Тень прошлого. 1 часть. Роман

Тень прошлого. 1 часть. Роман

Глава 1. Начало

Февраль 1997. Провинциальный городок.

Шестнадцатилетняя Елена стояла у окна школьного коридора и смотрела, как снег залепляет стёкла. В тот день она впервые поняла, что такое любовь — когда Андрей, студент с филфака, который жил через два дома, подошёл к ней после уроков и молча протянул смятую тетрадь. Там были стихи, написанные его рукой. Ей показалось, что мир перестал дышать.

Елена не знала матери. Та умерла, когда девочке не исполнилось и года — от затяжной пневмонии, которую запустили, потому что в их промёрзшей хрущёвке не было горячей воды. Отец, Константин, наладчик на заводе, тогда запил по‑чёрному. С тех пор каждая получка превращалась в праздник для его собутыльников, а для Елены — в ночь, полную криков и битой посуды. К девяностым годам алкоголь уже сжигал его печень, и врачи шептали про рак, но Константин отмахивался: «Успею, дочка. Ты только школу кончи».

Елена привыкла готовить, стирать, заклеивать обои в дырах от кулаков отца. Она не жаловалась. Она ждала, когда наступит весна, когда можно будет выбежать во двор и увидеть Андрея, который возвращался из университета с гитарой за спиной.

Андрей был из тех, кого в городке считали странными. Он читал Пастернака вслух, играл в местном ДК бардовские песни и иногда получал за это пятьдесят рублей — достаточно, чтобы не просить денег у родителей, которые жили в соседнем районе. Он был старше Елены на три года, но разница казалась им неважной. В декабре они тайно съехались в студенческом общежитии: Елена устроилась туда уборщицей, чтобы её не выселили. Андрей сделал ей предложение прямо на лестничной клетке, когда пахло жареной картошкой и машинным маслом.

— Ты серьёзно? — спросила она, глядя на него снизу вверх.

— Серьёзнее не бывает, — он достал из кармана дешёвое колечко с фианитом. — Пойдём в загс, как только тебе стукнет семнадцать. Или раньше, если удастся уговорить опеку.

В мае Елена поняла, что беременна. Андрей плакал от счастья. Он написал песню для будущего ребёнка и играл её по ночам, пока соседи стучали по батареям.

Но счастье длилось недолго.

На дне рождения одногруппника Андрея, куда Елена пришла в единственном приличном платье, она заметила на себе пристальный взгляд. За столом напротив сидел коренастый парень в дорогом пиджаке — Валентин, помощник прокурора, сын начальника завода, на котором работал её отец. Он не пил, не танцевал, а только смотрел на Елену, как удав на кролика.

Через два дня у ворот общежития затормозил чёрный «мерседес». Валентин вышел, опёрся на дверцу и улыбнулся.

— Елена, привет. Прогуляемся?

— Я занята, — ответила она, сжимая сумку с продуктами.

— Я знаю. Ты с этим… филологом. Но ты не захочешь жить в общаге, когда увидишь мою квартиру в центре. У меня есть трёхкомнатный кооператив, и я собираюсь уехать в Москву. С тобой.

Елена развернулась и ушла. Но Валентин не отставал. Он караулил её у школы, у магазина, подъезжал на машине, когда она возвращалась вечером. Однажды он поднялся в общежитие и громко, при всех, сказал:

— Выбирай, Лена. Я могу дать твоему Андрею десять тысяч долларов, чтобы он уехал в столицу и сделал карьеру. Или я могу сделать так, что он никогда больше не возьмёт в руки гитару.

Елена побелела. Она закрыла дверь и дрожала до утра.

Июль 1997. Ночь после концерта.

Андрей возвращался пешком через парк — в руках чехол с гитарой, в кармане двести рублей за выступление. У фонарного столба его ждал Валентин. Тихо, спокойно.

— Андрей, давай по-хорошему, — сказал Валентин, закуривая. — Я предлагал тебе деньги. Десять зелёных. Ты с ними откроешь студию, запишешь альбом. А Лена останется здесь. Она ребёнка родит, я о ней позабочусь.

— Она не вещь, — ответил Андрей, сжимая гриф гитары. — Я не продаю её.

— Зря. — Валентин щёлкнул пальцами, и из темноты вышли двое. Они выбили гитару из рук Андрея, повалили его на землю. — Ты не понимаешь, что такое жизнь, студент. Здесь либо ты, либо тебя.

Андрей попытался встать, но Валентин вытащил пистолет — «ТТ», казённый, с прокурорской кобуры. Выстрел был глухим. Андрей упал на мокрую траву, ещё дёргаясь, но Валентин выстрелил второй раз, в голову.

— Уберите тело в лес, — приказал он своим людям. — И завтра же отнесите письмо. Я подготовил.

Наутро Елена получила конверт. Внутри лежал листок, исписанный корявым почерком, похожим на Андреев:

«Лена, прости. Я уезжаю. Не ищи меня. Ты достойна лучшего. Я не готов к ребёнку. Андрей»

Она прочитала это трижды, потом упала на пол и закричала. Соседи вызвали милицию, но Валентин уже был там — он пришёл «утешить» девушку. Он забрал её в свою квартиру, пообещал найти Андрея, но каждое утро добавлял в чай несколько капель психотропного препарата. Елена переставала понимать, где реальность, где сон. Она соглашалась на всё, лишь бы не чувствовать боли.

В августе, когда живот уже был заметен, Валентин поместил её в частную клинику под видом «пограничного состояния». Там, под седативными уколами, она родила Марка — худого, синеватого от астмы и сердечной недостаточности. Ребёнка тут же забрали в реанимацию, а Елене продолжали колоть транквилизаторы. Через месяц она умерла во сне — остановка сердца.

Валентин не горевал. Он оформил все активы, купленные на мафиозные кредиты, на имя сына: особняк в Подмосковье, офшорный бизнес, даже долю в заводе. Теперь, пока Марк жив, деньги остаются под контролем Валентина. Но он не собирался растить наследника.

Он нашёл новую жену — Надежду, высокую, с ледяным взглядом, дочь владельца металлургического комбината. Свадьба была пышной, в Доме приёмов. Надежда знала про Марка, но не хотела о нём слышать. Она мечтала о детях, но после травм в молодости не могла забеременеть. Злость перекинулась на мальчика, которого Валентин привёз в особняк к трём годам.

Осень 2000. Особняк в Подмосковье.

Марк сидел на чердаке в углу, обхватив колени. Ему было три с половиной, но он говорил плохо — только отдельные слова, которым научила его кухарка Анна. Анна, пожилая женщина с добрыми глазами, работала здесь с девяностых. Она гладила его по голове и шептала: «Ничего, маленький, терпи».

Надежда ходила по дому как хозяйка. Она нарочно роняла тарелки, рассыпала муку, рвала документы на столе Валентина. А когда он возвращался с дежурства — теперь он уже был майором в полиции — она плаксиво жаловалась:

— Валя, твой сын опять устроил погром. Он неуправляемый. Я не могу одна.

Валентин, уставший и злой, брал нагайку, подаренную «авторитетными» партнёрами, и поднимался на чердак.

— Выходи, паршивец!

Марк, услышав шаги, забивался в угол. Анна пыталась остановить хозяина:

— Валентин Константинович, он ведь больной! У него сердце, астма...

— Заткнись, старуха, — рявкал Валентин. — Он должен знать своё место.

Визг нагайки, всхлипы ребёнка. Анна стояла под дверью и считала удары. После каждого такого «воспитания» она вызывала скорую, платила водителю из своего кармана, чтобы тот не докладывал в полицию. Марка увозили в больницу, накачивали преднизолоном, но через пару недель возвращали обратно.

Надежда в это время сидела в гостиной, смотрела «Санта-Барбару» и улыбалась, слушая крики сверху.

Конец 2004. Марку шесть лет.

Он уже научился мыть полы и чистить картошку — отчаянная попытка угодить мачехе, чтобы её «подставы» прекратились. Но каждый вечер Надежда находила повод. Она разбивала чашку и кричала:

— Опять твой урод! Смотри, что он сделал!

Валентин уже не проверял. Он устал, он пил, он хотел тишины. Нагайка входила в плоть снова и снова.

Однажды, когда Марка увезли в больницу с очередным приступом, Анна решилась. Она зашла в кабинет Валентина и сказала твёрдо:

— Вы не имеете права так с ним. Он — ваш сын. Он единственный, кто помнит Елену.

Валентин поднял голову. Впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Елена умерла. И Марк умрёт. Врачи сказали — до пяти лет. Ему уже шесть, — усмехнулся он. — Но он живуч. Только это и спасает его. И деньги, конечно. Без него я потеряю контроль над счетами.

— Тогда лечите его, — сказала Анна. — Купите ингалятор, оплатите операцию на сердце. У вас есть миллионы.

— Я не буду вкладываться в труп, — отрезал Валентин. — Пусть живёт пока. А ты не лезь.

Анна сжала кулаки. Она знала, что когда‑нибудь Валентин перестанет сдерживаться. Но пока Марк дышал, Анна каждую ночь читала ему сказки, учила буквы, приносила сладкий чай, который успокаивал кашель. Она стала ему матерью, сестрой и учителем в одном лице.

Февраль 2006. Марку почти девять.

Марк выжил — вопреки прогнозам. Сердце работало слабо, но он научился не бегать, не кричать, дышать размеренно. На чердаке он хранил зачитанные книжки, которые Анна выменивала у соседей. Он умел читать по слогам и даже писать печатными буквами.

Анна больше не боялась. Однажды она тихо сказала ему, когда они остались вдвоём:

— Марк, твоя мама любила тебя. Она умерла, но она хотела, чтобы ты жил.

— А папа? — спросил мальчик.

— Папа болен, — ответила Анна. — Но ты сильнее его.

Она не говорила, что однажды, когда Марк вырастет, он сможет забрать свои деньги и уйти. Она боялась, что Валентин прочтёт эти мысли.

Но каждый вечер, лёжа на жесткой кровати, Марк смотрел в щель на крыше, где виднелась звезда, и шептал:

— Я вырасту. Я уйду.

Анна и Марк — тихий диалог на кухне, 2006 год.

— Баба Аня, почему Надежда смеётся, когда я плачу? — спросил Марк, помешивая суп.

— Потому что она злая, Маркуша. Но не обращай внимания. Когда она смеётся, ты молчи. И дыши. Помнишь, как я учила?

— Глубоко вдох… выдох… — Марк закрыл глаза.

— Правильно. Ты справишься. А я всегда рядом.

Надежда и Валентин, вечер того же дня.

— Валя, ты видел, как он смотрит? Волчонок. Я боюсь, что он нас убьёт во сне, — говорила Надежда, поправляя бриллиантовое колье.

— Не смеши, — буркнул Валентин, читая бумаги. — Он даже нагайку не может держать. Он умрёт раньше, чем научится ненавидеть.

— А ты уверен? Врачи говорили пять лет, а ему уже девять. Он живучий, как таракан. Может, пора его отправить в интернат? Или... — она сделала паузу.

— Нет, — отрезал Валентин. — Он мне нужен здесь. Пока он под крышей, его счета — мои. Ты забыла, на кого оформлен бизнес? Если он сдохнет в интернате, юристы всё заблокируют до выяснения. А мне это не нужно.

— Тогда хотя бы сделай так, чтобы он не выходил из своей комнаты, — процедила Надежда. — Мне противно смотреть на него.

— Уже, — усмехнулся Валентин. — Он из чердака не вылезает сам. Боится.

Надежда довольно улыбнулась и взяла пульт от телевизора.

Эпилог. Весна 2006.

Марк стоял у маленького окна на чердаке, глядя, как в саду распускаются первые цветы. Анна принесла ему таблетку и стакан воды.

— Завтра приедет врач, — сказала она. — Я договорилась. Он посмотрит твоё сердце.

— Баба Аня, а если я умру, я увижу маму? — тихо спросил Марк.

Анна присела на корточки и взяла его за руку.

— Ты не умрёшь, слышишь? Я не дам тебе умереть. Ты — моя надежда. Понял?

Марк кивнул, и впервые за долгие годы улыбнулся. Он спрятал улыбку в плечо Анны, чтобы Надежда не увидела.

А внизу, в гостиной, уже готовилась очередная подстава — Надежда аккуратно разбила любимую вазу Валентина и позвала мужа, крича:

— Валя! Твой сын снова безобразничает!

Но Марк не слышал. Он закрыл глаза и слушал, как стучит его слабое сердце — стучит назло им всем.

Глава 2. Пять лет. «Настоящая жизнь»

Февраль 2003 года выдался лютым. Марк стоял у окна своей чердачной комнаты и смотрел, как ветер гонит позёмку по заснеженному саду. Ему только что исполнилось пять — Анна испекла маленький пирожок и задула свечу вместо него, потому что у него начался кашель. Он даже не успел загадать желание.

Внизу хлопнула дверь. Тяжёлые шаги отца прогрохотали по лестнице.

— Марк! Спускайся! Живо!

Мальчик вздрогнул. Голос отца не предвещал ничего хорошего, но он знал: ослушаться нельзя. Он натянул старый шерстяной свитер, слишком большой, с чужого плеча, и на ватных ногах спустился в холл.

Валентин стоял у двери в новом чёрном пуховике, с ключами от джипа в руке. Рядом мялась Надежда — она недовольно поджала губы, но не сказала ни слова.

— Одевайся, — коротко бросил отец. — Едем в город.

Марк не спросил куда. Он знал, что вопросы раздражают. Анна, выбежавшая из кухни, быстро намотала ему на шею шерстяной шарф, слишком длинный — он свисал почти до колен.

— Держись, Маркушка, — шепнула она, поправляя воротник. — Только молчи и смотри по сторонам.

В машине было тепло и пахло кожей. Марк сидел на заднем сиденье, утопая в мягкой обивке, и смотрел на серые панельные дома, сменяющиеся высотками. Москва. Он слышал это слово, но никогда не видел её такой — огромной, шумной, чужой.

Валентин поглядывал на него в зеркало заднего вида. Его лицо было спокойным, даже довольным.

— Смотри, сын. Это город, где ты будешь жить. Столица. У тебя есть деньги, статус. Тебя будут уважать.

Марк молчал. Слово «уважать» было для него пустым звуком. В его мире уважение означало лишь одно: если ты не шумишь, не просишь, не пачкаешь ковёр — то отец не берёт нагайку. Но иногда нагайка приходила без причины.

— Ты меня слышишь? — голос отца стал резче.

— Да, папа, — прошептал Марк.

— Повтори, что я сказал.

— Ты сказал, что меня будут уважать.

— Правильно. А что для этого нужно?

Марк задумался. Он знал, что нужно быть тихим, не смотреть Надежде в глаза, не плакать, когда больно. Но он не мог сложить это в слова.

— Ну? — Валентин раздражённо стукнул ладонью по рулю. — Я жду!

— Нужно… не мешать, — выдохнул Марк.

Валентин рассмеялся — сухо, безрадостно. Этот смех Марк научился распознавать: либо отец в хорошем настроении, либо готовится к жестокости. Сегодня повезло.

— Не мешать, — повторил Валентин, качая головой. — Умный мальчик. Только вот Надежда считает, что ты портишь ей жизнь. Ты понимаешь, что это неправильно? Ты — мой сын, а не её.

Марк не ответил. Он не понимал, почему Надежда злится на него, хотя он старается быть невидимым. Он даже не спускался в гостиную без разрешения.

— Надежда… — начал он, но осекся от резкого торможения.

— Что Надежда? — голос отца стал ледяным. — Ты будешь говорить о мачехе с уважением. Если она скажет, что ты разбил чашку — значит, ты разбил. Если скажет, что украл — значит, украл. Я понял?

Марк кивнул. Внутри что‑то сжалось, как будто кто‑то сдавил его маленькое сердце. Он знал: в этом доме только одно правило — слова отца закон, а его слова пустой звук.

Когда они вернулись, Надежда ждала их в холле с бокалом красного вина. Она окинула Марка цепким взглядом.

— Ну что, оболтус, — протянула она с притворной лаской. — Хорошо покатался?

Марк стоял, опустив глаза.

— Я с тобой разговариваю, — голос стал острым, как лезвие.

— Да, мама, — выдавил он.

— Что тебе папа сказал?

— Сказал, что нужно уважать… — Марк запнулся, забыв слово.

— Уважать? — Надежда наклонилась к нему. — Будь добрым, тихим, незаметным. И знаешь что? Я всё равно найду способ сделать тебе больно, потому что ты — напоминание о том, чего я никогда не смогу иметь. И я ненавижу тебя за это. Каждый день.

Она схватила его за подбородок, заставляя поднять голову.

— Повтори.

— Вы меня ненавидите, — прошептал Марк.

— Правильно. Ты — ошибка. Грязь под моими ногами. И если бы не твой отец, я бы вышвырнула тебя на улицу.

Она отпустила его и ушла в гостиную. Марк остался стоять, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но он не заплакал — нельзя. За истерику — нагайка.

Из кухни выбежала Анна. Она присела перед ним, обняла.

— Маркушка, ты что такой бледный? Опять она?

Он кивнул. Анна гладила его по голове, пахнущая мукой и добротой.

— Ничего, милый. Господь всё видит. Ты только молись, чтобы она успокоилась.

— Она сказала, что ненавидит меня, — выдохнул Марк.

— А я тебя люблю, — Анна поцеловала его в макушку. — Ты сильный, Маркушка. Самый сильный, которого я знаю.

Глава 3. Шесть-семь лет. Школьный ад

Когда Марку исполнилось шесть, Валентин решил, что пора отправлять его в школу — не в престижную гимназию, а в обычную муниципальную, рядом с районом.

— Пусть знает, что такое жизнь, — бросил он за ужином.

— Отличная идея, — улыбнулась Надежда, не глядя на Марка.

Первый день в школе стал катастрофой. Марк стоял в коридоре с огромным портфелем, глядя на мелькающих детей. Они смеялись, толкались, кричали. Он чувствовал себя инопланетянином.

— Ты новенький? — подошла девочка с двумя хвостиками.

— Да, — ответил он.

— Как тебя зовут?

— Марк.

— А я Катя. Хочешь дружить?

— Я не умею дружить, — честно сказал он.

Катя удивилась:

— Как это? Это просто. Играешь, делишься, разговариваешь. Например, как твои родители?

Марк сжался. Это был самый страшный вопрос.

— Они… хорошие, — пробормотал он.

— А что они делают?

— Папа полицейский, мама дома.

— А почему ты такой бледный? Ты болен?

Марк не знал, что ответить. Он не мог сказать про астму, про побои, про ночные кошмары. Он просто сжал лямки портфеля и замолчал.

— Ладно, — Катя пожала плечами. — Если хочешь, приходи на перемене, я покажу столовую.

Она убежала. Марк пошёл в туалет, заперся в кабинке, сел на пол и заплакал — беззвучно, как дома. Потом достал ингалятор, который Анна положила в карман, сделал два вдоха и посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, бледное лицо.

— Ты можешь, — прошептал он. — Ты должен.

Через неделю учительница позвонила Валентину. Марка вызвали в кабинет отца.

— Садись, — Валентин указал на стул. — Говорят, ты ведёшь себя странно. Не общаешься, сидишь в туалете. Что с тобой?

— Я не знаю, — ответил Марк.

— Ты что, идиот? Ты мой сын! Ты должен быть сильным!

— Я стараюсь, — прошептал Марк.

— Тогда почему ты тряпка? Почему не можешь быть как все?

Валентин замахнулся, но в дверь постучали — вошла Анна с подносом чая.

— Извините, Валентин Сергеевич, я подумала, вы захотите чаю, — сказала она, ставя поднос.

Валентин опустил руку.

— Убирайся, — бросил он Марку. — Чтобы завтра жалоб не было.

Марк выбежал. На кухне Анна дала ему тёплого молока с мёдом.

— Знаешь, Маркушка, ты должен постараться. Дети не злые. Просто другие.

— Я боюсь, — признался он.

— Я знаю. Но если будешь бояться всю жизнь, ты не сможешь жить.

Марк кивнул. Он не понимал, как можно не бояться, но он верил Анне.

Со временем он научился отвечать на вопросы и улыбаться, носить маску «нормального» ребёнка. Это было тяжело, но маска помогала выжить.

Глава 4. Восемь лет. Котёнок

Когда Марку исполнилось восемь, Надежда затеяла новую игру. Она заметила, что мальчик стал холоднее, замкнутее, и это её раздражало. Она хотела видеть его полностью сломленным.

Однажды, когда Валентин был на дежурстве, Надежда спустилась на кухню, где Марк помогал Анне мыть посуду.

— Марк, иди в гостиную. У меня для тебя сюрприз.

Марк вздрогнул. «Сюрприз» в этом доме никогда не значил ничего хорошего. Но он пошёл.

В гостиной на полу стояла клетка, накрытая тканью. Надежда сняла её — внутри сидел маленький рыжий котёнок.

— Это тебе, — сказала она с фальшивой улыбкой. — Чтоб не был таким одиноким.

Марк не верил глазам. Котёнок был тёплым, мяукающим. В груди что‑то перевернулось — надежда. Глупая, иррациональная.

— Можно его погладить? — спросил он, боясь поверить.

— Конечно, он твой.

Марк взял котёнка на руки. Маленькое тельце дрожало, но котёнок ткнулся носом в ладонь и замурлыкал.

— Спасибо, — выдохнул Марк.

— Не благодари, — ледяным тоном ответила Надежда.

Три недели котёнок жил у него на чердаке. Марк назвал его Рыжиком, кормил, поил молоком, разговаривал с ним. Анна помогала ухаживать. Марк почти чувствовал себя счастливым.

Но однажды утром он проснулся и не услышал мурлыканья. Рыжик лежал неподвижно, холодный. Марк закричал. Он схватил тельце и побежал вниз.

— Он умер! — кричал он, размазывая слёзы. — Кто‑то убил его!

Валентин поднял голову от газеты:

— Успокойся, это всего лишь кот. Кошки дохнут.

— Нет! — Марк перевёл взгляд на Надежду. Она сидела с чашкой чая и улыбалась. — Это ты!

— Что ты говоришь, мальчик? — она наклонила голову. — Как ты смеешь обвинять меня?

— Ты хотела сделать мне больно! Ты дала мне его, чтобы потом убить!

— Довольно! — Валентин встал, опрокинув стул. — Как ты смеешь так говорить о матери?

— Она не мать! — закричал Марк. — Она монстр!

Валентин схватил его за ворот пижамы:

— Извинись сейчас же, или будешь наказан.

— Нет! Это она убила его!

Валентин пошёл за нагайкой. Марк стоял, прижимая мёртвого котёнка, и смотрел на Надежду. Она прошептала:

— Ты проиграл, мальчик. Всегда будешь проигрывать.

Порка была жестокой. Валентин бил по спине, ногам, рукам. Марк лежал на полу и не плакал. Внутри всё оборвалось. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты.

Анна нашла его позже, когда Валентин ушёл, а Надежда уехала. Она сидела рядом, гладила по голове и плакала.

— Прости, Маркушка. Прости, что не защитила.

Марк смотрел в потолок:

— Анна, почему я родился? Если меня никто не любит?

Анна обняла его крепче:

— Ты родился для жизни. Чтобы однажды уйти отсюда. Ты должен выжить.

Он не ответил.

Глава 5. Девять-десять лет. Смерть Анны

После смерти Рыжика Марк замкнулся окончательно. Он перестал разговаривать с Надеждой, даже когда она обращалась к нему. В школе сидел на задней парте и смотрел в стену. Учителя махнули рукой.

Надежда продолжала свои игры: била посуду, пачкала ковры, подставляла Марка. Каждый вечер Валентин, уставший с работы, устраивал «воспитание».

— Марк, подойди, — говорил он, показывая разбитую вазу.

Марк подходил, опустив голову.

— Ты разбил?

— Да, папа.

— Почему?

— Нечаянно, — врал Марк.

— Зачем ты входил в гостиную?

— Хотел посмотреть телевизор, — хотя он не смотрел его уже годами.

Валентин тащил его на чердак, и Марк не сопротивлялся. Он просто ждал, пока закончится.

Анна пыталась защищать, но её слова не имели веса. Однажды она слишком настойчиво попросила пощады, и Валентин закричал:

— Замолчи, старая! Не лезь!

Анна уходила в свою комнату и плакала в подушку.

Ночью, когда Марку было девять, у него случился сильный приступ астмы. Ингалятор был пуст. Он спустился на кухню, но Анны там не было. Он пошёл в её каморку — она лежала на кровати бледная, холодная.

— Анна, — прошептал он, коснувшись её руки. — Анна!

Она не дышала.

Марк закричал. Прибежал Валентин, сонный, злой:

— Что?

— Анна умерла! — кричал Марк.

Валентин заглянул в комнату, нахмурился:

— Ступай к себе.

— Нет! Вызови врача!