Копия Веры

Катя Качур

Копия Веры

© Качур Е., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть 1

Глава 1

День Х

Луч солнца, словно лезвие скальпеля, пробрался сквозь узкую щель в плотных шторах, достиг сердца и сделал на поверхности миокарда еле заметный надрез. Вера Петровна открыла глаза, прислушиваясь к непривычному ощущению в груди, и даже положила ладонь поверх ночной сорочки. Боль была мимолетной, неявной, неострой и, скорее всего, неопасной. Вера Петровна улыбнулась, поднялась с постели, одним движением распахнула тяжелые портьеры и пустила вероломное майское солнце в сонную комнату. День обещал только приятные хлопоты. Она подошла к шкафу-купе с зеркальными створками и внимательно всмотрелась в свое отражение. Молодость, тяжелая, мучительная, когтистая, ее окончательно покинула, а старость – мягкая, плюшевая, улыбчивая дружелюбно распахнула двери: входи, не бойся! Да, именно так. Вера Петровна относилась к тому типу людей, для которых финальная часть жизни стала наградой за жестокие испытания в начале пути. Выглядела она чудесно. В свои шестьдесят оставалась тонкой, миниатюрной, легковесной. Личико детское, продолговатое, морщинки задорные, глаза серые, блестящие, реснички пушистые, бровки аккуратно выведены темно-коричневым перманентом. Губки пухлые от природы, хотя и посечены возрастными бороздками, будто художник наметал заточенным карандашом с десяток вертикальных штришков. Но когда улыбаешься – штришки разглаживаются. Поэтому Вера Петровна всегда улыбалась. Вот и сейчас она обнажила хорошо сделанные циркониевые зубки. Всякий раз, глядя на них в зеркало, представляла родное лицо Павлика, сына, который не скупился на мамину внешность и вообще опережал все ее желания. Не успел закончиться крем для лица – Павлик дарил ей корзину с люксовым уходом. Не успела сломаться машина – покупал новый, более дорогой автомобиль. Не успела заскучать – билеты в Большой театр на первый ряд. Не успел сойти загар – путевку на моря. Милый Павлик, могли ли мы с тобой подумать, что жизнь вернет нам все сполна? Отважный мой, честный, талантливый мальчик!

Вера Петровна накинула пеньюар, умылась, вбила в щеки легкий крем и решила позавтракать в любимом кафе недалеко от Третьяковской галереи. Голод уже щекотал желудок, и она поспешно начала одеваться. Белье Вера Петровна любила мягкое, бесшовное, телесного цвета, чуть разношенное, чтобы нигде не натирало. И в этот раз, доставая с полки привычные трусишки, она зацепилась за какую-то тесемку и сдернула на пол целых ворох одежды. Поверх нее алым дерзким пятном возвышался кружевной бюстгальтер. Вера Петровна подняла его двумя пальцами и рассмеялась. К краю бретельки были прикреплены такие же красные трусы и огромная итальянская бирка. Где она все это купила? В каком-то аутлете, на какой-то распродаже. В порыве шопоголизма. Конечно, ни разу не надела! А зачем? Кружево колется, стринги натирают кожу, да и этот цвет! На что рассчитывала? Вера Петровна приложила комплект к голому телу (пеньюар уже соскользнул на лодыжки) и кокетливо повертела бедрами. Коктейль из морщинок с итальянским кружевом показался ей гротеском. Но вдруг в сердце опять что-то кольнуло. Не больно, будто кто-то дотронулся до утреннего солнечного надреза кусочком бинта. А что? А почему нет? А может, сегодня именно тот день, когда нужно надеть красное белье? А вдруг это знак? В конце концов, история знает примеры, когда мужчина и женщина встречались после шестидесяти. И у них вспыхивал роман. И была любовь. Поздняя, последняя, прекрасная… При этой мысли у Веры Петровны задрожал подбородок, а по щеке потекла крупная, полноводная слеза. Она утерла ее краешком кружевных трусов, но синтетическая ткань не впитала влагу, а размазала ее по коже. «Ну уж нет, – осекла себя Вера Петровна, – никакой гигроскопичности! А если я вспотею? А если будет везде колоться? А мне еще по делам весь день мотаться, закупить ткань, заехать в ателье, пересечься с подругой Натусей, заскочить к Павлику в мастерскую! В конце концов, если я и встречу сегодня свою любовь, то не лягу же сразу в постель! Сначала теплые слова, поцелуи, а завтра уже и надену эти прелестные бестолковые тряпки!» Вера Петровна решительно подняла с пола упавшую одежду, положила ее ворохом на полку, а сверху запихала красный комплект. После чего достала привычные нюдовые трусы из хлопка и бесшовный лифчик. Дорогие, бесспорно. Но немного потертые, с небольшими торчащими ниточками. Ну и что? Кто увидит? Зато весь день в нежности и уюте. Она быстро оделась, раздражаясь, что потеряла пятнадцать минут на какую-то ерунду, припудрила лицо, подмахнула бордовой тушью ресницы (бордо очень подчеркивал ее глубокие серые глаза), мазнула губы розовой помадой и выскочила во двор.

Черный «Лексус» припылился после ночной грозы, но, как всегда, выглядел брутально, по-мужски. Хрупкая Вера Петровна водрузилась за руль, подложив под попу высокую подушку – машина была ей явно большевата. Опустила боковое стекло, чтобы наполнить салон упоительным майским воздухом, и тронулась в центр. Припарковалась где-то в переулках, недалеко от Третьяковки, перебежала по пешеходной зебре дорогу и села на открытую веранду любимого кафе. Через минуту к ней подскочил юный официант, и они тепло пожали друг другу руки.

– Вера Петровна, как обычно? Омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом?

– Да, Тимурчик, дорогой! Как учеба? Как жизнь? Как любовь?

– Какая любовь? – засмеялся официант. – Разрываюсь между институтом и работой!

– Ну ничего, ничего, – улыбнулась Вера Петровна, – у тебя все впереди!

Она откинулась в кресле и с удовольствием начала наблюдать за парнем. Тимур, студент МАИ, подрабатывал здесь больше года. Они часто разговаривали, и Вера Петровна знала о нем многое. Например, что отец – татарин, а мама – русская, что запихали его в институт на инженера, а он всю жизнь мечтал иметь свое кафе, что нравится ему Анюта с соседнего факультета, но она из семьи олигарха и смотрит только на богатых. Тимур был мифологически красив. Татарская кровь в замесе с русской дала космические глаза, высокие острые скулы и волевые, чуть с синеватым оттенком губы. Казалось, так должен выглядеть Икар. Тот самый, что летал с Дедалом и коснулся перьями солнца. К тому же Тимур обладал главным, по мнению Веры Петровны, достоинством – немногословностью. Она ненавидела болтунов. Болтун тире предатель. Болтун тире влюбленный в себя нарцисс. Болтун тире подлец. Таким был ее бывший муж. Архип Мустакас. Ах-ах! Да забудь уже его! Тридцать лет, как он ушел, оставив ее без денег с больным Павликом на руках. С тех пор она презирала велеречивых мужчин. И всякий раз при мысли об Архипе вздрагивала, словно кукла вуду, пронзенная иглой.

– Верочка Петровна, ваш завтрак, – Тимур выкладывал с подноса тарелки на белоснежную скатерть, – и! кофе с порохом! – он подмигнул карим космическим глазом.

Это было их общим маленьким секретом. Кофе варили для Веры Петровны специально, добавляя в двойной капучино смесь тонко перемолотого черного перца, арахиса, риса, семян горчицы, зиры и гвоздики. Порошок серо-бежевого цвета Вера называла «порохом». Как-то, путешествуя по Индии, влюбилась в местные специи и начала экспериментировать на своей московской кухне, заодно раздавая советы бариста в любимых кафе. Вот и сейчас, отхлебывая терпкую, горьковато-пряную жидкость, она погрузилась в приятную негу и расслабленно наблюдала за жизнью вокруг. На соседнем ясене, чьи ветви доставали до края веранды, висела кормушка в виде небольшой клетки. Воробьи и всякая мелочь свободно пролезали внутрь и ловко клевали семечки. Голуби же тщетно толкались рядом, пытаясь просунуть сквозь прутья неуклюжие головы. Вере Петровне стало обидно за голубей. Она вообще болезненно воспринимала любое неравенство. Поэтому, размяв пальцами пухлую булочку, насыпала на асфальт рядом с верандой белые крошки. Голуби ломанулись на лакомство, сталкиваясь лбами, но шустрые воробьи их опередили и склевали добрую часть хлеба. Вера Петровна почувствовала себя голубем. Нерасторопным, наивным, туповатым. Не влезающим ни в одну кормушку, не поспевающим ни к одной трапезе. Ее же бывший муж Архип Мустакас явно был воробьем. Ловким, предприимчивым, самовлюбленным, умеющим отрезать от себя людей за ненадобностью. Опять вспомнила, будь он неладен!

– Вера Петровна, вы это, – улыбнулся официант, – вы бы не прикармливали птиц. Они потом на скатерти гадят, в тарелки. Нас ругают.

Вера Петровна подняла глаза и вновь залюбовалась Тимуром. До чего хорош! Как же идет к смуглой коже эта белая рубашка и черный фартук, какие же красивые руки, умные глаза. И эта синева губ невероятно изысканная, породистая. Вот бы сорок лет назад ей на пути повстречался не Архип Мустакас, а Тимурчик. Как бы она его любила, как бы ласкала. Внезапно солнечный надрез на миокарде заныл, в голове всплыло красное кружевное белье, невостребованное, неуместное, и Вера Петровна потупила взгляд, застыдившись своих фантазий.

– Конечно, дорогой, прости! – она достала из кошелька щедрые чаевые. – Да и бежать мне уже пора! Заплутала я в своих мыслях…

Она вскочила, коснулась пальчиками его крупной ладони и выпорхнула на улицу. Хотелось поскорее сесть в машину и рвануть в ателье, которым они с подругой Натусей владели последние десять лет. К одиннадцати на примерку обещала подъехать Елена Викторовна – жена министра сельского хозяйства и ее добрая приятельница. К двенадцати – любовница этого же министра – Елена Дмитриевна. Тоже милая дама, с шикарной талией и крутыми бедрами, что осложняло крой одежды, но вдохновляло мужчин на подвиги. Короче, дел невпроворот. До пешеходного перехода оставалось метров сто. Но Вере Петровне внезапно захотелось срезать путь, и она, взглянув направо-налево, не увидев машин, кинулась на четырехполосную проезжую часть. Вишневый «Лендровер» материализовался на дороге, словно полночный вурдалак. Из окна ревел хит 2010 года:

Мне о-очень жаль, и на-а восхо-одЯ улечу Москва – Владивосто-ок…[1]

Музыка смешалась со скрежетом тормозов и жутким звуком удара. На него отреагировала вся улица. Прохожие завизжали, зажав рты руками, воробьи с голубями резко вспорхнули с деревьев, Тимур, убиравший посуду на веранде, опрокинул поднос и издал звериный вопль. Вера Петровна, раскинувшись на асфальте в неестественной позе, уперлась глазами в вишневый бампер с глубокой вмятиной, затмившей ей небо.

«Черт, – подумала она, еще не ощутив волну чудовищной боли. – А белье-то надо было надеть красное. Нехорошо лежать в морге в стареньком. Стыдно».

Глава 2

Поленька

Карета «Скорой помощи», воя сиреной, подъехала к городской больнице. Двое крепких санитаров переложили Веру Петровну с носилок на каталку и повезли в приемный покой. В это время из другой белой машины с красными крестами выкатили женщину, прикрытую по пояс белой простыней. В районе ног материя была запачкана кровью. Перед дверью санитары столкнулись, притормозили обе каталки, выясняя какие-то нюансы. Вера Петровна, уже до краев переполненная болью, повернула голову и встретилась глазами с другой пострадавшей.

– Авария? – спросила Вера одними губами.

– Роды, кровотечение, умираю, – так же беззвучно ответила женщина.

На лбу у нее дрожали гигантские капли пота, пространство от носа до подбородка было синим. Вера Петровна протянула руку, превозмогая боль, и дотронулась до живота роженицы. В ладонь ударилась крошечная нога ребенка, замурованного в полумертвом теле матери.

– Родишь, – сказала она, чувствуя, как из уголка рта по шее течет липкая струя. – Выживешь. А я уж нет.

Женщина не ответила. А может, и ответила, но Вера Петровна не слышала. Мозг ее помутился. Подоспел медперсонал, толкая каталку по бесконечным коридорам к лифтам и от лифтов – снова по бесконечным коридорам.

– Долго еще этот ремонт будут делать? – где-то далеко, в параллельной галактике, прозвучал недовольный голос одного из санитаров. – Заколебали уже таскать рожениц в травматологию. Пять палат под роддом забрали. А наших уплотнили, как кильку в банке. Друг на друге лежат.

– Да, кажись, финансирование отрубили, – ответил второй. – Теперь уже ремонт никогда не закончат.

«К чему мне эти сведения перед смертью?» – успела подумать Вера Петровна, и сознание покинуло ее окончательно.

* * *

Павлик, стуча об пол тростью, сильно припадая на левую ногу, вбежал в травматологическое отделение и остановился у поста медсестры.

– Вера Петровна Мустакас, пару часов назад к вам поступившая, в какой палате? – Он тяжело дышал, по вискам текли струйки пота.

– Вы кто ей будете? – посмотрела поверх очков сестра.

– Сын. Павел Архипович Мустакас.

– Она в реанимации. Но вам туда нельзя.

– Я вас умоляю! Елена! – прочитал Павлик имя на нагрудном шильдике и полез в коричневую борсетку через плечо. – Возьмите, прошу вас! – он протянул пару красных купюр.

Елена сняла очки и рассмотрела посетителя с ног до головы. Несмотря на гримасу отчаянья, было в нем что-то чертовски притягательное. То ли глаза, влажные, зеленые, цвета морских водорослей, то ли черные с проседью кудри до плеч, то ли белесый шрам в виде змейки на лбу, то ли фигура, крепкая, но скособоченная, то ли белая свободная рубаха поверх льняных широких брюк, то ли богатая трость с ручкой в виде головы собаки, которую он судорожно сжимал в руках. На вид сыну потерпевшей было около сорока, и чувствовалась в нем какая-то нездешняя волнующая порода.

– А какой вы национальности? – не смущаясь, спросила медсестра. – Мустакас – что за фамилия?

– Где-то в далеких предках были греки, – Павлик поморщился, показывая неуместность темы. – А может, и не были.

– Ладно! Для вас сделаю исключение. – Она положила купюры в карман халата. – Но вам нужно полностью переодеться. Заходите в ту дверь, раздевайтесь до трусов, я принесу вам операционный костюм и бахилы.

Павлик вошел в сестринский кабинет, снял на кушетке рубаху и штаны, оставшись в одних сандалиях на босу ногу. Сестра внесла одноразовый голубой костюм и хирургические бахилы по колено.

– Обувь тоже снимайте. И шапочку на голову не забудьте. А что у вас с позвоночником? – Она по-хозяйски провела рукой по искривленной линии спины, из-за которой мышцы превратились в бугры, а плечи были повернуты вокруг своей оси и располагались на разном уровне.

– Врожденное заболевание. Все детство провел в корсете, – коротко ответил Павлик. – А что мама? Она будет жить?

– Сейчас все узнаем у врачей. Пойдемте, – скомандовала сестра. – Нет-нет, трость с собой нельзя. Оставьте здесь. Люба, подмени меня! – крикнула она куда-то внутрь коридора.

Павлик, прихрамывая, периодически держась за стены, поспешил за Еленой. Реанимация находилась этажом выше. У двери уже стояли другая медсестра и мужик, похожий на голубого снеговика, также с ног до головы облаченный в одноразовый костюм.

– Че, Анфис? – кивнула Елена соратнице.

– Да вот, роженица после кесарева поступила, – пояснила Анфиса. – А это муж ее, – указала она на снеговика.

– Ну, идем вместе, – скомандовала Елена. – У вас ровно пять минут. К врачам не приставать, все вопросы зададим потом.

Они зашли в просторный зал, где в ряд стояли порядка десяти кроватей. Пикали мониторы, жужжали приборы, пахло кровью и стерильными бинтами. Пациенты выглядели астронавтами, которых готовят к полету на другие планеты. Все, словно участники секретного эксперимента, были нашпигованы трубками и датчиками. Свою мать Павлик не узнал. Голову ее облегала плотная повязка, изо рта торчал шланг, из носа – тонкие канюли.

– Господи, мамочка! – Павлик опустился перед ней на металлическую табуретку и накрыл ладонью загипсованную до кисти руку. – Что же ты наделала? Куда ты бежала? – слезы полились на белую простыню. – Мы ведь только зажили с тобой хорошо. Только оправились от всех бед… Очнись, умоляю! Я буду носить тебя на руках, как и ты меня в детстве, я буду кормить тебя с ложечки! Только очнись, только очнись…

Ответом было зловещее пиканье кардиомонитора и булькающие звуки огромного кислородного концентратора. Павлик уперся лбом в гипсовую повязку на предплечье Веры Петровны и невольно услышал молитву мужика-снеговика, что склонился над соседней кроватью.

– Ирочка, милая, все хорошо, – шептал снеговик. – Дочечка наша здорова, несколько дней полежит в инкубаторе – и будет с нами, цыпленочек наш! Поленька, да ведь? Назовем Поленькой, как и планировали. Только живи, родная! Только живи!

Павлик поднял глаза. Окна реанимации оказались наглухо задраены белыми рулонными шторами. Воздух, озоновый, обеззараженный, циркулировал внутри зала, не обмениваясь потоками с внешним миром. Да и был ли внешний мир? Была ли весна? Цвела ли на земле сирень? Пели ли птицы? Плыли облака на небе? Ультрамариновая гладь с пастозными мазками белил… Грозди розово-фиолетового хинакридона в смеси с холодным оттенком краплака …

На плечо Павлика легла тяжелая ладонь мужика-снеговика.

– Пойдем, брат. Нас уже гонят. Прорвемся, старина, прорвемся.

В коридоре они сняли с себя шапочки и обнялись.

– Денис, – представился снеговик.

– Павел, – пожал руку Павлик.

С Денисом они теперь встречались каждый день. В пятнадцать ноль-ноль их вместе заводили в реанимацию и в пятнадцать десять выгоняли обратно. Снеговик оказался бойким мужичком, холеным, лысоватым, с пронзительными стальными глазками. У него было все схвачено, он извлекал выгоду из любой мелочи. Переписал телефонные номера всех медсестер, которым совал в карманы деньги, нашел лазейки во все кабинеты, включая главврача, со всеми завел неофициальные отношения.

– Ты кто по профессии? – спросил он Павлика.

– Художник, реставратор.

– Дочку мою нарисуешь, как подрастет? – Денис мучительно соображал, чем ему может быть полезен этот человек.

– Неет, – усмехнулся Павлик. – Я с натуры не пишу. Я копиист. Делаю копии великих картин.

– О, это очень прибыльно! – сразу оживился Денис. – Давай свой телефон!

– А ты кто? – из вежливости спросил Павлик, хотя ему было все равно.

– Я в мэрии работаю, – подмигнул снеговик. – Звони по любому вопросу.

– По какому, например?

– По лю-бо-му во-о-бще! – отчеканил Денис. – Любые связи, любые, контакты, любые сделки. Да хоть раритетную трость из Европы заказать! Да хоть лично с мэром встретиться!

– Да вроде бы нет такой необходимости, – пожал плечами Павлик.

– Сегодня нет, а завтра будет, – хлопнул его по руке Денис, – ну, до завтра!

На четвертый день жене Дениса – Ирине – стало намного лучше. Она пришла в сознание, хорошо ела, улыбалась. Завтра ее обещали перевести в обычную палату. Чего нельзя было сказать о Вере Петровне. Она оставалась в коме и не реагировала ни на какую терапию.

– Понимаете, в чем дело, – объяснял Павлику реаниматолог, – мы полностью ее обследовали. У нее серьезных травм-то нет. Ну рука сломана. Ну гематомы по всему телу. КТ, МРТ мозга показали крошечное кровоизлияние, микроинсульт. С таким живут люди, и прекрасно себе живут. Поэтому сохраняем надежду на лучшее.

К исходу недели, когда Денис уже ворковал с женой, а Павлик вел бессмысленный монолог с неподвижной мамой, дверь реанимации открылась, и вошла медсестра роддома Анфиса с туго перевязанным кульком на руках.

– Ну что, мамочка, папочка! Принимайте свою красавицу и айда в отделение! Жизнь продолжается!

Она подошла вплотную к воркующей парочке и приоткрыла край детского одеяльца. Маленькое личико похлопало заспанными глазами, пошмыгало носиком, разверзло обиженный рот и издало такой пронзительный крик, что стерильный воздух реанимации просто раскололся напополам. Центральное окно вдруг сорвалось со щеколды и открылось настежь, впуская поток живого воздуха. Волосок, который отделял постояльцев этого зала от смерти, был выдернут из черепа старухи с косой, растоптан и развеян по майскому ветру. Все, что отдавало мертвечиной – никелевые спинки кроватей, ванночки для инструментов, железные утки, катетеры, зажимы, – отразили внезапный солнечный свет и приобщились к празднику жизни. Кардиомониторы запищали как ненормальные, констатируя внезапную тахикардию даже у тех, кто не способен был слышать и видеть. Вера Петровна распахнула глаза и разглядела над собой белый потолок.

– Рай, – подумала она.

Но с раем пришлось повременить.

* * *

Веру Петровну вскоре перевели в палату номер восемь травматологического отделения. По соседству, в седьмой палате, отведенной временно роддому, уже лежала Ирина с малышкой Поленькой. Женщин отделяла лишь фанерная стена. Сквозь эту стену Ирина слышала, как тихонько стонет Вера Петровна. А та, в свою очередь, улавливала, когда мамочка кормила Поленьку, и малышка смачно чавкала мягкой грудью. В самой палате Веры Петровны находились еще пять разнообразно покалеченных соседок – кто упал с велосипеда, кто вывалился со второго этажа во время мытья окон, а одна и вовсе зацепилась ногой за собственную кошку и проломила затылок об косяк. Все они без умолку рассказывали свои истории и пытались вовлечь в разговор Веру Петровну. Но та равнодушно молчала. Павлик, ежедневно приходивший в больницу, находил мать в странном состоянии. Всегда живая, деятельная, дотошная, теперь она была тихой, безразличной, вычерпанной. Будто кто-то вынул из нее душу, оставив одну оболочку. Сына она вроде бы узнавала, но смотрела сквозь него так, будто он был сделан из стекла. Не спрашивала, как дела, покушал ли он, не болит ли спина. Глубокие серые глаза ее сделались водянистыми. Она бессмысленно улыбалась и на все кивала головой. И лишь когда в соседней палате раздавался крик Поленьки, кидалась на белую стену возле кровати и царапала ее ногтями.

– Что? Что, мама? Что ты делаешь? – в ужасе хватал он ее за плечи.

– Я там… я там… я там… – хрипела Вера Петровна и в бессилье падала на подушку.

– Что ты там? Что ты хочешь сказать? – плакал, как в детстве, Павлик.

Переломанные однопалатницы смотрели на него с сожалением.

– Мужчина, не отчаивайтесь, – утешала подсеченная кошкой, – это просто шок от аварии, временное помутнение рассудка, все пройдет!

Примерно то же самое, только пересыпанное медицинскими терминами, пытался сообщить и лечащий врач-невролог, которого специально пригласили в травматологию.

– Но почему она так реагирует на крик ребенка, доктор? – не унимался Павлик.

– Это какой-то триггер, шоковая точка. Она вышла из комы под этот крик, поэтому он ее и тревожит.

– Вы уверены на сто процентов, что она придет в себя? – тряс врача Павлик.

– Ста процентов, мой дорогой, не может дать и сам господь бог. Наш мозг – это тайна, которую не изучат и через тысячу лет. Были случаи, когда человек с ножом в черепе прекрасно соображал, а иногда и без видимых повреждений лишались рассудка…

Через две недели Павлик забрал Веру Петровну к себе домой. Гипс с руки еще не сняли, но она уже спокойно ходила, без труда себя обслуживала, варила кофе, размалывала в порох любимые специи, наполняя квартиру сына индийскими ароматами. Да, она была отрешенной, но абсолютно безобидной. Павлик возвращался после работы и с нежностью наблюдал, как она смотрит телевизор или вышивает на пяльцах цветочные узоры.

– О чем сериал? – спрашивал он ее, подсаживаясь на диван.

– Какой сериал? – улыбалась Вера Петровна.

– Который ты сейчас смотрела, – подсказывал сын.

– Я ничего не смотрела…

Это пугало. Но, в конце концов, надо было набраться терпения. Павлик пытался быть с матерью нежнее. Они часто рассматривали общие фотографии, читали стихи – она прекрасно их помнила, обсуждали репродукции в огромных глянцевых альбомах. Репин, Серов, Васнецов, Поленов… Правда, обсуждал все больше он, а она тихо смеялась и кивала.

– Мам, а расскажи, какой ты была маленькой, – целовал ее теплый висок Павлик.

– Маленькая? – переспрашивала она.

– Ну да. Я всегда любил, когда ты говоришь о своем детстве.

Вера Петровна качала головой, улыбалась и смотрела куда-то сквозь стену.

– Ты расскажи, – наконец отвечала она.

И он пускался в долгий, вдохновенный монолог.

Глава 3

Архипелаг

С рождения Вера обожала зиму. Небольшой поселок на границе Ленинградской области засыпа́ло снегом так, что невозможно было отыскать в заборе калитку. Дома, покрытые шапками сугробов, напоминали засахаренные терема Берендея. Наигравшись во дворе, накатавшись до одури на санках по застывшему озеру, они с сестрой приходили домой, ставили окоченевшие штаны рядом с печкой и смотрели, как те медленно оплывали, превращаясь из камня в тряпку. Мама сушила на морозе простыни. И, господи, каким же это было удовольствием – снимать с веревки заледеневший белый пласт и класть в рот самый его краешек. Вкус снега, ветра, далекого костра таял на языке, ткань хрустела и обмякала, мешаясь с горячей слюной. Эти белые простыни часто снились уже взрослой Вере, когда жизнь делалась беспросветной. Во сне они, как крылья, цеплялись за ее лопатки, врастали в них и тянули вверх, в небо, будто знали божью лазейку. Это были счастливые сны. После них из тупика находился выход.