Вы все время стлеляете.

– Мы не стлеляем, мы от бандитов отстреливаемся.

– Бабушка Учитал говолит: кто с олужием – все бандиты.

– Вот карга вонючая, – оживились в углу.

– Прибить дуру надо, одичала средь варваров.

– Ха-ха-ха! – загоготали, как безумные.

Мальчик резко отпрянул от меня, от нас всех, прильнул к бетонной стене, съежился, маленькими испачканными ручонками прикрыл головку, и лишь глаза, эти большие блестящие глаза учащенно заморгали, но прямо, пытливо глядели на солдат, стремясь понять их.

– Кузьмин! Твою мать! – пропала изысканность в голосе капитана. – Пшел вон! Все вон отсюда!

– Ну-ну, не усердствуй, все мы на посту, – пробурчал на ходу кто-то, и уже снаружи другим певучим голосом: – А шальные пули летают, где настигнут – неведомо.

– Эх! Яблочко, куда ты катишься, – запел пропитой хрипотцой другой, – ко мне в рот попадешь – не укатишься.

А капитан подошел к мальчику, крепко прижал к себе, склонился, и поцеловав в щечку, поглаживая, мягким шепотом:

– Ты завтра придешь со скрипкой?

– Учитал заплещает.

– Тогда я сам приду, тебя послушаю – застегивая пуговки на куртке мальчика, потом, став на колено, очень аккуратно очищал засохшую грязь со штанин, и как бы улавливая мою мысль: – Завтра пойдем на базар, ботинки зимние тебе купим.

– Бабушка Учитал и Ложа сказали, что скоро Новый год будет, им на лаботе теперь деньги дадут, и они мне все новое и ботинки блестящие купят.

– Теперь мальчик вновь выпрямился, посветлел и, заглядывая в глаза капитана, уже доверительно водил пальчиком по золотистой пуговице на бушлате, в то время как капитан, усердно возился с отклеившейся подошвой на ботинке мальчика, пытаясь крепче перевязать ее шнурком.

– А еще, а еще, – загорелись глаза мальчика. – У нас будет елка, зеленая, как в вашем телевизоле и плидет дедушка, его зовут Молоз, и он ласкажет мне сказку и подалит много-много, вот столько, – и он развел ручонки, – подалков, а там и конфеты, и шоколад, и йогулт, и яблоки, и даже бананы.

– Завтра, завтра, я тебе все это куплю, – с удивительной нежностью любовался капитан мальчиком, сидя перед ним на корточках. – Я бы тебе давно все это купил, так разве этих архаровцев одних оставишь? – тяжело вздохнул капитан, от каких-то мыслей меняясь в лице и вставая. – Тебе пора домой, стемнело.

– А вы мне еще машину купите? – оживился мальчик, снизу пытаясь заглянуть в глаза, взволнованно задышав. – Такую класную, большую, – самосвал называется. Мне папа такую в «Детском миле» покупал. Там много было иглушек, и много было детей, и я с ними иглал, и в войнушку тоже. А вы не умеете иглать, и автоматы у вас воняют, они глязные, не такие, как в «Детском миле» были. А где сейчас «Детский мил»?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное