Крейден

– И это нас не касается. Главное – Арея держится. И будет держаться.

Аксейд смотрит прямо на меня.

– Коснётся, – говорит он спокойно. – Когда они придут к нашим воротам.

Демарис усмехается и делает глоток.

– Пусть только сунутся.

В его голосе нет бравады. Только уверенность человека, который уже прокручивал этот бой в голове и не увидел в нём ничего нового.

Аксейд не улыбается.

– Вы прекрасно понимаете, – продолжает он, – что это вопрос времени. Когда узнают про кордекс. Когда захотят его себе. И тогда будет война.

Ставлю кружку на стол чуть жёстче, чем нужно. Дерево глухо отзывается.

– Мы сделаем всё, чтобы не узнали.

Я не повышаю голос. В этом нет нужды.

– Поэтому у нас отбор. Поэтому те, кого мы принимаем, не уходят. Мы даём им лучшую жизнь, чем где-либо ещё. И они это знают.

Аксейд чуть склоняет голову.

– Все тайны всплывают. Всегда.

Он смотрит на стол, но я знаю – он слышит не дерево. Он слышит будущее.

– Когда у тебя на базе хранятся ампулы с таким веществом, любой захочет его заполучить. А если кто-то поймёт, что с его помощью можно усилить себя… за ним придут все.

Демарис поворачивает нож в пальцах, затем останавливает его, прижимая большим пальцем.

– Крейден, – говорит он прямо. – Ты никогда не думал уничтожить всё, что осталось от кордекса?

Поднимаю на него взгляд.

– Без кордекса мы выживем, – отвечаю. – Мы и так построили это место своими руками.

Задерживаю взгляд на лезвии ножа, потом возвращаю его Демарису.

– Но мы заберём шанс у наших людей. У тех, кто держится на нём. У тех, кому он даёт возможность не умереть. У нас нет медицины старого мира. Для них кордекс – единственный выход.

Демарис медленно выдыхает.

– Тогда война – вопрос времени.

Аксейд отвечает вместо меня:

– Если мы уничтожим его – они найдут другой повод для войны.

Я киваю.

– Аксейд прав.

Смотрю в зал. На людей. На смех у дальнего стола. На усталые лица, которые сегодня могут позволить себе выдохнуть.

– Война всегда найдёт причину, – продолжаю я. – Наша задача – чтобы, когда она придёт, Арея была готова. И стояла.

Тишина за столом тяжёлая, но не давящая. Это не страх. Это понимание.

Допиваю пиво и ставлю кружку на стол.

– Пора, – говорю спокойно.

Демарис усмехается, откидываясь на спинку стула.

– Уже? – тянет он. – Мы только собрались.

– Завтра тренировки, – отвечаю. – И чтоб все были.

– Не пропущу, – фыркает Демарис и переводит взгляд на Аксейда. – Ну что, завтра реванш? В прошлый раз я был близок.

Аксейд поворачивает голову медленно. Смотрит прямо, без тени улыбки.

– Ты не умеешь двигаться тихо, – говорит он ровно. – А твоё «близко» существовало только у тебя в голове.

Демарис хмыкает, уголок губ дёргается.

– Зато я считываю каждое твоё движение, – отвечает он. – И однажды твой слух тебя подведёт.

Усмехаюсь и качаю головой.

– Каждый раз одно и то же, – говорю. – Один уверен, что всё услышит. Второй – что всё просчитает. А по факту вы просто не даёте друг другу расслабиться.

Поднимаюсь из-за стола.

– Так что завтра покажете, кто был «близок», – добавляю. – Когда вы начинаете драться, в Арее замирают все. С надеждой, что город это переживёт.

Выхожу из бара.

Холодный воздух встречает меня сразу за дверью бара. Ночь в Арее не давит – она укладывается. Улицы тихие, свет приглушённый, патрули редкие и уверенные. Люди разошлись по домам, огни в окнах погашены или прикрыты щитами. Город спит не беспечно – правильно. Так спят те, кто знает цену утру.

Я иду медленно. Слушаю шаги – не свои. Считаю привычный ритм: металл под подошвами, ровный гул вентиляции в отдалении, редкий скрип створок. Всё на месте. Так должно быть. Я сделаю всё, чтобы так было всегда.

База принимает меня без звука. Коридоры пустые, свет минимальный. Я прохожу знакомый маршрут, не ускоряясь. Здесь не нужно спешить – здесь всё под контролем. Моя дверь открывается тихо.

Комната встречает тишиной. Кровать, шкаф, стол. Ничего лишнего. Я снимаю перчатки, кладу их на край стола и сажусь на стул, разворачивая его спинкой вперёд. Опираюсь предплечьями, сцепляю пальцы, чуть наклоняюсь. Плечи расслабляются, но не полностью – я так не умею. Поднимаю голову и закрываю глаза.

Шум приходит не сразу. Сначала – общий фон базы, привычный и ровный. Потом – шаги. Лёгкие. Не спешат. Не маскируются. Я узнаю их раньше, чем успеваю подумать. Женские.

Я не открываю глаза. Чувствую, как расстояние сокращается: сначала коридор, потом дверь, затем – близко. Слишком близко для случайности. Замок тихо щёлкает.

Я не двигаюсь.

– Что ты тут делаешь? – говорю ровно, не открывая глаз.

Нора останавливается в паре шагов от двери.

На ней юбка – слишком короткая для базы, и облегающий топ, подчёркивающий грудь и талию. В баре она была в штанах. Значит, переоделась. Значит, старалась. Продумала каждый элемент – не для удобства, а для эффекта. Для меня.

– Я соскучилась, Крейден.

Открываю глаза.

Медленно. Намеренно.

Она стоит в полутьме – уверенная в себе, без извинений в позе. Знает, где находится. Знает, к кому пришла. И всё равно пришла.

– Ты охренела? – говорю я холодно. – Решила, что можешь заявляться ко мне на базу без приглашения?

Она не отступает. Наоборот – делает шаг ближе. Потом ещё один. Двигается плавно, почти лениво, как если бы время здесь принадлежало ей.

– Я просто давно тебя не видела, – говорит тихо. – И ты знаешь, что со мной происходит, когда ты пропадаешь.

Она опускается ниже, рядом со стулом, не касаясь сразу. Сначала – взгляд. Потом пальцы находят мою ногу выше колена, задерживаются, медленно скользят, проверяя, позволю ли.

Ловлю её за лицо. Не резко. Но так, что она замирает.

– Ещё раз ты появишься здесь без моего слова – вылетишь из Ареи, – говорю низко. – Без разговоров. Ты меня поняла?

В её глазах на секунду мелькает страх. Настоящий. Короткий.

Потом она снова собирается. Привычно. Упрямо.

– Я поняла, – отвечает тихо. – Я просто… скучала. И больше так не буду.

Её пальцы осторожно сжимают мои, задерживаются дольше, чем нужно.

Отпускаю её подбородок, но руку от лица не убираю.

Она поднимает взгляд – открытый, слишком знающий, слишком уверенный в том, что делает. Берёт мою руку, мягко обхватывает большой палец своими пухлыми губами и начинает сосать. Потом отрывается и тихо говорит:

– Не злись. Ты же знаешь… мне нужен ты. И только ты.

Её рука, лежащая у меня на ноге, двигается выше, к поясу, и пальцы находят молнию на штанах.

– Я покажу, как скучала, – добавляет она с игривой уверенностью.

Нора высвобождает мой член, который уже стоит от её дерзости, и поднимает на меня взгляд, не скрывая победы.

– Ты тоже скучал, – улыбается и наклоняется ниже.

Я знаю эту игру. Знаю, чем она заканчивается. И знаю, что в ней нет чувств – только привычка, напряжение и краткое облегчение.

Нора начинает работать своим дерзким ротиком, и, чёрт, это именно то, что сейчас нужно… Я хватаю её за волосы и ускоряю темп – на грани жестокости, но она меня разозлила.

Когда я почти у цели, резко хватаю её за руку и тяну вверх, поднимаясь сам.

– Я слишком зол на тебя, чтобы позволить тебе вот так просто довести меня, – мой голос режет тишину.

Моя рука скользит под её юбку. Она выдыхает, почти довольно.

– Ты за этим пришла, – добавляю холодно. – Но потом не говори, что я был груб.

Дыхание Норы сбивается. Она молчит, но взгляд горит – упрямо, вызывающе. Она готова на всё, лишь бы не потерять контроль над ситуацией.

Резко задираю юбку, наклоняю её над кроватью и оголяю её ягодицы. Хватаю её трусики – ткань рвётся под рукой. Резко шлёпаю её по ягодицам.

– Это последнее предупреждение, Нора.

Ещё удар – и из её груди вырывается звук, в котором смешиваются боль и жадное согласие.

Она шепчет, просит, не скрывая желания, и я больше не отвечаю.

Резко вхожу в её лоно, заставляя её интенсивно сжимать мышцы, и начинаю двигаться в ней быстро, всё ещё сдерживая себя, но в то же время грубо и довольно резко… Моя рука блуждает по её телу и останавливается на полушарии груди, сжимая его сильнее. С каждым моим толчком я чувствую, как она возбуждается сильнее.

Наклоняюсь к ней ближе, почти к самому уху. Голос опускаю до шёпота – медленного, тяжёлого.

– Ты за этим пришла? – спрашиваю тихо. – За этим?

Она вздрагивает. Не отстраняется. Наоборот – подаётся навстречу, словно ждала именно этого вопроса.

Выдыхает рвано. Слишком громко, чтобы это можно было списать на случайность.

– Да… – шепчет, и в этом слове больше правды, чем она собиралась мне дать.

Потом добавляет, почти неслышно:

– Крейден…

Я не даю ей договорить.

Слова тонут в выдохе, когда я двигаюсь сильнее, глубже, не оставляя ей пространства ни для мысли, ни для контроля. Не ускоряясь – именно вдавливаясь, показывая, кто здесь решает, когда ей можно говорить, а когда – только чувствовать.

Она стонет, теряя опору, пальцы судорожно цепляются за край кровати. Всё её тело откликается раньше разума. Я чувствую это – в каждом напряжении, в каждом рваном вдохе.

– Тише, – бросаю глухо, почти у самого уха. – Сейчас не ты решаешь.

Она всхлипывает, и этот звук – не просьба. Согласие.

Продолжаю, жёстко, не давая ей времени привыкнуть, намеренно лишая ритма, чтобы она окончательно потеряла ощущение, где заканчивается её воля и начинается моя.

После ещё нескольких резких движений напряжение накрывает меня волной – короткой, злой.

Резко выхожу из неё и сразу отхожу в сторону, полностью разрывая контакт.

Она остаётся наклонённой, тяжело дышит. И слишком быстро понимает: этот секс был не про неё. Не для неё. Её тело ещё ждёт, а всё уже закончилось.

Я стою в стороне, приводя дыхание в порядок, не глядя на неё.

– Убирайся, – говорю я сухо. – И больше не позволяй себе лишнего.

Она не отвечает сразу.

Медленно выпрямляется. Поправляет юбку, подтягивает топ, проводит ладонями по бокам, словно приводит себя в порядок не спеша, намеренно растягивая момент. Дыхание всё ещё сбитое, кожа разогрета, но в движениях уже нет подчинения.

Она поднимает голову.

На лице – улыбка. Тонкая. Победная. Та, которую она всегда оставляет напоследок.

– Как скажешь, – отвечает спокойно, будто это была не яма, а договорённость.

Она разворачивается к двери, бросая на меня взгляд через плечо – уверенный, знающий. Такой, каким смотрят те, кто получил своё, даже если формально проиграл.

Дверь закрывается за ней тихо.

Без хлопка. Без вызова.

Как она умеет – так, чтобы остаться в памяти, а не в шуме.

В комнате оседает пустота. Не тишина – именно пустота. Та, что не приносит облегчения. Только раздражение, которое не спадает, а наоборот, медленно вгрызается под кожу.

Нора красивая. Этого у неё не отнять.

Пухлые губы, которые она всегда держит чуть приоткрытыми – не из невинности, а из расчёта. Взгляд, умеющий быть мягким ровно до той секунды, пока это выгодно. Тело – ухоженное, выверенное, собранное не для себя, а для чужого одобрения.

Мы трахаемся не первый год.

Достаточно долго, чтобы она перестала путать это с чем-то большим.

Достаточно долго, чтобы понять: дальше этого она не продвинется.

Но она всё ещё верит. Она из тех, кто искренне считает близость валютой – что через постель можно купить защиту, статус, влияние; что если лечь правильно, вовремя и красиво, тебя не выкинут, не заменят, не оставят за дверью. Она не просит прямо и не требует – просто приходит снова и снова, каждый раз уходя с одной и той же надеждой, что в этот раз что-то изменилось. Но не меняется ничего. Арея так не работает. И я – тоже.

Раздражение остаётся не из-за неё, а из-за того, что она всё ещё делает вид, что не понимает очевидного: годы между нами для неё – инвестиция, а не предел. Я говорил ей это не раз. Прямо. Холодно. Без намёков. Между нами никогда не было чувств – и не будет. Но она всё равно уходит с уверенностью, что секс со мной что-то ей обеспечит. А я остаюсь с ясным пониманием: это максимум, который она когда-либо получит.

Глава 6

Кайра

Я встаю ещё до рассвета.

В Хардане это время не для людей. Оно для тех, кто привык жить в тени. Город ещё не проснулся, но и не спит – он затаился. Здесь расслабляются только мёртвые.

Двигаюсь тихо, почти не дыша. Каждое движение выверено, чтобы не разбудить дом и не потревожить Марию. Пол холодный под ступнями, доски скрипят, если давить неправильно. Я знаю, куда ставить ногу.

Одеваюсь почти на ощупь.

Кожаные штаны – плотные, тёмные, потёртые на бёдрах и коленях. Они давно приняли форму тела, не сковывают, не мешают двигаться. Куртка простая, без лишних деталей – швы, ремни, плотная кожа. На плечо ложится ремень. Я тяну пряжку, проверяю – держит. Значит, не подведёт.

Оружие – всегда в конце.

Первый нож короткий, тяжёлый. Привычный. Он ложится в ладонь так, как должен. Я проверяю лезвие пальцем – острое. Убираю в ножны у пояса.

Второй нож длиннее и тоньше. Для другого расстояния. Он уходит под куртку, ближе к боку, туда, где рука найдёт его без мысли.

Поднимаю с пола потрёпанную сумку и закидываю её на плечо. Тяжёлая, но не чрезмерно. Внутри – вода, несколько жестяных банок, сухая еда. Только самое необходимое. Ничего лишнего. Вес здесь важен не меньше, чем оружие – мне идти долго.

На крайний случай я смогу найти что-то в дороге. Заброшенные места ещё хранят остатки прошлого. Иногда – еду. Иногда – шанс.

Замираю на миг, прислушиваясь к себе. Сердце бьётся ровно. Страх есть. Он живёт во мне давно. Но он не главный.

Я оборачиваюсь.

Мария спит – или пытается. Грудь поднимается неровно, дыхание рвётся. Кашель срывается глухо, даже во сне ломает её изнутри. Я подхожу сразу, опускаюсь рядом, осторожно убираю прядь волос с её лба.

Кожа горячая.

Последнее время она всегда такая.

Я глажу её по волосам медленно, привычно. Так, как делала много раз. Так, как делает дочь. Так, как делает тот, кто не умеет иначе.

Она не моя мать.

Но стала ею.

Не по крови. По выбору. По тому дню, когда она остановилась, пока остальные шли дальше. По тому, что осталась, когда было легче уйти.

Я наклоняюсь ближе.

– Я найду, – шепчу почти беззвучно. – Чего бы мне это ни стоило.

Мария не отвечает. Только дышит. Тяжело. С надрывом.

Целую её в лоб – коротко, осторожно. Не как прощание. Как обещание, которое нельзя произносить вслух.

Поднимаюсь.

И выхожу, не оглядываясь. Если оглянусь – станет сложнее уйти.

Хардан ещё спит.

Улицы пустые, но не мёртвые. Бедность здесь лежит прямо на камне: облупленные стены, проваленные крыши, тряпки вместо дверей, запах сырости и старого дыма. В подворотнях спят люди, свернувшись на земле, как те, кто давно понял – холод здесь ещё одна болезнь, и лечить её некому.

Я иду тихо. Не из страха. Из привычки.

Город провожает меня треском досок под ногами, далёким лаем, гулом ветра в пустых проёмах. Он не держит. Он никогда никого не держит.

У ворот стоят двое.

Оба не выспались. Оба злые. Такие здесь всегда ставят на пост.

– Куда собралась? – бросает один, даже не скрывая раздражения.

– В пустоши, – отвечаю ровно.

Они переглядываются.

– Одна? – усмехается второй.

– Да.

Смех короткий. Грубый.

– Ну, – тянет первый, – в одиночку там долго не ходят. Земля быстро принимает таких.

Я не отвечаю.

Мне нечего им доказывать.

Ворота открываются с металлическим скрипом, звук режет тишину. Мне всё равно. Я делаю шаг. Потом ещё один.

И ухожу.

За Харданом земля другая.

Сухая. Жёсткая. Выжженная не солнцем – людьми. Здесь нет ничего лишнего. Только следы того, что пытались удержать и не смогли.

Я иду несколько часов.

Ноги привыкают к ритму, дыхание выравнивается. Мир сужается до дороги, шагов и ветра.

Потом начинается лес.

Резко. Без предупреждения. Как граница между двумя жизнями.

Воздух меняется сразу – холоднее, чище. Я делаю глубокий вдох, грудь наполняется свежестью, запах хвои, земли и воды режет привычную пыль. Тело отвечает сразу – напряжение ослабевает на один короткий миг.

Я замедляюсь.

Через несколько минут лес расходится, и впереди открывается поляна. Небольшое озеро. Вода неподвижная, тёмная, отражает небо и ветви. Здесь тихо. Так тихо, что в этом месте невозможно поверить, что за его пределами мир разорван и гниёт.

Останавливаюсь и смотрю.

Здесь не видно голода. Не слышно криков. Здесь жизнь идёт своим ходом, не спрашивая разрешения.

– Обманчивая тишина, – тихо говорю я себе.

Моя дорога дальше.

Город.

Разрушенный. Пустой. Застывший в том моменте, когда люди ещё думали, что смогут удержать прошлое.

Присаживаюсь на край бетонной плиты, проверяю ремни, оружие. Пальцы слегка дрожат. Я не притворяюсь смелой.

Я боюсь.

В таких местах всегда кто-то есть.

Но у меня есть преимущество.

Кордекс не сделал меня сильной. Он сделал меня другой. Тише. Быстрее. Незаметнее. Я умею исчезать, когда нужно. Прятаться не телом – присутствием.

Я поднимаюсь.

Мне нужно в Сектор А – место, которое теперь называют Арея, как если бы новое имя могло стереть всё, что там происходило раньше. Я боюсь. Боюсь не дойти. Боюсь не успеть, боюсь вернуться слишком поздно, боюсь увидеть в глазах Марии пустоту, которая означает конец. И именно этот страх толкает меня вперёд. Впереди тяжёлая дорога – через разрушенный город, через места, где всегда есть чужие шаги и чужие глаза. Я выпрямляю плечи, отворачиваюсь от тихой воды и лесной свежести и делаю шаг дальше, туда, где путь становится опаснее, потому что другого выбора у меня нет.

Город встречает меня тишиной, в которой слишком много следов жизни.

Вхожу не сразу. Стою на границе, где лес отступает и бетон снова берёт своё. Здесь всё иначе: воздух тяжелее, запахи старые, въевшиеся – пыль, ржавчина, гниль, застоявшаяся влага. Здания поднимаются вокруг неровными силуэтами, перекошенными, надломленными, как если бы их скручивало изнутри. Стекла давно исчезли, оконные проёмы смотрят пустыми глазницами. Улицы растрескались, асфальт вздыбился, пророс сорной травой.

Я иду медленно, позволяя взгляду цепляться за детали.

Мне хочется представить, каким этот город был раньше. Когда всё рухнуло, я была слишком маленькой. В голове нет картинок, нет звуков прежнего мира. Только обрывки чужих слов, сказанных позже. Но я думаю, что здесь была жизнь. Не идеальная, не сказочная – просто жизнь. Люди выходили из этих домов, спешили куда-то, ругались, смеялись, возвращались вечером с усталостью в плечах. Свет в окнах. Шум. Тепло.

Теперь здесь осталась только форма.

Я не иду по главным улицам. Это первое правило. Широкие проспекты – ловушки. Там слышно каждый шаг, там невозможно исчезнуть. Я сворачиваю в узкие проходы между домами, в переулки, где стены стоят слишком близко, где тень держится дольше. Иногда мне приходится перелезать через завалы, иногда – протискиваться боком, прижимая плечи, чувствуя холод бетона сквозь одежду.

Каждый звук заставляет меня останавливаться.

Где-то осыпается штукатурка – я замираю и считаю дыхание.

Металл скрипит под ветром – я прижимаюсь к стене.

Эхо собственного шага кажется чужим – я жду, пока сердце перестанет биться в горле.

Прячусь легко. Это происходит само. Тело знает, как стать меньше, как не оставлять следов, как растворяться в пространстве. Я не думаю об этом. Я просто делаю.

Иногда мне кажется, что город дышит. Медленно. Тяжело. Он хранит слишком много мёртвого, чтобы быть пустым по-настоящему.

Когда солнце начинает клониться, я ищу укрытие заранее. Ночь здесь опаснее дня. Не потому что темно – потому что люди выходят. Те, кто живёт за счёт других. Те, кто охотится.

Нахожу здание с уцелевшими стенами и провалом вместо входа. Внутри когда-то был магазин или офис – я вижу остатки прилавков, ржавые стеллажи, обвалившийся потолок. Пол усыпан костями. Не телами – тем, что осталось после них. Черепа, отдельные кости, перемешанные с мусором, тряпьём, сгнившей обувью. Никто их не хоронил. Некому было. Некогда. Люди умирали там, где падали.

Я не задерживаю взгляд.

Смерть здесь – фон. Если смотреть слишком долго, можно потерять движение.

Я выбираю угол, где стены сходятся, где меньше сквозняка. Проверяю выходы. Слушаю. Только потом позволяю себе сесть.

Сумка падает на пол глухо. Потёртая, старая, с зашитыми краями. Я открываю её осторожно. Вода. Несколько жестяных банок. Сухая еда. Я ем немного, экономя. Не из жадности – из расчёта. Всё остальное, если повезёт, найду здесь. Если нет – пойду дальше голодной.

Я жую медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Глоток воды – маленький, почти символический. Потом я убираю всё обратно, подтягиваю куртку, устраиваюсь так, чтобы видеть вход.

Сон приходит не сразу.

Город не даёт расслабиться. Даже когда глаза закрыты, слух остаётся напряжённым. Я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого треска. Иногда мне кажется, что шаги рядом. Иногда – что кто-то смотрит. Я сжимаю нож, не открывая глаз, и жду. Потом снова тишина.

Так проходят дни.

Я иду. Прячусь. Жду. Обхожу. Иногда замираю на часы, пережидая, пока мимо пройдут чужие. Мужские голоса. Грубые. Хриплые. Я знаю, что они могут сделать. Я знаю, что здесь женщина – не человек, а вещь, добыча, способ развлечься, сломать, оставить. Я не герой. Я не ищу столкновений. Я исчезаю раньше, чем меня замечают.

Иногда я думаю о Марии.

О её дыхании. О её кашле. О том, как она смотрела на меня в последний раз.

Эти мысли режут сильнее, чем страх.

Именно они тянут меня дальше, когда ноги гудят, когда тело просит остановиться, когда хочется лечь прямо здесь и закрыть глаза.

Я не останавливаюсь.

Город тянется бесконечно. Один квартал сменяет другой. Время теряет форму. Я считаю дни не по солнцу, а по усталости. По тому, как тяжелее становится вставать. По тому, как медленнее двигаются пальцы.

Руины начинают редеть. Пространство меняется. Воздух становится другим. Я чувствую это кожей. Сектор А близко. Арея близко.

Стою в тени очередного дома, опираясь спиной о холодную стену, и позволяю себе один длинный вдох. Усталость давит, тело ноет, но внутри есть что-то ещё. Не надежда – решимость.

Я почти дошла.

Крейден

Утро в Арее начинается без суеты.

Выхожу с базы, уже одетый, собранный, оружие на месте. Свет дневной, ровный, без резких теней – город проснулся и работает. Здесь не бывает праздных утр. Каждый знает, что ему делать, и делает это без напоминаний.

По дороге тянут ящики со склада – вчерашний рейд уже разобрали. Кто-то сортирует кабели, кто-то тащит фильтры к мастерским, кто-то проверяет теплицы. Металл звякает, люди переговариваются коротко, по делу. Патруль проходит мимо, кивают мне, не останавливаясь. Здесь не замирают при моём появлении. Здесь просто учитывают.

– Доброе, Крейден, – бросает мужчина у распределительного узла.

– Утро, – отвечаю.

Кто-то поднимает руку в приветствии. Кто-то просто смотрит и возвращается к работе. В Арке уважение не в словах. Оно в том, что всё продолжает двигаться.

Я иду к Степангару – старому ангару, переделанному под тренировочный сектор. Его видно издалека: широкие ворота, укреплённые стены, следы старых ударов на металле. Там всегда шумно. Там всегда живо.