Жорж Роденбах.

Выше жизни



скачать книгу бесплатно

Вся башня воспевала любовь!

Некоторые редкие прохожие на площадях, несколько праздных жителей в своих домах одни только обратили внимание на эту помолодевшую музыку, на эти цветы звуков, падавшие как бы освеженными на крыши и улицы. Какая неожиданная весна расцвела там, на высоте? Что такое произошло со старыми колоколами, что они пели так громко, точно лихорадочный румянец покрывал их черную бронзу?

Когда Жорис кончил, он повел Годеливу к маленькой лестнице, поднимающейся на самую высокую площадку, – еще несколько ступенек… Годелива увидела тогда дортуары колоколов, все расположенные там колокола с их надписями, датами, гербами, вылитыми на металле. Здесь была видна различная медная окись веков: тоны офорта, странная оксидировка, ржавчина, как бы светотень Рембрандта. Урны еще двигались, точно дрожали от пения. Один огромный колокол в особенности привлек внимание Годеливы; он был выше ее и висел на массивных перекладинах. Он был весь покрыт рельефными украшениями… Годелива хотела подойти к нему. Жорис быстро остановил ее, увел прочь.

– Нет, не ходи туда!..

Его голос задрожал от внезапного волнения. Это был страшный колокол, колокол Сладострастия, со столькими опрокинутыми телами, сосуд, полный греха, дароносица ада. Годелива не должна была узнать о нем. Ее глаза были слишком чисты, чтобы увидеть этот неподвижный разврат. К тому же колокол Сладострастия был колоколом Барбары. Этот колокол искусил его, сблизил с Барбарой, был причиною всего его несчастья. Годеливе не следовало подходить к нему.

Жорис увел ее, проводил к другому колоколу, к тому, который звонит часы, так как скрип проволок, приводящих в движение молотки, предупредил его… Через минуту огромный молоток поднялся, затем ударил по звучному металлу. Можно было бы подумать, что удар посоха поразил безмолвие. Час пробил.

Жорис и Годелива слушали, став серьезными. Прошел целый час, невозвратный час, который они никогда не могли уже забыть или пережить снова, самый чудный час в их жизни, самый возвышенный час их любви, поднявшейся так же высоко, как башня.

Быстро возвращаясь по ступенькам лестницы, уже охваченные страхом за будущее, они сознавали, что спускаются с высоты своей любви…

Глава IX

Барбара вернулась через месяц. Ее здоровье, тем более – ее настроение, вовсе не улучшилось. Приготовления к отъезду, расстройство нервов во время путешествия, – все это, как всегда, снова раздражало ее. Она казалась еще более нервной, возбужденной. Ее лицо стало бледным. Жорис подумал об ее слишком красном ротике, теперь поблекшем. Будущее представлялось ему мрачным от угроз и тревог.

Но любовь Годеливы восполняла все. На нее также подействовало возвращение сестры, и она сказала об этом Жорису.

– Что из этого, если ты со мной? – ответил он.

Их полное счастье принадлежало к тем, которые ничем не омрачаются. Они оставались еще возбужденными, обменивались своею любовью, которая соединяла их, подобно тому как между небом и водою образует связь отражение луны.

Они были взаимно озарены ею. Те, кто любит, не догадываются об этом, но ходят как бы в сиянии. Печаль – это закон природы: это мрачная одежда, которую носит все человечество! Как только какая-нибудь чета ощущает радость, это настолько неестественно и выходит из правил, настолько дерзко, что она кажется облеченною в свет, в лучезарную одежду рая, откуда она вышла и куда возвращается. Таким образом, счастье бросается в глаза.

Невозможно было, чтобы Барбара не заметила вовсе перемены, совершившейся в Жорисе и Годеливе. Если они одновременно счастливы, значит, их счастье взаимно. Она заметила некоторые признаки большой близости между ними. Прежде они никогда не говорили на ты, теперь Жорис сказал ей ты несколько раз и неловко поправился. В то же время Барбара получила анонимные письма, – позорный прием, но очень распространенный в провинциальном городе, где злословие, зависть, дурные поступки растут так же быстро, как трава на улицах. Ее поздравляли с. возвращением; над ней смеялись, что она оставила свою сестру вдвоем со своим мужем; ей называли место и время их вечерних прогулок, удостоверяя, что они носили чувствительный и подозрительный характер; ее уверяли, что однажды они вместе вошли в башню.

Ничто не ускользает в этом незанятом и суровом городе, где дурное любопытство доходит до изобретения того, что называют espion, т. е. двойного зеркала прикрепленного к внешней стороне окна, чтобы можно было даже изнутри домов следить за тем, что делается на улицах, наблюдать за приходом и уходом, узнавать этим путем о прогулках, встречах, жестах которые кажутся невидимыми, выразительных взглядах… Барбара, начиная подозревать, была совершенно подавлена, не вполне доверяла, несмотря на полученные ею улики.

Она была оскорблена в своей гордости. Уже давно она ничего не чувствовала к Жорису, охладела к нему и ко всем его ласкам. По ее самолюбие возмущалось в особенности от сознании, что она была заменена и обманута своей собственной сестрой. Она отказывалась этому верить. Нерешительность! Убедиться, затем оттолкнуть эту мысль! Найти предположение сначала очевидным, потом неправдоподобным! Два полюса! Колебания, как у барки между противоположными краями волны. Самое худшее, это – бесконечные сомнения!

Барбара размышляла ощупью, сопоставляла шансы, изучала факты, анализируя двух соучастников. Разумеется, Годелива отличалась слащавою нежностью, а эта манера часто совмещается со скрытым обманом! Барбара почувствовала злобу, ненависть по отношению к сестре, которая, во всяком случае, перешла за дозволенную близость, что вызывало ее собственное подозрение и те догадки, о которых писалось в анонимных письмах.

Годелива ни о чем не догадывалась, удивлялась нетерпеливым выходкам Барбары, которая теперь одинаково сердилась и на нее. До этих пор она ее щадила, и это помогало ей успокаивать ее, вмешиваться с успехом. Теперь она сама, как Жорис, была жертвою ее прихотливого настроения, врывавшегося, точно буря, в дом. Но они не замечали ее, едва волновались, глядя вдаль, и их души сейчас же соединялись, когда начинались сцены. Они быстро замолкали, ничего не отвечали, и их души молча обменивались нежными словами.

Они редко оставались вдвоем, Барбара следила за ними, – по им было достаточно минуты, чтобы обнять пли поцеловать друг друга, позади двери, на площадке лестницы. Это было точно краденое счастье! Они срывали мимоходом один у другого радость, как плоды. Этого было достаточно, чтобы скрасить целый день. Их великое счастье заключалось в одной минуте, – как целый сад может сосредоточиться в одном букете. Чудная минута, как бы наполнявшая благоуханием одиночество их комнаты! Как сильна любовь, возбуждаемая ожиданием. Может быть, любовь, как счастье, усиливается препятствиями.

Разлученные, Жорис и Годелива сильнее жаждали друг друга. Несколько раз они согласовали свои прогулки, встречались вне дома. Барбара следила за сестрой, но на большом расстоянии, и быстро теряла ее в лабиринте брюжских улиц, кривых и извилистых.

Жорис и Годелива страдали от того, что не могли беседовать, живя вместе. Барбара теперь была всегда с ними, ложилась только, когда они расходились, не оставляла их вдвоем.

Они чувствовали, что им столько нужно было сказать друг другу!

– Будем переписываться? предложила однажды Годелива.

Она всегда ощущала потребность писать, открыться на бумаге, признаться самой себе в своих чувствах. Еще ребенком она обращалась с письмами к Христу, когда была маленькой пансионеркой и ощущала любовь к Богочеловеку, статуя Которого находилась в часовне, с чудным лицом, окаймленным волосами, и поднятыми тонкими руками, указывавшими на груди Святое Сердце, воспаленное любовью. Она писала Ему вечером, в классе и при первой же еженедельной прогулке учениц, бросала письмо тайком в почтовый ящик, поставив вместо адреса на конверте: «Господину Иисусу»… Она была убеждена, что это принесет ей счастье, даст то, о чем она просила, и, может быть, дойдет до неба.

Теперь она стала излагать в письмах к Жорису все то, что не могла ему сказать, то, что беспрестанно при совместной жизни поднималось у нее в душе и что надо было подавлять. Вечером, вернувшись в свою комнату, она часто писала до поздней ночи. Ей казалось, что она тогда находилась одна с ним. Она снова обрела его. Она говорила с ним на бумаге. Она отвечала только на то, о чем он шептал ей за плечом, в темноте. Самый акт письма напоминает любовь. Он представляет собою сближение и обмен. Неизвестно, выходят ли слова из чернил на бумагу или они рождаются из самой бумаги, в которой они дремали, – так что чернила только пробудили их…

Все, что она писала в своих бесчисленных письмах, было только тем, что она читала в своей душе. Но кто начертил все это в ее душе? Не любовь ли к Жорису? Или, быть может, любовь только осветила то, что там таилось?

Когда она заполнила длинные листы, ей предстояло на другой день принять меры предосторожности, чтобы, оставшись с Жорисом на минутку вдвоем, передать ему их. Жорис отвечал. Годелива писала еще, почти ежедневно.

Как-то вечером Барбара, мучаясь бессонницею, встала, прошлась по комнатам, заметила – так поздно ночью! – свет в двери Годеливы. Она вошла и застала ее пишущей, очень смущенной ее быстрым появлением.

Барбара следующие дни оставалась в недоумении. Люди пишут только отсутствующим. Годелива не могла писать Жорису, так как видела его и говорила с, ним. Те, кто не любит или кто перестает любить, не понимает влюбленных. Радость – сплетать между собою невидимые нити, чтобы чувствовать себя связанными какою-нибудь стороною своей души! Счастье, доставляемое общением на бумаге, которая как бы преображается, показывая любимое лицо отражающимся в ее белизне, как в облатке!

Барбара, охваченная колебанием, удвоила нетерпение, подозревая истину, которая то показывалась, то скрывалась пересекала все пути, доходила до перекрестка и затуманивала будущее.

Глава X

Годелива, с тех пор как вернулась ее сестра, начинала чувствовать себя менее счастливой. Не только потому, что присутствие Барбары мешало их близости, постоянному экстазу, непрерывному забвению… Прежде, благодаря дару иллюзий у влюбленных, они могли считать себя одинокими во вселенной, забыть о действительности, создать себе жизнь по своей мечте. Теперь действительность давала себя чувствовать. Они должны были скрывать, как преступление, свою любовь, которую им хотелось разделить с морем и воздухом. Сердце бедного человеческого существа является очень неглубокою чашею, которая переполняется от малейшего счастья.

Долгое время они оправдывались в своих собственных глазах, обвиняя во всем судьбу, которая заблуждалась и, наконец, исправилась сообразно с их желаниями. Годелива не чувствовала никаких угрызений совести, так как Барбара раньше отняла у нее любовь Жориса. Она была его первою и вечною невестою. По вине Барбары чета, благословленная Богом, на долгое время была разлучена. Чем же они были виноваты, если снова нашли друг друга, исправили злую ошибку судьбы?

Годелива долго обманывала себя этими призрачными рассуждениями, личною и слишком утонченною казуистикой души. Однако после возвращения Барбары она начала чувствовать себя немного виноватой. Как поверить в законность любви, в которой не имеешь смелости сознаться другим? Не надо позволять словам обольщать себя. Одни слова вызывают другие; они уничтожают друг друга. Да, она первая полюбила Жориса. Их воля обручила их, пока еще не вмешалась Судьба и не разлучила их. Это было справедливо на словах. Но можно также сказать, что она теперь ввела в дом супругов адюльтер; и адюльтер, преступность которого была усилена оттенком кровосмешения, так как она любила мужа своей сестры, почти своего брата…

Несчастная участь жизни и сердец! Годелива также страдала от того, что все же чувствовала некоторое вероломство, злоупотребление доверием, запретную любовь, не имеющую имени. Ее искренность стыдилась ежедневной лжи. Разве такая сильная любовь, как у них, поднявшаяся так же высоко, как башня, могла примириться с мраком, который точно поглощал ее всю?

В своих ночных письмах она поверяла Жорису свою печаль, вызванную таким существованием, полным лжи, хитрости, улыбающейся неискренности, быстрых жестов, намеренных слов и вечного наблюдения за собой! Какой ужасный и безумный гнев овладел бы Барбарой, с ее буйным и неукротимым характером, если бы она узнала их тайну! Годеливе казалось, что они любили на вулкане; они любили как бы во время грозы.

Годелива писала об этом Жорису; она говорила ему об этом и в те короткие беседы, которыми они обменивались иногда, когда Барбара или одевалась или занималась хозяйством, оставляя их на минутку вдвоем.

– Уедем вместе, – говорил Жорис.

Годелива грустно отвечала:

– Зачем? Мы никогда не можем обвенчаться.

Как католичка, она знала, что Церковь не согласится благословить другого союза. Христианский брак нерасторжим. И как могли бы они жить с благочестивою и мистической душою в таком положении. То состояние, которое они выносили теперь, было совсем другое. Бог сам благословил ее союз с Жорисом в церкви, когда они обменялись кольцами. Она поистине стала его женой перед Богом. К этому не примешивалось ничего позорного. Это происходило между Богом и ими. Надо было оставаться при этом. Их любовь не должна была быть открыта, – они никогда не могли бы в ней сознаться. Даже, если бы Жорис добился развода, гражданская власть препятствовала бы им, ссылаясь на родство и мнимое кровосмешение. Люди, конечно, возмутились бы. Им надо было бы уехать, поселиться далеко, значит, еще больше прятаться и как бы отрешиться от самих себя.

Годелива была несчастна.

Она считала в особенности опасным, даже безумным, думать об отъезде с Жорисом из-за города, в разлуке с которым он бы слишком сильно страдал. Здесь была естественная сфера его жизни и мечтаний. Он не мог бы жить вне Брюгге! Годелива, разумеется, чувствовала себя любимой. Но она знала, что он любит что-то сильнее, чем ее. Любовь к городу у Жориса была выше его любви к женщине. Между этими двумя чувствами была разница, как между домом и башней.

Годелива угадывала, что Жорис, удалившись от города, чувствовал бы неизлечимую тоску по нем. Сожаление о городе преследовало бы его. Тень от древних колоколен омрачала бы все его пути. Брюгге был его созданием, произведением искусства и славы, которое он должен был осуществить, Было бы невозможно надеяться – оторвать его от города.

Но разве обстоятельства не управляют нашими словами и решениями? Годелива придумывала увертки, рассуждала сама с собой и с Жорисом о возможных последствиях их любви. Вдруг в это время она испытала трагическое опасение, которое чуть было не ускорило и не изменило всего… Это была вечная тревога, может быть, наказание, соединяющееся с запретными союзами: опасение, что грех примет человеческий облик! Годелива была потрясена. Жорис тоже не менее ее был огорчен. Это становилось иронией, излишнею жестокостью его судьбы: он так желал прежде иметь детей, в начале их брака с Барбарой, когда он водил ее в музой к картине Мемлинга, изобразившего ее покровительницу, показывал ей коленопреклоненных жертвователей среди их многочисленной семьи с неравными головами, нагроможденными, как приношения молящихся. Он в особенности мечтал иметь сыновей, которые продолжали бы его род во Фландрии, – вековое родословное дерево. Но его семейный очаг оставался пустым, без намека на будущее. Ему казалось теперь, что если бы вместо Барбары он женился на Годеливе, то достиг бы истинного счастья, т. е… кроме нежной любви, испытал бы радость, доставляемую потомством, и горделивое сознание своего бессмертия.

Годелива думала об этом предположении, как о смерти. Прежде всего, она не выдержала бы до конца. Печаль, стыд, ужас убили бы ее. Она вспоминала угрожающее предзнаменование, предсказание, когда она встретилась с Жорисом вечером, в церкви St. Saveour, в тот день, когда она стала его женой… Они не обратили внимания на то, что их стулья стояли на надгробных изображениях, что их ноги стирали еще более имена, уже стертые шествием веков. Только когда Годелива уронила свои перчатки, их руки, украшенные новыми кольцами, их слепые руки, стремившиеся навстречу несчастью, поднимая их, коснулись погребальной плиты, точно дотронулись до смерти.

Теперь предсказание совершилось. Годелива сомневалась еще: может быть, она была просто нездорова, ошибалась, и ее грех не оплодотворялся в ней; она надеялась, каялась, молилась, бегала в продолжение целых часов по церквам, ждала только от Неба окончания своей тревоги. Возможно было, что она ошибалась. Но, когда она поднимала глаза к алтарю, она всегда видела там Мадонну, держащую на руках младенца. Это было внушение, точно неминуемая аллегория, в которой она видела самое себя, несущею грех, ставший плотью. Она кончила тем, что вскоре придала суеверный смысл Мадоннам. Она говорила себе: «если первая Мадонна, которую я увижу сегодня, будет со сложенными на груди руками, это будет хорошим ответом и доказательством, что весь мой страх напрасен. Если же, напротив, Мадонна будет держать на руках Младенца, это будет конец моей надежды и верное подтверждение моего собственного материнства».

Годелива отправилась взглянуть на Мадонну, на углу rue des Corroyeurs Noirs, в ее стеклянном шкапчпке, на ту Мадонну, «для которой она когда-то сплела длинное кружевное покрывало: увы! у нее на руках был Младенец; то же самое было и со статуей Мадонны, находящейся на подставке из зелени и бараньих голов, на фасаде крытого рынка; то же самое и с Мадонной Микеланджело, находящейся в церкви Богоматери. Только несколько Мадонн вознаграждали ее за дурное предзнаменование, протягивали пустые руки, но под ними тогда виднелась надпись, полная упреков: „я непорочна!“ Волнистый свиток, как огненный меч архангела на пороге закрытого рая!..

Годелива бегала, сознавая свою потерянную чистоту, огорченная и испуганная статуями упрека и статуями с дурным предсказанием! Что было суждено ей судьбой? В течение целых дней она просила советов у Мадонн, Мадонн на перекрестках, церквах, крышах; предоставляя свою жизнь случайностям…

Она усилила молитвы, ставила очистительные свечи, дала обет принять участие в следующей процессии кающихся грешников в Вэрнэ, начала девятидневные молитвы, исповедовалась, так как Бог не замечает тех, которые омрачены своим слишком черным грехом. В это время проходили восьмидневные службы Св. Крови, майская процессия, во время которой с большим торжеством проносят по городу, среди белого хора причастниц, разбросанных роз, золотых хоругвей, монахов из всех орденов, единственную каплю Крови Христа, принесенную из Крестовых походов. Годелива всю эту неделю изнуряла себя постом, страданиями, покаяниями молитвами. В воскресенье, среди залитых солнцем улиц, когда показалась небольшая рака, как груда драгоценных камней, Годелива сильно задрожала, полная могучей надежды. Святая Кровь миновала. Она почувствовала в своем организме внезапную перемену…

С этой поры все изменилось между нею и Жорисом. Бог простил ее. Разве она не принадлежала также и Богу? Она уступила из сострадания желаниям Жориса, чтобы сделать его сердце не таким грустным. Не надо было больше огорчать сердце Бога. Он оказался таким великодушным. Он спас ее – спас их обоих от несчастья, которое могло бы стать разрушением трех жизней, собранием развалин вокруг колыбели. Она должна была со своей стороны не огорчать более Бога, не впадать в грех. Она обещала это своему духовнику, который так умно водворил порядок в ее душе, давая ей советы и новый путь жизни. Жорис продолжал искать ее рук. ее уст, в случайных встречах на лестнице и в коридорах. Годелива отстранялась, отталкивала его строгим, но нежным жестом. Он упорно продолжал ей писать, еще более охваченный страстью от сознания, что он был так далек от нее, несмотря на то, что находился близ нее, в патетическом тоне от всех вынесенных вместе страдании, от ощущения, что какая-то часть их существа умерла, а быть может, никогда не существовала… Но она не отвечала; иногда она передавала ему коротенькое холодное письмо, ободряя его душу, называя себя его старшей и его умершей сестрой, говоря о будущем с возможною надеждою, что когда-нибудь они соединятся, если будет угодно Богу, но уже не на греховной почве, а среди радости и в дозволенном союзе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное