Попаданка в должницу дракона

Наши взгляды встретились на мгновение — мои, полные еще не остывшей ярости и вызова, и его — холодные, аналитические. И в этом молчаливом столкновении было куда больше опасности, чем во всех криках его собутыльников.

— Хватит! — рык Эмиля прокатился по залу, заглушая гвалт. Он с силой грохнул кубком об стол. Стекло разбилось, и напиток брызнул на скатерть.

Повелительный звук подействовал мгновенно. Все разом притихли и опустились на свои места, будто их дернули за невидимые нити. В наступившей тишине был слышен только тяжелый, яростный вздох дракона.

— Я решил эту строптивицу оставить себе, — его голос был низким и властным, не терпящим возражений. Он обвел взглядом притихших гостей, и в его янтарных глазах вспыхнуло нечто темное, собственническое. — Тем более, я чувствую, что она не знала мужчин. Она невинна.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание каждого, подчеркивая свою исключительную привилегию — знать это.

— А я вижу по вашим глазам, что она вам нравится не из-за злости и мести. Вы хотите ее в любовницы. Хотите брать ее и доставлять ей удовольствие. Вижу по вашим глазам, — он произнес эти слова с ледяным презрением. — Для ее рода это слишком большая честь и снисходительность. Слишком... легко.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его лицо исказила чистая, неприкрытая злоба. Это была та самая ярость, которую он так тщательно скрывал под маской холодности. А потом эта злоба растянулась в дикую, почти безумную улыбку, обнажив слишком острые зубы. В его взгляде читалось наслаждение от предвкушения боли.

— А она, как и весь ее проклятый род, заслужили только одного — мучиться и молить о быстрой смерти, которую я им не дам...

Эти слова, произнесенные с тихим, свирепым удовольствием, повисли в воздухе ледяным приговором. Он не просто оставлял меня себе. Он объявлял мне войну. Медленную, изощренную, где моим телом и душой он будет распоряжаться как орудием пытки.

И самое страшное было в его глазах — он ждал, что я сломаюсь. Ждал моего страха, моих слез, моих молитв.

А я, сидя на полу в его рубашке, с холодным шаром ярости в груди, лишь сжимала кулаки. Он хотел войны? Хорошо. Он ее получит.

Глава 5

Я видела, как один за другим лица за столом начинали мрачнеть. Злость, жадность и обида искажали черты тех, кто минуту назад хохотал и требовал меня в наложницы. Их взгляды, тяжелые и колючие, теперь буравили не меня, а Эмиля. Воздух сгустился, наполнившись невысказанными угрозами и ядом зависти.

А он стоял во главе стола, прекрасный и невозмутимый, как сама опасность. Отблески магического света от факелов скользили по его обнаженному торсу, выхватывая из полумрака рельеф мышц, тени впадин на животе, мерцание влажной кожи. Он был воплощением дикой, первобытной силы, и против его воли все их негодования были бессильны.

Я невольно засмотрелась. Забыла на мгновение о страхе и злости. Внутри, глубоко под грудью, что-то мелко и настойчиво засвербело. Теплая, предательская волна, не имеющая ничего общего с ненавистью. Симпатия? К нему? К этому жестокому, самовлюбленному тирану? Ни за что на свете.

Я слегка, почти незаметно мотнула головой, пытаясь отогнать эти дурацкие мысли, стряхнуть с себя это гипнотическое влияние. Как завороженный кролик перед удавом.

Но не тут-то было.

Он-то как раз и заметил. Его взгляд, острый как бритва, поймал мое мгновенное замешательство. И уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но от того не менее торжествующей ухмылке. В его глазах вспыхнула искра — не гнева, а скорее насмешливого, собственнического удовольствия. Он уловил мой взгляд. Поймал мою слабость. И это, кажется, позабавило его куда больше, чем злость его гостей.

Он не сказал ни слова. Просто поднял бокал, который кто-то из слуг тут же поставил перед ним, и его взгляд, все еще прикованный ко мне, сказал все за него: «Ты уже моя. И ты это знаешь».

Потом он медленно повернулся к своим гостям, и в его позе читалась насмешливая, почти кошачья грация. Янтарные глаза скользнули по потупившимся лицам.

— Может, кто-то хочет право владеть ею... выиграть в дуэли? — голос Эмиля прозвучал сладко и ядовито, словно он предлагал не смертельный бой, а игру в кости.

В зале повисла гнетущая тишина. Никто не шевельнулся. Я услышала, как кто-то с краю, пряча лицо за бокалом, прошипел:

— Дуэль с Черной Яростью? Это чистое самоубийство.

Но тут раздался скрежет стула. Поднялся тот самый мужчина с холодными зелеными глазами, который так пристально изучал меня. Его движения были спокойны и выверены.

— Сколько будет действовать твое предложение, Эмиль? — его голос был ровным, металлическим, без тени страха или эмоций.

Атмосфера в зале наэлектризовалась еще сильнее. Эмиль повернулся к нему, и на его лице расцвела широкая, дикая улыбка, полная азарта и предвкушения.

— Ты хочешь участвовать, Дрейл? Не ожидал от тебя такого... азарта.

— Да, — коротко бросил тот, не отводя пристального взгляда. — Но мне нужны гарантии. Гарантии, что дуэль будет проведена по правилам Круга Старейшин. И что ты не тронешь девушку, пока дуэль не состоится.

Он сделал паузу, его зеленые глаза, словно у хищной птицы, были прикованы к Эмилю.

— Условия: бой смешанный. В обеих ипостасях. На спортивной арене, чтобы все видели и могли засвидетельствовать честность поединка. Приз... — он холодно кивнул в мою сторону, будто указывая на мебель, — она. Здоровая, без единого побоя. И с сохраненной невинностью. Никаких прав до победы.

Его слова висели в воздухе как холодный, расчетливый вызов горячей ярости Эмиля. Это был не порыв ревности или жажды. Это был стратегический ход. И от этого становилось еще страшнее. Я была разменной монетой в игре, правил которой не знала и не понимала. Что значит в обеих ипостасях?

Эмиль потемнел взглядом. Казалось, тени в зале сгустились вокруг него, поглощая свет факелов. Его яркие глаза, обычно полные холодной насмешки, теперь пылали глухим, звериным гневом. Дрейл же не моргнув глазом выдерживал его взгляд, его зеленые глаза оставались ледяными и непроницаемыми. Между ними висела невидимая стена из давней, невысказанной истории, и сейчас я стала камнем, брошенным в явно неустойчивое перемирие.

За столом вновь поднялся тревожный шепот. Слова «лучшие друзья», «поссорились», «из-за человечки» долетали до меня обрывками, утопая в общем гуле недоумения и возбуждения.

Потом Эмиль медленно повернул голову ко мне. Я все еще сидела на холодном полу, подобрав под себя ноги. Туфельки я умудрилась потерять, когда пятилась и падала. Оборванное платье безнадежно висело клочьями, и только его просторная рубашка, пахнущая дымом и чем-то диким, прикрывала меня, спадая с плеч и укутывая, как мешок. Я вжалась в нее, пытаясь стать меньше.

Эмиль повел носом, его ноздри дрогнули. Затем, не стесняясь и не обращая внимания на присутствующих, он сделал несколько глубоких, шумных вдохов, словно втягивая мой запах, пытаясь уловить в нем что-то неуловимое.

И тогда мне показалось, что из его груди вырвалось низкое, гортанное ворчание. Не рык, а скорее глубокий, животный гул, похожий на урчание огромного кота, но с металлическим, угрожающим оттенком. Это было что-то глубоко нечеловеческое, первобытное, отчего по коже побежали мурашки. И было ощущение, что внутри меня что-то откликается на это урчание.

Он закрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. А когда открыл, в них бушевали уже знакомые мне холодные эмоции.

— Договорились, — прорычал он, и в его голосе все еще слышался тот самый звериный призвук.

В зале будто сорвало крышу. Мужчины вскочили, заорали, заулюлюкали, застучали кубками по столу. Азарт и жажда зрелища мгновенно перевесили все остальные эмоции. Двое сильнейших сойдутся в бою. И приз — я.

А я сидела на полу, закутанная в рубашку своего тюремщика, и понимала, что из собственности одного монстра я превратилась в разменную монету в схватке двух хищников. Исход дуэли не сулил мне свободы. Лишь смену хозяина.

«Но если выбирать из двух зол... я выберу Дрейла», — пронеслось в голове, пока Эмиль, уже отвернувшись, бросал через плечо приказ:

— Уведите её в темницу.

— Может, лучше предоставить ей комнату? — резко, почти отрезая, бросил Дрейл. Его зелёные глаза метнули в Эмиля холодную сталь.

— Нет, — голос Эмиля прозвучал окончательно и бесповоротно. Он обернулся, и в его взгляде снова заплясали знакомые искры жестокости. — Её долг никто не отменял. И своё положение ей стоит помнить.

Меня резко подхватили под локти. Цепкие, сильные руки. Я вздрогнула и инстинктивно попыталась вырваться, но взглянула на тех, кто вёл меня. Это были две женщины в простых платьях служанок. Их лица были суровы и непроницаемы для окружающих мужчин, но в глазах, мельком встретившихся с моими, читалось не злорадство, а глухое, безмолвное сожаление. Одна из них едва заметно покачала головой, призывая к покорности.

И я обмякла, позволив им вести себя. Их хватка была твёрдой, но не грубой. Они не тащили, а скорее быстро и ловко вели меня прочь из шумного зала, окутанную в чужую рубашку, с босыми ногами, шаркающими по холодному камню.

Уже уходя, на последнем повороте в коридор, я обернулась.

И увидела его.

Эмиль стоял всё так же у стола, с бокалом в руке, но он не смотрел на Дрейла и не праздновал со всеми. Его взгляд был прикован ко мне. Янтарные глаза, горящие в полумраке, провожали меня с выражением, от которого защемило под ложечкой. В них не было ни злости, ни насмешки. Только пристальная, неотрывная заинтересованность. Как будто он увидел нечто невероятно редкое и ценное, что только что едва не упустил.

И этот взгляд был куда страшнее всех его предыдущих ухмылок и угроз.

Глава 6

Меня вели длинными, холодными коридорами. Каменные стены, украшенные темными гобеленами с вытканными драконами, казалось, сжимались вокруг. Женщины по бокам время от времени тяжело вздыхали, и в их молчаливой печали было больше сочувствия, чем я видела за всем столом у тех, кто называл себя благородными.

Прислуга, солдаты в латах — все, кто встречался нам на пути, поспешно отводили глаза, пятясь к стенам. Было странно и жутко. Я начала понимать: здесь, в этом мире, были разные люди. Одни — с яркими, нечеловеческими глазами и вертикальными зрачками. Драконы. Их называли именно так, и они все были невероятно большими, статными, с холодной, опасной красотой, как Эмиль или Дрейл. Уж лучше бы просто ящерицы, честное слово. А остальные... выглядели обычно. Как я. Как эти служанки. И все они, «обычные», старались не привлекать к себе внимания, опускали взгляды и ступали тихо.

Вскоре мы миновали последний факел, и воздух стал влажным и спертым. Мы начали спускаться вниз по узкой, крутой винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще камня. Шаг за шагом, вглубь земли. Свет остался где-то наверху, и нас окружал лишь тусклый отсвет единственного светящегося шара, который одна из женщин несла в руке. Он отбрасывал прыгающие тени на грубые, покрытые инеем стены.

Чем ниже мы спускались, тем громче становилось тиканье капель где-то в темноте и тем сильнее пахло сыростью, плесенью и чем-то еще... металлическим, сладковатым. Знакомым до тошноты. Страхом и отчаянием, которые впитались в эти камни на века.

Мы шли в темницу. Место, откуда не возвращаются.

И вот она. Это было даже не помещение, а просто выбитая в скале ниша, грубо загороженная массивной железной решеткой, сквозь прутья которой я могла разглядеть лишь тьму. Внутри были охапка прелого сена в углу вместо кровати и ржавое ведро для отправления нужд. Отчаяние сдавило горло, и я громко, по-детски всхлипнула.

Руки женщин, все еще державшие меня под локтями, на долю секунды сжались чуть крепче — молчаливый, жалкий знак поддержки.

— Марк, открывай! — резко, почти срываясь на крик, сказала одна из них, обращаясь вглубь коридора.

Из тени, откуда-то из-за поворота, появилась фигура. Это был сгорбленный старичок, одетый в странную смесь поношенной мантии и простого крестьянского костюма. Он совершенно не походил на сурового тюремщика. Медленно, шаркая ногами, он подковылял к нам, и чем ближе он подходил, тем удивленнее становилось его морщинистое лицо. Его очень светлые, почти выцветшие глаза под седыми ресницами обвели меня с ног до головы, а потом уставились на женщин, которые и правда казались великаншами рядом с ним и со мной.

— Долг? Уже? — запричитал он тонким, дребезжащим голосом, начиная шарить руками по складкам своей мантии в поисках ключей. — Ой-ей-ей, не ожидал... — Он снова посмотрел на меня, закачал головой, и на его лице отразилась искренняя, неподдельная жалость. — Ой-ей-ей, как же жаль, что друзья господина не забрали тебя. Ты так понравилась господину? Я, конечно, вижу, красавица, но явно не во вкусе хозяина. Он любит си...

— Она его разозлила, — резко, почти грубо, перебила его одна из женщин, бросая взгляд через плечо, словно боясь, что нас могут подслушать. — А еще заинтересовала господина Дрейла. Теперь будет дуэль.

Слова повисли в сыром, холодном воздухе. Старик Марк замер с огромным железным ключом в руке. Его брови поползли вверх, а бледные глаза округлились от неподдельного шока. Он посмотрел на меня уже с совершенно новым, оценивающим интересом, смешанным с суеверным страхом.

— Д-Дрейл? Да чтобы я... Дуэль? Из-за... — он не закончил, лишь беспомощно повел ключом в мою сторону, словно я была какой-то диковинной и крайне опасной зверушкой. — Ох, детка... — прошептал он уже совсем тихо, и в его голосе прозвучало нечто похожее на предостережение. — Тогда тебе точно надо помолиться, чтобы победил тот, кто добрее. Хотя... — он тяжело вздохнул и сунул ключ в скважину, — ...здесь такого не бывает.

Скрип железа прозвучал оглушительно громко в каменном коридоре. Решетка отворилась.

Меня аккуратно, почти с жалостью, подтолкнули в холодную нишу. Камень леденил босые ноги, и я, сразу повернувшись к решетке, ухватилась за прутья.

— Извините, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не могли бы забрать мою обувь из обеденного зала? Я нечаянно там забыла, когда ваша... ящерица меня толкнула.

Эффект был мгновенным. Женщины и старик замерли с выпученными глазами, словно я предложила им украсть самого Эмиля. Одна из женщин резко побледнела, поднеся руку ко рту. А старичок Марк и та, что была покрепче, переглянулись. Через секунду залп дикого, неконтролируемого хохота прокатился по мрачному подвалу.

Они смеялись так сильно, что женщину даже согнуло пополам, она ухватилась за живот, давясь и всхлипывая. Старик Марк, слезы которого блестели на его седых ресницах, тыкал пальцем в мою сторону, не в силах вымолвить ни слова.

Наконец, отдышавшись и вытирая глаза, крепкая женщина выпрямилась. Ее смех мгновенно сменился настороженным, пронизывающим взглядом.

— Так, — протерла она ладони о платье. — А теперь отвечай, кто ты? Ты не можешь быть Вельф...

— Почему? — нервно спросила я, сжимая холодные прутья решетки.

— Потому что Вельфы, — она сделала шаг вперед, и ее голос стал тихим и четким, — воспитываются в страхе перед Черными Драконами... вернее, перед Черным Драконом. Вы, аристократы, писаетесь от ужаса при одном его упоминании. А ты... — она снова фыркнула, качая головой, — «ящерица». Ни одна настоящая Вельф не рискнула бы даже подумать такое, не то что сказать вслух. Так кто ты?

В ее глазах читалось не враждебность, а жгучее любопытство и доля суеверного страха. Я поняла, что совершила первую серьезную ошибку.

И тут сильнейший грохот, от которого задрожали стены, прокатился от лестницы. Он был оглушительным, словно обвалилась часть свода. А следом за ним — низкий, протяжный рык, полный такой чистой, нечеловеческой ярости, что кровь застыла в жилах.

Мы все, как по команде, резко уставились в сторону входа в подземелье. Даже старик Марк выронил ключи, и они с оглушительным лязгом покатились по каменному полу.

Мое сердце вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я не просто поняла — я почувствовала это всем нутром, каждой клеточкой, которую он уже успел своим присутствием заразить. Это шёл Эмиль.

Адреналин снова ударил в голову, горький и острый. Я инстинктивно отступила вглубь камеры, в самый темный угол, прижимаясь спиной к холодному, шершавому камню. Пальцы судорожно сжали края его рубашки, пытаясь укутаться в этот ничтожный кусок ткани, как в кокон, спрятаться, исчезнуть.

Шаги раздавались всё ближе. Тяжёлые, мерные, не скрывающие своей силы. Каждый удар о каменные плиты отзывался эхом в моей груди. Рык стих, сменившись настораживающим, грозным молчанием, которое было страшнее любого крика.

Тюремщик и служанки застыли в немых позах, глаза их были полны животного страха. Они знали, кто сейчас появится в проёме. И знали, что гнев Черного Дракона не знает пощады.

— Господин Эмиль... — было начал Марк, его голос дрожал, как осиновый лист.

— Тссс, — шипящий звук, полный нетерпения и власти, разрезал воздух. — Покиньте нас. Долг меня явно заждался...

Служанки и Марк почти синхронно склонили головы в немом поклоне и, не поднимая глаз, бросились прочь, их шаги торопливо затихли в темноте коридора. Я все еще сидела, вжавшись в свой угол, не видя его, но ощущая каждым нервом. Он больше не шаркал ногами. Он стоял бесшумно, как сама тень, и от этого становилось еще страшнее.

Я молчала. И он молчал. Тишина давила, становилась осязаемой, густой, как смола. Она звенела в ушах громче любого рыка.

А потом он запел. Его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, и он плыл в сыром воздухе темницы, словно не принадлежал этому месту. Слова были простыми, старинными, похожими на народную балладу.

«Не в золоте убор, не в шелках платье,

Не в башне высокой сидела девица.

В пещере сырой, средь теней и страха,

Где стужа грызет, словно змея, затаившись.

Но видел дракон сквозь туман и граниты,

Не знатность родов, не блеск злата-серебра.

Увидел он искру, что ярче всех солнц,

Ту, что от рождения в сердце хранила.

Он души не чаял в красе приземленной,

Ему была нужна истинная, сердцем свободная.

Чтоб тьму его светом своим озарила,

И в паре с ним вечность вдвоем разделила...»

Он пел негромко, почти для себя. И в этой песне, в этих словах об истинной красоте, скрытой в темнице, было столько горькой иронии и странной, непонятной тоски, что у меня перехватило дыхание. Он пел... обо мне? Или это была насмешка? Испытание?

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Тишина снова обрушилась в темницу, но теперь она была наполнена тысячью невысказанных вопросов.

— Ну что, «ящерица»? — его голос прозвучал совсем близко, прямо у решетки. — Нашла в себе ту искру? Или так и будешь сидеть в углу, как перепуганный мышонок?

— Что? Какую «искру»? — прошептала я, понимая, что слух у него, должно быть, отменный, и шепот долетит до него так же четко, как и крик.

— Вот именно, какую искру... — его голос прозвучал странно, слова слегка заплетались, сливаясь воедино. — Да у такой мрази, как ты, ее и быть не может...

Он пьян. Мысль пронеслась с внезапной ясностью. Не просто, а изрядно. Это объясняло и его внезапный визит, и песню, и эту размытую, неустойчивую агрессию.

— Я пришел за своей рубашкой, — услышала я его неуверенные шаги, шарканье по камню. — И принес тебе твою обувь.

И я наконец увидела его, когда он приблизился к решетке. Он все еще был по пояс голый, его торс, освещенный тусклым светом из коридора, казался бледным и могущественным в полумраке. В одной руке он небрежно держал мои туфли, болтавшиеся за лямки.

— Равноценный обмен, тваринка, — прохрипел он, и на его лице расползлась пьяная, самодовольная ухмылка.

— Но я... я останусь голая, — едва выдохнула я, сильнее вжимаясь в угол, в ткань его рубашки.

Он расхохотался коротко и грубо. Затем, не говоря ни слова, засунул мои туфли каблуками себе за пояс тканых штанов. Двумя руками он облокотился о прутья решетки, наклонившись так близко, что я почувствовала запах дорогого вина и дымного дыхания.

— Ну, выбирай, — его голос был низким и насмешливым. — Или голая... или босая. Рубашка или обувь. Решай быстрее, я не отличаюсь терпением.

Глава 7

Внутри меня начал разгораться огонь ярости. Опять. Да что со мной такое? Я никогда не была вспыльчивой в стрессовых ситуациях, всегда старалась сохранять холодную голову. А тут будто какая-то пелена спала, и мной овладевали чужие, яростные эмоции.

И тут, как наваждение, на меня нахлынули картинки. Яркие, живые, пахнущие полевой травой и теплым солнцем. Это явно были воспоминания. Её воспоминания.

Я бегу по полю с другими девушками. Небо невероятно голубое, солнце ласкает кожу. Нам всем лет по шестнадцать-семнадцать. Мы все в красивых, легких платьях пастельных тонов, которые развеваются на бегу. Ясно, что мы аристократки. У всех волосы заплетены в сложные косы, перевитые шелковыми лентами. Мы смеемся, и этот смех такой беззаботный...

И вдруг нас накрывает огромная тень. Холодная и стремительная. Я поднимаю голову и вижу...

Ужасное. И прекрасное.

Огромного черного дракона. Он не просто большой, он величественный. Его чешуя переливается на солнце, как черный обсидиан, каждое движение могучего тела полно грации. Длинный хвост извивается в полете. Он... красивый. Невероятно.

Увидев нас, он начинает резкое снижение, почти пике. Девушки вокруг меня замирают на секунду, а потом срываются в бегство с истошными воплями и криками ужаса. Та, чьи воспоминания я вижу, тоже кричит и бежит...

Но я, та, что глубоко внутри, та, что из другого мира... я не чувствую страха. Только ошеломленное восхищение. Как можно бежать от такой красоты? От такой силы?

Дракон пролетает над нами так низко, что от взмаха его мощных крыльев пригибает к земле траву и рвет ленты из наших волос. Мне кажется, я чувствую на себе его взгляд. Он успевает вздохнуть, и этот звук похож на рождающуюся бурю. А потом он резко взмывает в голубое небо, к самому солнцу, и его силуэт уменьшается, становясь черной точкой.

И тут до меня доходит. Дракон... это Эмиль. Это его драконий облик. Он настоящий дракон.

Осознание ударило меня, как тяжелый камень в грудь. Это не было абстрактное знание. Это было воспоминание о встрече с живым богом этого мира, с воплощением мощи, против которой я — ничто. Той самой мощи, что сейчас пьяно ухмылялась за решеткой.

Паника накатила внезапно и тотально. Меня затрясло так сильно, что зубы выбивали дробь. Дыхание перехватило. Я даже не поняла, как начала звать по имени, не своё, не его, а чьё-то чужое, может, одной из тех девушек...

— Да что с тобой, мышонок? Очнись!

Его голос, резкий и раздраженный, пробился сквозь наваждение. Он больше не звучал пьяно-насмешливо. В нём сквозь хмель прорвалось что-то другое — внезапная настороженность.

Сильные, почти грубые руки схватили меня за плечи и прижали к холодной, шершавой стене. Дрожь все еще выбивала из меня все силы, но зрение начало медленно фокусироваться, выхватывая из мрака детали. Огромные, горячие ладони обхватили мое лицо, большие пальцы легли на виски, почти полностью закрывая их.

Низкий, властный голос заставил вздрогнуть, но не испугаться. В нем не было насмешки теперь. Была команда.

— Слушай мой голос. Ты сейчас в трансе. Мы выведем тебя. Давай, дыши. Вдох... выдох...

Он дышал громко и размеренно, заставляя меня неосознанно повторять за ним. Глубокий вдох, наполненный запахом вина, кожи и чего-то дикого, что было его сутью. Медленный выдох, с которым, казалось, уходила часть леденящего ужаса.

Это начало помогать. Я будто нашла якорь в бушующем море паники. И этим якорем был он. Его голос, его прикосновение, пугающее и непререкаемое. Я начала нормально видеть.

Передо мной было его лицо. Так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, тень от густых бровей, тонкие шрамы на скулах. На его холодном и надменном лице читалась целая гамма чувств: раздражение, недоумение, досада... и что-то еще, похожее на растерянное беспокойство. Он все еще держал мое лицо в своих ладонях, а мои руки, сами того не осознавая, покоились на его запястьях, и казались рядом с ними просто крошечными, бледными и хрупкими.

Он увидел, что я вернулась, что взгляд прояснился, и коротко, почти неслышно вздохнул — будто с облегчением. Напряжение в его пальцах ослабло на долю секунды.

А потом его взгляд, все еще прикованный ко мне, метнулся вниз.

В суматохе, когда он прижимал меня к стене, рубашка, его рубашка на мне, распахнулась, полностью обнажив одно плечо и грудь. Факел в коридоре бросал неровный свет, и его луч лег на мою и его обнаженную кожу.

Он замер. Его дыхание снова остановилось, но на этот раз не от концентрации. Янтарные глаза потемнели, зрачки расширились, поймав отблеск света на коже. Вся его настороженность, все раздражение мгновенно испарились, сменившись другим, куда более простым и древним интересом.