Архивариус. Пальмовые листья судьбы

Егор Калинин

Архивариус. Пальмовые листья судьбы

Глава 1

Глава 1 Предсказание

Юноша привычно прижимал тубус, атрибут знакомый каждому посетителю легендарной Ленинки, как в народе называли Российскую государственную библиотеку. Миновав величественный марш ступеней, он направился к посту сотрудника Росгвардии, растворяясь в тишине огромного здания.

По предъявлении заказа на пропуск Александр Олегович Токарев проследовал в назначенный ему зал в архиве, где его уже ждали.

- «Скажите, где я могу найти Ольшанского?» - обратился он к проходившей мимо книгохранительнице. Его голос громом прозвучал в мертвой тишине величественного зала архива. Женщина от ужаса расширила глаза и поспешно приложила указательный палец к своим губам, но было слишком поздно. Из-за стола поднялся, грозно нахмурив густые брови, доктор исторических наук Казимир Владимирович Ольшанский.

В его глазах мелькнул безмолвный вопрос: «Как мог этот смертный дерзнуть нарушить тишину святилища?» Его спасло лишь то, что мгновенно, словно ища прощения, он начал горячо объяснять:

-«Алла Викторовна Шарова. Она преподает психологию в нашем университете. Она звонила вам. Лицо Ольшанского, до того напряженное, мгновенно смягчилось. «Ах, Аллочка!»

Память Ольшанского, подобно гигантскому компьютеру, вмещала в себя огромное количество архивных текстов. Но в суете повседневности его разум, отсеивая всё, что считал незначительным, словно фильтр, пропускал лишь самое важное, оставляя за бортом мириады мелких событий.

Вчера Ольшанского разыскала Алла Викторовна Шарова, жена его давнего друга. С ноткой тревоги в голосе она попросила его уделить внимание одному из своих студентов, отнестись к делу с предельной серьёзностью.

- «Итак, юноша, что у вас?» - Ольшанский протянул руку, словно готовясь к очередному откровению. Он привык к потоку людей, что несли к нему так называемые древние рукописи - чаще всего лишь неуклюжие подделки, купленные доверчивыми искателями древностей на пёстрых азиатских базарах.

Александр, спешно раскрыв тубус, извлёк несколько узких, длинных листов, бережно завёрнутых в тонкую белую бумагу. Ольшанский, взяв в руки один из свитков, задумчиво провёл ладонью по лбу. Александр, пытаясь прорвать возникшую тишину, начал объяснять…

- «Понимаете, я специализируюсь на востоковедении и досконально знаю языки, используемые в Индии. Эти тексты – индийские, это уж точно. Но это не хинди и не маратхи.»

Ольшанский оторвал взгляд от причудливых листов.

- «Боюсь ошибиться, но полагаю, это санскрит. Один из древнейших языков, когда-либо звучавших на Земле. Его поэтично называют "языком богов". Увы, я им не владею, но найти того, кто сможет это перевести, думаю, не составит труда.»

Они покинули сумрачный архив и направились в лабораторию при библиотеке. Заведующим лабораторией был его давний коллега, Ефим Анатольевич Сазонов.

- «Слушай, Фима, - Ольшанский протянул узкий лист Сазонову, - надеюсь это не пустые мечты, но похоже, перед нами санскрит. И, ей-богу, на подделку это не тянет».

Сазонов, надев стерильные латексные перчатки, осторожно взял лист за края. Понес его к своему лабораторному столу, где подобно алхимику, склонившемуся над ретортами и колбами, принялся колдовать над древним артефактом. Спустя некоторое время он протянул лист обратно Ольшанскому.

- «Это, вне всяких сомнений, органика, - произнес Сазонов, задумчиво потирая лоб, покрывшийся испариной. - Пальмовый лист, покрытый каким-то составом. И если радиоуглеродный анализ не врет, что случается редко, то этот текст нанесен на лист еще до рождества Христова. Более точный ответ смогу дать только после компьютерного анализа. Казимир, признавайся, откуда это у тебя?" - не унимался Сазонов, Ольшанский махнул рукой: "Отстань". Тот тяжело вздохнул, чувствуя, как зависть обжигает изнутри. "Почему всё самое ценное всегда достаётся только тебе?"

Ольшанский, словно не слыша упрёков, положил перед Сазоновым несколько узких, длинных листов.

- «Сколько времени тебе понадобится, чтобы это перевести?» - голос его звучал ровно, но в глазах мелькнул огонёк предвкушения.

-«Как только закончу, сразу принесу тебе», — ответил Сазонов, и в его глазах загорелся ответный огонь. С бережностью, он взял листы и понёс их к своему рабочему столу, предвкушая новое открытие.

- «Придется вам, юноша, кое-что объяснить,» — обратился Ольшанский к Александру.

Александр никогда не знал своего отца. Со слов матери, Елены Егоровны Токаревой, её юношеской любовью был одноклассник Олег Долгополов.

Покинув школьные стены, Олег продолжил образование в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Окончив университет, Долгополов, связав себя узами брака с однокурсницей из Индии, которая, как оказалось, была дочерью раджи княжеского рода, отправился покорять просторы этой экзотической страны, где и продолжил свою карьеру. Спустя пять долгих лет Олег вернулся, но ненадолго. Прежние чувства вспыхнули с новой силой. Олег и Лена провели вместе лишь одну ночь, и спустя девять месяцев на свет появился их сын Саша.

Перед отъездом Олег оставил Лене исписанные санскритом листы, дав обещание вернуться. С тех пор и до сего дня, несмотря на все старания, включая обращение в МИД, о судьбе Долгополова так и не поступало никаких известий.

Все это и рассказал Александр Ольшанскому. В кабинет, где они сидели, влетел взъерошенный Сазонов.

- «Не представляю, как к этому относиться, - пробормотал он, - но послушайте, как это звучит. Правда, перевод сделан максимально близко к оригиналу и адаптирован для европейского восприятия.

…В тишине древних храмов, под шепот сидящих в медитации мудрецов, рождаются эти пророчества. Грядет эпоха, когда разум людей помутится. Матери прервут течение жизни своих нерожденных младенцев. Земля станет ценна лишь как вместилище подземных богатств, а истинное достоинство начнет измеряться одним лишь звоном монет. На большом континенте посреди океана человечество выпустит на волю невиданные недуги, уносящие миллионы жизней. Вслед за этим морские течения остынут, и континент покроется льдом, обратив земные сокровища в ничто. Начнутся землетрясения, и многие территории уйдут под воду. Запад погрузится в смуту, а Восток возвысится как новая светоч. Когда небо заполонят железные птицы, с севера явится могучая сила, способная низвергнуть ложных правителей. Древний символ Севера, могучий медведь, обретет поддержку в землях слонов и тигров, принеся миру обновление и истинную справедливость. И тогда наступит золотой век, период истинного духовного пробуждения.»

Кабинет погрузился в тишину. Первым нарушить её попытался Ольшанский, но внезапно сжавшееся от волнения горло выдало лишь хрип. Откашлявшись, он выдавил: "Ефим Анатольевич. Насколько, по-вашему, этот текст адаптирован к европейскому восприятию?"

Сазонов лишь развёл руками. "Санскрит - язык, глубоко уходящий корнями в индийскую философию, сложный. Но суть передана точно. Всё, что я могу сказать, исходя из своего опыта работы с санскритом, это то, что перед нами явное не завершенный текст. Должно быть продолжение."

Александр растерянно перевёл взгляд на Ольшанского. "Но у меня больше ничего нет."

Глава 2

Глава 2 Другого выхода у вас нет

Сазонов, выйдя из кабинета Ольшанского, направился к своей лаборатории, а в голове его настойчиво прокручивалось странное послание – неизвестно от кого и неизвестно кому. Смысл загадочных иносказаний, пусть и витиеватых, улавливался им без труда. Аборты, Гольфстрим год за годом теряющий тепло, словно предвещая беду. Недра Земли хранящие богатства, большой континент, возможно, Америка. Нас терзают страшные болезни: СПИД, ковид, и те, что порождены чудовищными экспериментами с биологическим оружием. А землетрясения? Когда же стихия обрушится на целые страны неся гибель, и что это за страны? Идентификация «железных птиц» как дронов представляется очевидной. Однако концепция «золотого века» вызывает особый интерес. Ключевым моментом является определение местонахождения заключительной части текста. Там может содержаться информация, способная радикально трансформировать наше понимание будущего, а также отношение тех, кто первый столкнется с ним.

Научная карьера Сазонова и Ольшанского началась примерно в одно время, но их пути быстро разошлись. Ольшанский оставил далеко позади Сазонова по количеству научных работ, а недавно Казимир Владимирович еще и блестяще защитил докторскую. Сазонов же видел в Ольшанском не только успешного коллегу, но и настоящего везунчика. Этому способствовало и благосклонное отношение академика Яворского, который явно выделял Ольшанского как своего любимого ученика. Нельзя было игнорировать и несравнимо более высокие финансовые возможности Ольшанского. Показательным примером служит нашумевшее в определенных кругах дело о наследстве правнука промышленника Второва, в котором Ольшанский сыграл заметную роль.

Сазонов же зарабатывал на том, что, получая старинные рукописи или артефакты, убеждал клиентов в их поддельности. Затем он приобретал эти предметы за бесценок и перепродавал коллекционерам, которые были в них заинтересованы. Сазонов осознавал огромный риск: рано или поздно его позорный бизнес мог вскрыться. Но, ступив на эту стезю, он уже не мог свернуть. К тому же, дело приносило неплохие деньги, которые были ему крайне необходимы.

Главной болью его жизни была дочь – настоящая оторва. Недавно ее задержали при попытке продажи наркотиков. Спасла ее лишь влиятельность одного из клиентов Сазонова, которому тот поставлял древние манускрипты. Иначе дочери грозил бы пятнадцатилетний срок в Мордовской колонии. Однако эта услуга имела свою цену: клиент мог потребовать ответной услуги, и одна мысль об этом приводила Сазонова в ужас. Дочь же тем временем в третий раз легла в наркологическую клинику, и судя по всему, это был далеко не конец их истории.

Предсказание на санскрите, очередное проявление случайности в непрерывном потоке событий, не вызвало у Сазонова прежнего удивления. Как и в предыдущих случаях, именно к Ольшанскому обратился студент. Между тем, подобные инциденты имели потенциал кардинально изменить научную карьеру ученого и обеспечить ему международное признание.

Через два часа раздался звонок. На другом конце провода был тот самый клиент, спаситель его дочери. Голос его, не терпящий возражений, пригласил Сазонова вечером на «рюмку чая».

«Помянешь нечистого, так он тут же и объявится,» – промелькнула мысль. Ничего хорошего от этого визита он не ожидал.

- «Как ваши дела, Ефим Анатольевич? Как дочь?» – прозвучал голос хозяина огромного загородного особняка. Роману Кирилловичу было за шестьдесят, и он говорил с той неспешной уверенностью человека, чьи слова имели вес, а желания исполнялись без промедления.

- «Ефим Анатольевич, не стойте. Присаживайтесь, налейте себе что-нибудь.»

Сазонов, словно утонув в массивном кожаном кресле, взял первую попавшуюся бутылку. Несколько судорожных глотков – и ничего. Ни аромата, ни вкуса, лишь жгучее ощущение в горле.

- «Эко вас накрыло, любезный», - сказал собеседник с ноткой сожаления. - «Вы ведь знали, что я попрошу ответную услугу, равную по значимости оказанной.» Сазонов молча кивнул, не найдя слов.

- «Речь пойдет о Евангелии, — продолжил он, — об Остромировом Евангелии.» У Сазонова пробежал холодок по спине, и на лбу выступил пот. Остромирово Евангелие - самая древняя рукописная книга Древней Руси. Она была написана в 1056 году по приказу новгородского посадника Остромира. В наши дни эта уникальная рукопись хранится в «Ленинке».

- «Но это невозможно,» — выдохнул Сазонов, его голос сорвался на хрип.

Роман Кириллович, сдвинув брови, впился взглядом в собеседника.

- «Невозможно было вызволить вашу дочь из СИЗО, снять с нее все обвинения и вернуть вам. Или вы считаете это неравноценным обменом?»

Воздух вокруг словно загустел, сдавливая грудь Сазонова. Пауза затянулась.

- «Поэтому, уважаемый, давайте каждый будет держать свое слово. Тем более что вы уже имели дело с подобными...» - он запнулся, ища нужное слово, - ...операциями. Да, я знаю о вас многое.»

В памяти Сазонова вновь всплыл недавний гешефт с одним известным ресторатором. Ефим Анатольевич достал из архива рукописный старинный рецепт изготовления водки «Смирнов», сделал копию с помощью знакомого каллиграфа, искусственно состарил её в своей лаборатории и положил на место оригинала, а сам оригинал продал ресторатору. - «Но это всего лишь листок с рецептом, а не старинная раритетная книга, которую сразу же хватятся.» — Роман Кириллович досадливо поморщился раздражённый необходимостью объяснять очевидное. - «Ефим Анатольевич, согласитесь, что цена за услугу, которую вы получили авансом, несоизмеримо выше. Давайте закончим этот бессмысленный разговор, тем более что другого выхода у вас нет.»

Глава 3

Глава 3 Русь. 945 год от Рождества Христова.

В своем походном шатре, окутанный тишиной предрассветных часов, князь киевский Игорь Рюрикович ожидал вестей. Внезапно полог отдернулся, и на пороге возник воин из его дружины.

- «Дозволь княже, – произнес он, – Прибыл посланник от древлянского князя Мала, сын его Добрыня, с данью.»

Год назад древляне осмелились отойти от Руси и отказались платить дань. Князь Игорь, разгромив их войско, наложил на непокорных суровое наказание – увеличенную дань. Собрав часть должного, он отправил дружину обратно в столицу, а сам же с малым войском направился к граду Искоростень. Там он намеревался собрать оставшуюся дань, помня, что древляне не предоставили своих воинов для похода на Византию.

Перед Игорем стоял юный княжич. Склонившись в глубоком поклоне, он произнес:

- «Не гневайся, князь. Отец мой, Мал, князь древлянский, послал меня к тебе с данью и велел слово молвить. Все что смогли, привезли: пять возов пушного товара, бочки с воском, медом и брагой. Но слово его таково: чтобы боле не приходил. Ничего боле не даст».

Игорь нахмурился, вспоминая, как, разбив дружину древлянскую, подошел к граду. Мал в тот час был в отлучке, не успел к часу сечи. В граде осталась его жена Беляна. Желая спасти Искоростень от разорения, она открыла Игорю городские врата. Град он жечь не стал. Потребовал от Беляны лишь целовать стремя его в знак верности. После трапезы в честь дружины, изрядно захмелев, Игорь вошел в светелку Беляны. Та же, чтобы избежать позора, бросилась из окна оземь. Корил себя Игорь за несдержанность, но сделанного не воротишь.

Сейчас же, смотря на сына Мала, не мог спустить он сказанных ему дерзких слов. Брагу решил выкатить дружине, а Добрыню везти пленником в Киев и готовить войско в новый поход на Искоростень. Связанный Добрыня, лежа в возу вспомнил слова отца: «Аки повадиться волк в овчарню, да повыносит все стадо, пока не убьют его.»

Мал не собирался отпускать Игоря со своих земель. Ночью, дождавшись, когда дружинники Игоря захмелеют, посекли всех. Игоря же пленив, решили казнить, как испокон веков делали родичи их. Склонив две березы, привязали князя. Игорь, поняв какую смерть ему уготовили, помолившись Перуну, боле не произнес ни слова. Лишь кровь брызнула навстречу восходящему солнцу и достались останки Игоря, разнесенные по лесу лишь зверям лесным.

В Киеве, жена Игоря Ольга, после гибели мужа, стала полновластной княжной киевской. Сын ее Святослав по малолетству был при матери.

Главный воевода князя Игоря Свенельд, рвался в поход на древлян за отмщением. Ольга же замыслила свое.

К тому времени древлянский князь Мал, жаждущий власти над Киевом, послал двадцать лучших своих воинов свататься к Ольге.

Люди киевские, встретив послов с почетом, взяв на руки приплывшую ладью с древлянскими почетными мужами принесли ее перед Ольгины очи. А стояла княгиня на краю огромной выкопанной ямы, куда и опустили ладью с послами закапывая тех живьем. И только слова Ольги: - «Хороша-ли вам честь?»- были им прощанием со светом белым. Ольга же послала Малу гонца, чтобы ожидал ее на месте гибели Игоря, где хочет она справить тризну по мужу.

Встречал Мал Ольгу с самыми достойными мужами Искоростеня за накрытыми для тризны столами. После приветственных слов, Мал с кубком в руке обратился к Ольге:

- «За то, что сотворил Игорь с землей древлянской, дал выкуп он смертью своей и за то простил я его». Ольга, сверкнув глазами бросила ему в лицо.

– «Ты простил, а я тебя не прощаю». После этих слов кинулись ратники киевские на древлян и посекли всех до единого.

Взяв в осаду Искоростень, стали ждать. Когда в городе стали кончаться припасы прислали послов с согласием на любую дань. Ольга милостиво согласилась, но повелела с каждого двора прислать ей не мешкая по три голубя. Привязав к лапкам птиц тлеющий трут, отпустила. Голуби вернулись к родным кровлям и запылал Искоростень сразу со всех сторон. Никого не выпустила Ольга из города. Так исчез бесследно народ древлянский.

Все эти сказания о временах прошедших рассказывались в детстве Остромиру, ныне посаднику новгородскому и другу его Изяславу, сыну Ярослава Мудрого, теперь же князю киевскому. Пришло и их время. Изяславу сложно было одному править удаленными и немалыми новгородскими землями, потому то и был там посадником Остромир, близкий друг и родич. Да и жена Остромира Феофана, сестра Изяслава и племянница византийского императора, связывала их кровными узами еще крепче.

И Остромир, и Изяслав, вспоминая сказания о княгине Ольге понимали, что двигала Ольгой не любовь к мужу, а забота о сохранении Руси. Если бы она потеряла древлянские земли, то и другие также захотели бы отойти. Сейчас был такой же момент. Чудские земли, что были под Русью, переставали платить дань, а некоторые племена и вовсе нападали на города и поселения русичей. Убивали, грабили и уводили людей в полон.

Остромир сидел на Ярославовом дворище рядом с Вечевой площадью. Со своего «степенного» места с высокой спинкой, он внимательно рассматривал склонившегося перед ним в поклоне монаха.

- «Брат Григорий, принял я решение. Да будет в Софийском соборе Великом, Евангелие достойное престола Новгородского. Возьмешься ли за труд сей?»

Григорий еще ниже склонил голову.

- «Господине посадник, рад послужить делу благому. Какой облик желаешь ты для книги святой?»

- «Пусть будет писано на пергаменте чистом, уставом строгим, как в греческих литургических книгах. Три образа евангелистов Иоанна, Луки и Марка, да будут в византийском стиле, красками с золотом.»

Григорий кивнул.

- «Разумное пожелание. А текст апракос ли изволишь, с чтениями от Пасхи до Пятидесятницы, иль полный кодекс?»

Остромир на секунду задумался.

- «Апракос брат. Да включи месяцеслов с сентября, и чтения особые. На освящение церкви, в победу царю на брани, за болящих. Чтоб служила книга, и в праздник, и в скорбь.»

Монах лукаво прищурился.

- «Понимаю. А имя твое господине, где надлежит вписать? В послесловии, как обычай велит?»

Остромир поднял вверх указательный палец.

- «И жену мою Феофану помяни, и чад наших. Пусть будет молитва о здравии нашем и о благословлении Господнем на труд сей.» Григорий переступил с ноги на ногу.

- «Все исполню по слову твоему. Срок же год иль два.» Остромир сдвинул брови.

- «Год. К маю 1057-го да будет готово.» Григорий принял тугой кошель от Остромира.

- «Благословляю начало дела. Начну с завтрашнего дня, с молитвы и чистого пера.» Остромир перекрестил монаха.

- «Да хранит тебя Господь брат Григорий. Помни, книга сея, не для келейного чтения, но для славы Божьей и Новгорода.»

Монах уже ушел, а Остромир все сидел, вспоминая свой разговор с князем Изяславом Ярославичем.

- «Посадник, слыхал ли? Чудь вновь не прислала дани. Говорят, их старшины бросили наши гривны в огонь и сказали: «Пусть русские сами придут за ними». Что скажешь?»

Остромир спокойно проговорил.

- «Княже, чудь всегда горда. Но ныне особенно дерзят. Ловят наших купцов у Пскова, жгут деревни у Ильменя. Коли смолчим, завтра пойдут дальше. Надо идти.»

Изяслав развернул пергамент с картой.

- «Путь не легок. Леса, болота, броды. Как бить их, чтоб не потерять дружину?» Остромир посмотрел на карту.

- «Два пути княже. Первый вдоль реки, но там их засады у переправ. Второй через северные топи, где они не ждут. К городищу подойдем в сумерках без шума. А проведет нас, мой тысяцкий Прокша. Из тех мест он. Отец, воевода острога русского, а мать из племени онегов чудских. Так что и наречие чудское разумеет, и места ему знакомы. Прокша давно у меня. Воин добрый.»

Изяслав поднял голову от пергамента-

- «А если закроются за валами? Их частоколы крепки, а луки бьют далеко.»

Остромир усмехнулся.

- «Пусть бьют. Мы принесем пороки, забросаем камнями, а лестницы поставим, когда ослабнут.»

Изяслав задумался.

- «А коли захотят мириться? Пришлют старшин с поклоном?»

Остромир твердо ответил.

- «Примем дань вдвое княже. Но пусть знают. В следующий раз не будет переговоров. Сила, единственный язык что чудь понимает.»

Изяслав встал.

-«Будь, по-твоему, посадник. Собирай дружину и на заре выступай. Пусть помнят, Русь обид не прощает.»

На том друзья-братья и порешили. Изяслав остается в Новгороде, а Остромир едет воеводой на брань.

Тысяцкий Прокша, был родом из тех мест. Отец – русский воевода из острога на Чуди, мать из чудского племени онеги, что жили на реке и занимались рыболовством. Ни пахали, ни охотились, а все что им было нужно меняли на добытый улов. Славились онеги своими красавицами, коих и среди русичей не сыскать. Прокша, как и отец его, присмотрел невесту из онежских девушек. Но налетели люди из племени вядов и похватали девок онежских, всех кто был без присмотра на реке. Удел таких полонянок, быть женами вядских воинов, жестокого и воинственного народа. Остался Прокша без своей невесты. С тех пор и возненавидел он лютой ненавистью вядов.

Получив благословление отца, ушел в дружину Новгородского посадника. И теперь вел Прокша Остромирову дружину прямиком к городищу Осек-Декинив, по-русски «Солнечная рука». Дело было не в том, что именно там находилась взятая в полон его невеста, то дело прошлое, а в том, что Осек-Декинив был главным местом чуди. Коли взять его, то и остальные покоряться.

Дружина двигалась осторожно, медленно обходя болота по известным Прокше бродам. Рядом с Остромиром ехали тысяцкий Нежата Путила, спокойный и рассудительный, и Терех Лютый, одного взгляда, на которого было достаточно, чтобы понять, что не зря ему дали это прозвище.

Вокруг вперемежку с огромными, разлапистыми елями торчали сухие скелеты деревьев. Стояла вязкая тишина, только зловонно дышали болота, незамерзающие даже в самый трескучий мороз, как будто бормоча древние заклятия чужакам, которые осмелились потревожить их.

Прокша, а за ним Остромир с тысяцкими спешившись медленно, стараясь не шуметь продирались сквозь чащу. Вдруг Прокша неожиданно поднял руку. Все замерли. Он осторожно раздвинул листву, и все увидели обширное капище со вкопанными деревянными идолами с пустыми, черными глазницами.

Посередине стоял чум шамана. Шаман Окат жил здесь всегда. Еще когда отец Прокши пришел на Чудь ставить русский острог, тот уже был здесь. Прокша мальцом часто бегал к шаману и Окат учил его собирать разные травы, разговаривать со всякой лесной тварью и зверьем, слушать лес. Сейчас же Прокша хотел услышать совет шамана, как лучше незамеченным пробраться к городищу вядов.

С противоположной стороны капища послышался звон бубенчиков. Прокша дал знак всем лечь. И уже лежа, из-за стволов деревьев они наблюдали за разворачивающимся на их глазах ритуальным кошмаром.

Процессия из воинов, шаманов и старшин кланов вядов двигалась к капищу. На одежде шаманов позвякивали бубенчики. В центре шествия низкорослый вядский конь, тащил обшитые звериной шкурой волокуши со связанным русичем. Шаманы разожгли костер, поставили на него котел и помешивая стали бросать в него пучки травы. От котла по воздуху потянуло едким дурманом.

С большими промежутками между ударами глухо звучал бубен. Пленника крепко привязали к идолу так, как будто возвышающаяся голова истукана, с хищно раззявленным ртом собиралась откусить жертве голову. Затем все по одному стали подходить к котлу, и передавая друг другу ковш, стали пить варево. Удары бубна стали убыстряться и в такт ударам вяды раскачивались из стороны в сторону.

Вдруг один из шаманов завизжал так, что отдалось болью в ушах. Подскочив к пленнику, он выхватил нож. Было видно, как у русича от напряжения на шее вздулись и запульсировали жилы. Шаман одним, неуловимо быстрым движением, вспорол жертву от горла до мошонки. Вырвав из груди еще пульсирующее, выталкивающее кровь сердце, бросил его на жертвенный камень. И тут остальные вяды, как стая голодных волков, бросились на жертву вырывая внутренности и впиваясь в них зубами. Нежата не выдержав отвернулся. Терех, скрипя зубами, сжимал рукоять меча. Остромир не в силах отвести взгляда проговорил: