Демарис

Останавливаюсь перед ним.

— Нордар жив потому, что здесь всё строго.

Он отворачивается, но спорить больше не пытается.

Тренировка продолжается почти два часа. К концу занятия десять человек уже стоят иначе — ровнее, тише, внимательнее. Бравада исчезает быстрее, чем ожидалось.

— На сегодня достаточно, — произношу, когда вижу, что предел близок. — Завтра повторим. И если кто-то придёт с тем же самомнением — положу на землю быстрее.

Несколько усмешек, но уже без вызова.

Они расходятся группами, переговариваясь, обсуждая падения и ошибки. Светловолосый задерживается на секунду.

— Ты не щадишь, — произносит он.

— И не буду.

Он кивает. В этот раз — без насмешки.

Площадка постепенно пустеет. Металл ограждений холодный на ощупь, ветер тянет с севера. В Нордаре никто не становится сильным случайно.

И никто не выживает, если не умеет подчиняться системе.

Но иногда, глядя на них, возникает мысль — не слишком ли рано их заставляют взрослеть.

Перед глазами снова вспыхивает момент с тем светловолосым. Едва заметное смещение плеча, вес, ушедший вперёд на долю секунды раньше, чем он сам понял, что делает. Тело уже ушло в сторону до того, как его рука закончила движение. Захват. Разворот. Камень под его спиной.

Он думал, что атакует неожиданно.

Большинство видит сам удар. Мне хватает того, что происходит до него — напряжение мышцы, лёгкий перекос корпуса, микродвижение пальцев. Решение приходит раньше, чем действие.

Не случайность.

Я знаю, откуда это.

Сектор А.

В памяти иногда вспыхивают обрывки — длинный белый коридор, холодный свет, металлический запах. Голоса за стеклом. Руки в перчатках. Инъекции. Боль. И слово, которое тогда ничего не значило — Кордекс.

Больше почти ничего не осталось. Лица стёрты. Детство размыто. Но место помню. Базу. Стены. Ощущение, что с нами что-то делали.

Тогда не понимала, что именно изменилось.

Теперь понимаю.

Это не просто тренировки. Это не просто дисциплина Нордара. Это началось раньше. Там.

И именно поэтому выбрала площадку, а не пустоши.

Прошла всё то же, что проходят они сейчас — строевую, падения, синяки, бесконечные часы отработки. Нордар не делает исключений. Но выходить за стены — другое. Там слишком много хаоса. Там преимущество не всегда спасает.

Здесь же можно довести движение до чистоты. Можно научить их видеть раньше, чем бить. Можно превратить десяток упрямых подростков в строй.

Если внутри есть то, чего нет у других, значит, ответственность — использовать это правильно.

Куртка снова ложится на плечи. Ветер цепляется за ткань, холод проходит сквозь неё быстрее, чем хотелось бы. Площадка окончательно пустеет, и шум тренировок остаётся позади.

Сегодня день выдачи.

В Нордаре продукты не покупают. Их получают. По норме. По списку. По выживаемости.

Склад расположен ближе к тепличным секторам — там, где под натянутыми прозрачными куполами держат тепло для зелени и корнеплодов. Купола потемневшие, местами заштопанные, но держатся. Внутри пар, снаружи холод.

Здание склада низкое, бетонное, с металлической дверью. У входа стоят несколько человек. Никто не толкается. Каждый знает — больше положенного не получит.

Внутри пахнет зерном и сыростью. За длинным деревянным столом двое мужчин перебирают мешки. Рядом висит потёртая доска с именами блоков, написанными мелом. Учёт ведётся вручную — толстая тетрадь лежит на краю стола, страницы уже пожелтели.

Подхожу ближе.

— Седьмой блок, третья секция, — называю спокойно.

Один из мужчин пролистывает тетрадь, ведя пальцем по списку.

— Два человека, — бурчит он. — Три дня.

Киваю.

Из-за перегородки выносят плотный холщовый мешок и свёрток поменьше. Внутри — крупа, сушёные овощи, несколько хлебных брикетов, немного солёного мяса. Норма рассчитана так, чтобы не голодать, но и не привыкать к излишкам.

Подпись оставляю на полях страницы. Чернила давно заменили угольной пастой, но её хватает.

— Следующий раз через три дня, — напоминает кладовщик.

В Нордаре не забывают.

Выходя, на секунду задерживаюсь у теплиц. Под куполами видно движение — люди проверяют печи, укладывают ящики, следят за влажностью. Здесь выращивают всё, что можно заставить расти в этом климате. Это не изобилие, но это стабильность.

И этим город гордится.

Обратная дорога проходит быстрее. Пакет тянет плечо, но вес привычный. На улицах меньше шума — рабочие уже на своих местах.

Дом встречает тишиной. Закрываю за собой дверь, стряхиваю с плеч куртку и на секунду задерживаюсь в тёплом полумраке кухни. В углу стоит железная печь — небольшая, потемневшая от времени, с чугунной поверхностью сверху. Утром Грета её топила, но огонь уже почти погас.

Открываю дверцу, подбрасываю сухой брикет, аккуратно разжигаю снова. Пламя сначала лениво облизывает края, потом разгорается увереннее. Тепло медленно начинает заполнять комнату.

Достаю крупу, пересыпаю в котёл, добавляю воду. Сушёные овощи с лёгким шорохом падают следом. Немного соли, щепотка зелени из теплицы. Когда вода начинает тихо кипеть, режу мясо и отправляю в бульон. Печь потрескивает, в комнате становится уютнее.

Готовка — единственное время, когда мысли текут спокойно. После базы тело всё ещё держит напряжение, но здесь, у огня, оно постепенно отпускает.

Дверь открывается раньше, чем ожидала.

— О, ты сегодня рано, — оборачиваюсь через плечо.

Грета снимает куртку, кидает её на спинку стула.

— Смотрю, ты тоже.

— После первой группы ушла. Никто даже не попросил помочь. Обычно до вечера держат — то подмени кого-то, то возьми ещё один сектор. Сегодня тишина была.

— Повезло, — фыркает она.

Котёл уже готов. Беру тряпку, чтобы снять его с печи, но чугун оказывается горячее, чем рассчитывала. Пальцы на долю секунды соскальзывают, и острый край металлической крышки режет по внутренней стороне ладони.

Резкая боль вспыхивает мгновенно.

Кровь появляется сразу — тёмная, густая, слишком быстро стекает по запястью.

— Чёрт.

— Амира! — Грета уже рядом.

Она хватает со стола чистую ткань, прижимает к руке. Кровь пропитывает её почти сразу.

— Это глубокий порез, — голос у неё напряжённый. — Надо зашивать.

Сжимаю ткань сильнее.

— Всё будет в порядке. Успокойся.

— Ты видела, сколько крови?

— Если будут проблемы, скажу.

Перетягиваю ткань туже, чтобы остановить поток. Боль пульсирует, но терпимая. Кровь постепенно замедляется.

— Садись, — киваю в сторону стола. — Иначе всё остынет.

Грета неохотно отступает, но взгляд её остаётся на руке. Садимся есть. Печь тихо гудит, похлёбка горячая, но она почти не замечает вкуса — всё время смотрит на ткань.

— У тебя уже вся тряпка в крови, — тихо говорит она.

— Потом поменяю.

— Это ненормально.

— Всё под контролем.

Она замолкает, но тревога никуда не девается.

Когда миски пустеют, поднимаюсь первой.

— Пойду перевяжу нормально, — бросаю, направляясь в свою комнату.

Дверь комнаты закрывается тихо. Я остаюсь одна в полумраке, свет из кухни тонкой полосой ложится под дверь. Сажусь на край кровати и начинаю разматывать пропитанную ткань.

Тряпка отлипает неприятно. Ожидаю увидеть разошедшиеся края и новую волну крови.

Но порез уже выглядит иначе.

Кровь почти остановилась. Края стянулись плотнее, чем должны были за такое время. Кожа всё ещё рассечена, но не открыта. Пульсация стихает быстрее, чем положено.

Я смотрю на рану дольше, чем нужно.

Знаю, что будет дальше.

К утру останется тонкая линия. Через день — почти ничего.

Это Кордекс.

То, что сделали тогда, никуда не исчезло.

Пальцы сжимаются чуть сильнее. Беру чистую ткань и перевязываю руку аккуратно, но туже, чем требуется. Не для себя — для Греты. Не хочу объяснять то, что не смогу объяснить.

Когда кто-то отличается слишком заметно, появляются вопросы.

А вопросы в Нордаре редко задают из любопытства.

Я встаю, гашу лампу и выхожу в коридор. В ванной тесно: металлический бак с подогретой водой, грубый кран, зеркало с трещиной по краю. Смываю остатки крови, позволяю тёплой воде немного снять напряжение.

День был тише обычного, но усталость всё равно давит на плечи. Завтра обещала помочь с дополнительными группами — людей больше, инструкторов меньше.

Возвращаюсь в комнату. С улицы доносится глухой стук металла — где-то ещё работают. Город не засыпает полностью.

Я ложусь и подтягиваю одеяло выше плеч.

Тело восстановится.

Главное — чтобы никто не заметил, как быстро.

Просыпаюсь резко. Глаза открываются сразу, без постепенного возвращения. За окном уже светлее, чем должно быть.

Чёрт.

Я сажусь, взгляд падает на стену — слишком поздно. Проспала.

Одеваюсь быстро, почти на автомате. Рубашка, штаны, ремень. Куртку хватаю с крючка уже на ходу. На кухне холоднее, чем вчера вечером. Печь давно погасла.

Беру со стола хлебной брикет, отламываю кусок, быстро запиваю водой. Нет времени готовить что-то нормальное.

Из комнаты выходит Грета, ещё сонная, волосы растрёпаны.

— Амира, ты чего так шумишь?

— Чёрт, легла пораньше и всё равно проспала. Нет времени, надо бежать.

Она подходит ближе, и взгляд её неожиданно останавливается на моей руке.

Я тоже смотрю.

Тряпки нет.

На месте вчерашнего пореза — тонкая розовая линия. Кожа стянута, почти ровная. Ни припухлости, ни крови.

Секунда тишины.

— Твой порез? — голос у неё уже не сонный. — Я видела вчера глубокую рану.

Я машинально убираю руку за спину.

— Тебе показалось. Ничего там не было.

Грета хмурится.

— Амира, я видела.

Я встречаю её взгляд спокойно, слишком спокойно.

— Не бери в голову.

Она хочет что-то сказать ещё, но я уже натягиваю куртку и застёгиваю её до подбородка.

— Вечером поговорим, — бросаю на ходу.

Дверь открывается, холодный воздух сразу бьёт в лицо. Я выхожу из дома, не оглядываясь.

И только когда дверь за спиной закрывается, позволяю себе сжать ладонь в кулак.

Слишком быстро.

Надо быть осторожнее.

Холод быстро приводит в чувство. Я иду привычным маршрутом к базе, через узкие улицы Нордара, где утро уже давно началось. Рабочие тащат металл, у теплиц клубится пар, патруль проходит мимо, не задерживая взгляда. Всё движется по расписанию. Здесь никто не стоит без дела.

Тренировочная площадка встречает гулом голосов. Первая группа уже выстроена. Десять человек, всё те же напряжённые лица, всё та же смесь страха и упрямства. Я прохожу вдоль строя, отмечая стойку, положение ног, как они держат плечи. Кто-то слишком зажат, кто-то, наоборот, слишком уверен.

— Разминка. Без спешки. Чисто.

Они начинают движение. Я останавливаю двоих, поправляю корпус, показываю, как переносить вес. Один пытается спорить — взгляд дерзкий, почти вызывающий. Я даю ему атаковать. Он идёт слишком широко, слишком открыто. Смещение плеча, резкий шаг, и он уже на земле.

— Ещё раз, — говорю спокойно.

Через полчаса споры исчезают. Остаётся работа.

Когда группа уходит, площадка на секунду пустеет. Я вытираю ладони о штаны и уже собираюсь идти к административному блоку, когда ко мне подходит старший инструктор.

Рон.

Высокий, коротко остриженный, с шрамом вдоль виска. Он всегда двигается без лишних слов.

— Следующая группа через пять минут, — говорит он. — Корвин уже предупредил, чтобы ты осталась. Людей много, тренеров не хватает.

— Поняла, — отвечаю.

Он коротко кивает и уходит, не задерживаясь.

Через несколько минут на площадку заходят новые.

Старше. Движения жёстче, взгляды тяжелее. Эти уже не новички в чистом виде. У них в глазах меньше сомнений и больше амбиций.

Я выстраиваю их в линию.

— Здесь никто не герой. И никто не особенный. Покажете, на что способны.

Тренировка начинается сразу. Удары точнее, скорость выше. Я проверяю стойку каждого, смотрю, как они двигаются в паре, как держат дистанцию. Один идёт слишком агрессивно — выдыхается через две минуты. Другой, наоборот, ждёт. Я заставляю его атаковать первым.

Тренировка идёт в полную силу, когда я замечаю движение у входа.

Сначала кажется, что это просто очередная смена патруля. Но шаги слишком слаженные. Слишком много людей.

В зал входят бойцы городской охраны. Не двое. Не трое. Целая группа. В полном снаряжении, с оружием. Их взгляды не скользят по площадке — они направлены прямо на меня.

Группа сбиваются с ритма. Один опускает руки. Второй делает шаг назад.

Я выпрямляюсь.

Они идут ровно, не ускоряясь. И останавливаются в нескольких шагах.

Главный — высокий, с тёмной нашивкой на груди — смотрит на меня без эмоций.

— Ты идёшь с нами.

Несколько секунд я просто смотрю на него.

— Что случилось? — спрашиваю ровно. — Я ничего не нарушала.

Ответа нет.

Он резко хватает меня за руку. Пальцы сжимаются жёстко, до боли.

— Если будешь сопротивляться — потащим силой.

Внутри на секунду вспыхивает раздражение. Инстинкт дёрнуться, освободиться. Я прекрасно знаю, как.

Но заставляю себя остановиться.

Я ничего не сделала.

Это либо недоразумение, либо хотят что-то выяснить.

Я медленно высвобождаю руку из его захвата.

— Не нужно. Я сама пойду.

Он смотрит на меня несколько секунд, оценивая. Потом отпускает окончательно.

Мы выходим с базы.

Дорога кажется длиннее обычного. Мы идём через центральные улицы, мимо складов, мимо теплиц, мимо жилых блоков. Люди оборачиваются, но быстро отводят взгляды. В Нордаре не принято задавать вопросы, когда рядом идёт охрана.

Чем дальше, тем меньше жилых домов. Камень становится грубее, заборы выше. Я замечаю низкий металлический периметр впереди — участок, куда обычных жителей не пускают.

Там медблок.

Там работает Грета.

Сердце на секунду сбивается.

Неужели она сказала?

Мысли накрывают резко, неприятно. Вчерашний порез. Её взгляд утром.

Я стискиваю зубы.

Нет. Это глупость. Если бы она хотела — сказала бы ещё вчера.

Это что-то другое.

Меня проводят внутрь.

Коридоры узкие, освещение тусклое. Двери по обе стороны, одинаковые, без табличек. Запах — металл, лекарственные растворы, холодный камень.

Мы останавливаемся у одной из дверей.

— Проходи.

Я вхожу.

Кабинет просторнее, чем ожидала. В центре стол. За ним сидит пожилой мужчина. Худой, с редкими седыми волосами, пальцы длинные, сухие. Взгляд внимательный, изучающий.

— Садись, — произносит он.

Я не спорю. Сажусь напротив, держу спину прямо.

Дверь за спиной открывается снова.

Я поворачиваю голову.

В кабинет входит Корвин.

Он не громоздкий, не давит физической силой. Телосложение собранное, подтянутое. Движения экономные, выверенные. На нём простая тёмная форма без лишних знаков.

Но взгляд.

Холодный. Прямой. Не просто смотрит — разбирает. Словно видит под кожей, под словами, под мыслями.

Внутри поднимается волна тревоги. Настоящей.

Я заставляю себя не опускать глаза.

Корвин подходит к столу, садится рядом со стариком, и теперь они оба смотрят на меня.

Молча.

И тишина в кабинете становится слишком плотной.

Глава 5

Амира

Корвин смотрит на меня так, что по коже проходит холодная дрожь. Не грубый, не тяжёлый взгляд — чистый, расчётливый. Он не просто видит меня, он разбирает на части. Мурашки поднимаются по спине, и я ненавижу, что тело реагирует раньше разума.

Несколько секунд никто не говорит ни слова.

Тишина давит.

— Мы слышали о твоей регенерации, — произносит он наконец спокойно. — И хотим знать всё.

Он не уточняет, что именно. Не задаёт прямых вопросов. Не требует подробностей.

Просто предлагает говорить.

Я смотрю на него, затем на старика рядом. Тот наблюдает молча, сцепив пальцы.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

Корвин едва заметно усмехается. Не улыбка — тень понимания.

— Понимаешь, — мягко возражает он. — И лучше тебе самой всё рассказать. Мы всё равно проверим.

Он говорит это без угрозы в голосе. Но от этой спокойной уверенности становится не по себе.

— Я ничего не сделала, — произношу медленнее. — И не понимаю, почему я здесь.

Взгляд скользит по кабинету. Стены. Стол. Закрытая дверь. Возвращаюсь к ним.

Корвин стучит пальцами по столу — размеренно, без спешки. Он отсчитывает время.

— Значит, добровольно говорить ты не хочешь.

Не вопрос.

Факт.

В голове мелькает мысль о Грете. Возможно, она сказала. Возможно, просто описала порез. И что? Даже если так — что они сделают? Проверят. Убедятся. Подумают, что редкая особенность.

Это не преступление.

Я всё ещё не жду худшего.

Корвин поднимается со стула. Обходит стол. Останавливается рядом и склоняется чуть ближе. Его голос становится тише.

— Охрана.

Дверь открывается мгновенно. Входят двое.

— Запереть её.

Сердце сбивается.

— Что значит запереть? — вырывается прежде, чем успеваю остановить себя.

Корвин смотрит прямо в глаза.

— Мы давно вылавливаем таких, как ты.

Холод проходит по телу мгновенно.

Таких, как ты.

В памяти вспыхивает одно слово.

Сектор А.

И в этот момент приходит понимание — им нужно не просто подтверждение. Им нужно больше.

Дверь распахивается шире, и в кабинет заходят двое охранников.

Без лишних слов.

Один хватает меня за плечо, второй — за руку. Пальцы впиваются до боли. Я резко дёргаюсь, пытаюсь вывернуться, инстинктивно ищу точку опоры, угол, движение — но их двое, и они старше, тяжелее, сильнее.

— Отпустите! — вырывается сквозь зубы.

Ответа нет.

Меня поднимают со стула так резко, что ноги на секунду теряют опору. Пытаюсь ударить локтем назад — один из них перехватывает, выкручивает руку. Боль простреливает плечо.

— Не сопротивляйся, — сухо бросает кто-то из них.

Я всё равно дёргаюсь. Тело действует быстрее головы. Но захват только усиливается.

Они выводят меня в коридор.

Шаги гулко отражаются от стен. Я стараюсь запомнить повороты — налево, длинный коридор, направо. По обе стороны — двери с маленькими окнами. За стеклом мелькают столы, металлические стойки, силуэты людей в светлой форме.