Седьмая улыбка

Так почему он сидит с ней в библиотеке и просит объяснить митоз? Почему смотрит на неё этим странным взглядом — не жадным, не насмешливым, а… изучающим?

«Потому что это игра», — сказал внутренний голос. — «Ты знаешь, что это игра. Ты всегда знаешь».

Да. Знала. Но не хотела верить. Потому что верить было приятно. Потому что, когда Айзек сидел напротив и слушал, как она говорит о хромосомах и полюсах деления, она чувствовала себя видимой. Не странной, не больной, не бедной. Просто — человеком, с которым интересно.

И от этого чувства было труднее всего отказаться.

Ночью, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, где трещина шла от люстры к углу, как русло высохшей реки, Эвин думала о нём.

Она думала не о том, как он выглядит. Она думала о том, что́ он сказал, когда они впервые встретились. «Это моё место». И как легко он потом уступил. Без злобы. Без оскорблений. Просто отошёл.

Красивые парни так не делают. Красивые парни настаивают. Они привыкли, что мир прогибается под них.

Айзек прогнулся сам.

Это не укладывалось в схему.

Эвин закрыла глаза. Из кухни послышался звук открываемой двери — мать вернулась. Шаги были тяжёлыми, неровными. Что-то стукнуло. Зазвенела бутылка.

Эвин натянула одеяло до подбородка и притворилась спящей.

Через час, когда в квартире стало тихо, она встала босиком, прошла на кухню. Мать спала на диване в гостиной, свесив руку. На журнальном столике стояла бутылка дешёвого вина. Эвин взяла её, вылила остатки в раковину, бутылку положила в пакет с мусором. Убрала стакан. Накрыла мать пледом.

Ей было шестнадцать. Она делала это с десяти лет.

В школе на следующий день Айзек ждал её у шкафчиков.

— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Ты мне объясняешь био, а я тебе даже спасибо не сказал нормально.

— Ты сказал спасибо, — ответила Эвин, открывая шкафчик и пряча лицо за дверцей.

— Это не нормально. Короче, у меня в пятницу вечеринка. Дома. Ничего грандиозного — просто свои. Приходи.

Эвин замерла. Её пальцы сжали учебник сильнее, чем нужно.

Вечеринка. У Айзека Моргана. Дома.

Там будут люди. Много людей. И музыка, и смех, и взгляды, и вопросы — «а ты кто такая?», «а почему у тебя спина?», «а что ты здесь делаешь?». Она представила себя в дверях его дома — огромного, красивого, чужого, — в своей дешёвой кофте, со старым рюкзаком, с лицом, которое люди называли «бледным» из вежливости, а на самом деле — «серым».

— Я не хожу на вечеринки, — сказала она.

— Знаю. Поэтому и зову. — Он улыбнулся. Не той опасной улыбкой из первого дня. Другой. Тёплой. Как будто настоящей. — Будет весело. Обещаю.

Эвин закрыла шкафчик. Посмотрела на него.

В этот момент — короткий, в секунду, — она вдруг почувствовала что-то, чего не ожидала. Не страх. Не тревогу. А злость. Глухую, старую злость, которая копилась годами где-то под диафрагмой, придавленная вежливостью и тишиной.

Почему он это делает? Почему он не может просто оставить её в покое? Почему он — красивый, богатый, с друзьями, с жизнью, полной всего, чего у неё никогда не будет, — почему он приходит в её безопасное место и предлагает ей то, от чего она годами пряталась?

Она хотела сказать «нет». Очень хотела.

Но внутренняя девочка, которая читала «Джейн Эйр», уже проснулась и смотрела на неё из глубины сознания огромными, голодными до жизни глазами. Эта девочка не хотела быть благоразумной. Она хотела быть смелой.

И ещё — Эвин хотела его увидеть. Просто увидеть. Вне школы. В его пространстве.

— Я подумаю, — сказала она.

Айзек кивнул. Не настаивал.

И это было самым опасным. Потому что, если бы он настаивал, она бы отказалась. А так — он оставил ей выбор. Иллюзию контроля. Иллюзию, что это она решает.

Вечером того же дня Айзек, Люк и Эштон сидели в том же подвале. Люк листал телефон, Эштон пил кофе — чёрный, без сахара, как всегда.

— Ты позвал её? — спросил Эштон.

— Ага.

— И она согласилась?

— Сказала «подумаю».

Люк оторвался от телефона.

— Чувак, я всё понимаю, но это уже перебор. Ты серьёзно собираешься тащить её на вечеринку? При всех?

— А что такого?

— Она будет как… ну, не знаю. Как мышь в террариуме.

— Именно, — сказал Айзек, отпивая колу. — Вот там и посмотрим, что она из себя представляет.

— Ты больной.

— Я знаю.

Но когда Люк и Эштон ушли, Айзек остался в подвале один. Он сидел в кресле и смотрел на бильярдный стол, не видя его.

Он думал о том, как Эвин сегодня сказала «я подумаю». О том, как она стояла у шкафчика, сжимая учебник, и в её глазах мелькнуло что-то — на секунду, не больше. Не страх. Что-то другое. Что-то, чего он не видел у других девчонок.

Гордость? Нет. Достоинство? Может быть.

Она не была похожа ни на одну девушку, с которой он спал. Те всегда хотели чего-то от него — статуса, денег, просто быть рядом с тем, кто сияет. А эта ничего не хотела. Она даже не смотрела на него дольше, чем нужно. Когда он говорил, она слушала не для того, чтобы понравиться. Она слушала, чтобы понять.

Айзек не знал, что с этим делать.

Спор был простым: влюбить в себя. Сделать так, чтобы она смотрела на него, как другие. Доказать, что он может.

Но где-то глубоко, в той части сознания, которую он не показывал даже самому себе, зашевелилось сомнение.

Что, если проиграет он?

— —

Вечером того же дня Айзек сидел в подвале своего дома, закинув ноги на бильярдный стол, и лениво гонял кием одинокий шар. Люк, развалившийся на диване, доедал пиццу и параллельно листал ленту, а Эштон привычно сидел в кресле с ноутбуком, но сегодня экран его не интересовал.

— Ну и что это за цирк? — спросил Люк, не отрываясь от телефона. — Ты реально к этой подкатываешь?

Айзек даже не повернул головы.

— Я не «подкатываю». Я изучаю.

— Изучаешь. Ну-ну. А то, что ты сегодня полдня просидел с ней в библиотеке — это полевые исследования?

— Именно, — Айзек наконец посмотрел на друга, и в его глазах заплясали бесенята. — Она не реагирует. Вообще. Я ей — улыбку, она — в книжку. Я ей — комплимент, она — «спасибо» и дальше про митоз. Я, блин, Айзек Морган. На меня собаки и то по-другому смотрят.

— Собаки на тебя смотрят, потому что ты их едой подкупаешь, — заметил Эштон, не поднимая глаз.

— Неважно! — Айзек скинул ноги со стола и подался вперёд. — Важно другое. Она — крепость. А я никогда не встречал крепостей, которые нельзя взять.

Люк наконец отложил телефон и сел прямо.

— Окей. Я понял. Ты на неё поспорил. С нами. А теперь ты себя уговариваешь, что это «интересный челлендж».

— А что, нет? — Айзек развёл руками. — Вы посмотрите на неё. Тихая, как мышь. Всех боится. Ни с кем не общается. Но при этом, когда я сел рядом, она не сбежала. Не начала заискивать. Просто продолжила читать. Меня! Проигнорировала!

— Травма отвержения, — прокомментировал Эштон. — Классика. Парень из богатой семьи впервые слышит «нет», и у него сносит крышу.

— Да иди ты. — Айзек запустил в него диванной подушкой, Эштон поймал, не глядя. — Просто это… новое. Понимаете? С другими всё ясно: они хотят популярности, тусовок, моего внимания. А эта ничего не хочет. И это бесит. И одновременно…

Он замолчал, подбирая слово.

— Заводит? — подсказал Люк.

— Заводит, — признал Айзек. — Только не в том смысле. Она реально интересная. Вы бы слышали, как она про эти клетки рассказывала. Я половины не понял, но заслушался. У неё голос меняется, когда она про науку. Как будто другой человек.

— О, Господи, — протянул Люк. — Ты влюбился в ботаничку.

— Я не влюбился, придурок. Я просто хочу понять, как она устроена. И да, я поспорил. И да, я выиграю. Но это не значит, что процесс не может быть… увлекательным.

Он встал, прошёлся по комнате. Взял со стола банку колы, сделал глоток.

— В пятницу вечеринка. Я её позвал.

— Куда?! — Люк аж поперхнулся. — Ты хочешь, чтобы она пришла сюда? Ко всем? Ты её под танки бросаешь, бро. Она ж там сдохнет от страха.

— Не сдохнет, — Айзек обернулся. — Потому что я буду рядом.

Повисла пауза. Люк переглянулся с Эштоном.

— Чувак, — медленно сказал Эштон, — ты сейчас слышишь себя со стороны?

— А что?

— Ты поспорил на неё. Ты собираешься притворяться её другом. Ты зовёшь её на вечеринку, где её, скорее всего, будут рассматривать как экспонат. И при этом говоришь «я буду рядом», как будто ты её грёбаный рыцарь.

Айзек открыл рот, чтобы ответить. И закрыл.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжил Эштон. — Ты думаешь, что контролируешь игру. А мне кажется, она тебя переиграет.

— Это мы ещё посмотрим, — отрезал Айзек, но в его голосе впервые не было полной уверенности.

На следующее утро Эвин пришла в школу с твёрдым намерением избегать его. Вчерашний разговор у шкафчиков выбил её из колеи на весь вечер. Она полночи ворочалась, перебирая в голове его слова, его улыбку, его «приходи». И каждый раз, когда память подкидывала картинку — Айзек, прислонившийся плечом к шкафчику, глядящий на неё сверху вниз с этой дурацкой лёгкой ухмылкой, — у неё начиналась аритмия. В прямом смысле. Пришлось пить таблетку посреди ночи, сидя на кухне в темноте и слушая, как за стеной храпит мать.

Утром Эвин сказала себе: «Хватит. Ты знаешь, что это такое. Красивый парень проявляет внимание к некрасивой девочке — в лучшем случае это жалость, в худшем — ловушка. Ты это проходила. В шестом классе, когда Тревис Бейкер притворился, что ты ему нравишься, чтобы всем классом поржать над твоим ответом. Помнишь?»

Она помнила. Помнила, как Тревис подошёл на перемене и сказал: «Эвин, ты мне нравишься. Давай встречаться». Она тогда на секунду поверила — ровно на секунду, — а потом из-за угла высыпал весь класс с криками «С первым апреля, горбатая!» и смехом, который она слышала ещё месяц.

Поэтому — нет. Никаких вечеринок. Никакого Айзека.

Она завернула за угол к своему шкафчику и увидела его.

Он стоял, облокотившись на соседний шкафчик, скрестив руки на груди, и ждал. Заметив её, он не двинулся с места — просто улыбнулся. Медленно. Как кот, увидевший птицу.

— Доброе утро, Эвин.

— Привет, — сказала она сухо. Открыла шкафчик, начала перекладывать учебники.

— Ты сегодня красивая, — сказал он.

Эвин замерла. Учебник математики завис в воздухе.

Она была одета в старый серый кардиган, который мать купила три года назад в секонд-хенде, и джинсы, которые стали короче, чем нужно, потому что она выросла, а новые покупать было не на что. Волосы собраны в хвост, который она сделала за пятнадцать секунд, не глядя в зеркало. Под глазами — круги после бессонной ночи. Губы обветренные.

— Это неправда, — сказала она, кладя учебник в шкафчик.

— Эй, — он чуть наклонился к ней. — Я редко вру.

— Ты врёшь постоянно.

— Откуда ты знаешь? Мы знакомы четыре дня.

— Достаточно, чтобы понять.

Он рассмеялся. Смех у него был глубокий, искренний — если, конечно, можно было назвать что-то в нём искренним. Эвин не знала. Она только почувствовала, как этот смех прошёл сквозь неё — вибрацией, от шеи до поясницы.

— Мне нравится, что ты мне не веришь, — сказал он. — С другими скучно: говоришь комплимент, они тают. А ты — нет.

— Может, потому что я не другие?

— Именно. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Именно поэтому я тебя и позвал.

Эвин захлопнула шкафчик.

— Я не пойду.

— Почему?

— Потому что я не хожу на вечеринки. Я уже сказала.

— А я уже сказал: поэтому и зову. — Он шагнул ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло, исходящее от него. Запах — тот же, древесный, дорогой. И ещё что-то — жвачка, мятная. — Знаешь, Эвин, проблема таких, как ты…

— Каких «таких»? — перебила она, и голос дрогнул.

— Которые всё время прячутся. Вы думаете, что если не высовываться, то ничего плохого не случится. А на самом деле плохое случается в любом случае. Так хотя бы можно получить что-то хорошее между делом.

— Философия от Айзека Моргана, — пробормотала она. — У тебя это на футболке напечатать?

Он снова засмеялся — громче, свободнее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ого. У мышки есть зубки.

— Я не мышка.

— Докажи. Приходи в пятницу. — Он оттолкнулся от шкафчика и пошёл по коридору, засунув руки в карманы. Через несколько шагов обернулся и добавил: — И кстати, кардиган тебе идёт. Серый — твой цвет.

И ушёл.

Эвин осталась одна. Сердце колотилось так, что она прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить бешеный ритм. «Таблетку. Нет, рано. Просто дыши. Медленнее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох».

Он всё делал неправильно. Он должен был оскорбить её, как все. Посмеяться над её спиной, над одеждой, над её тихим голосом. Тогда всё было бы просто: она знала бы, что он враг, и держалась бы подальше. Но он говорил «ты красивая» так, будто это была шутка и правда одновременно. Он смотрел ей в глаза, а не на горб. Он помнил её имя.

Она ненавидела его за это. Он не давал ей простого выбора.

На следующей перемене она сидела в библиотеке — в их углу, за стеллажом с энциклопедиями. На столе лежала книга по микробиологии, которую она взяла для подготовки к олимпиаде. Эвин даже не пыталась читать — просто смотрела на страницу, а перед глазами стояло его лицо. «Серый — твой цвет».

Дверь открылась. Она не подняла головы. Но шаги узнала сразу.

— Я так и знал, что ты здесь, — сказал Айзек. Он сел напротив без приглашения, положил руки на стол, чуть наклонился вперёд. — Прячешься от меня?

— Готовлюсь к олимпиаде.

— Ага. Книга вверх ногами.

Эвин опустила взгляд. Книга действительно лежала вверх ногами. Щёки вспыхнули, она перевернула её, чувствуя, как горит лицо.

— Пять баллов за наблюдательность, — пробормотала она. — Хочешь медаль?

— Хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе всё равно.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё — без улыбки, серьёзно. И это было хуже всего. С улыбкой он был опасен, но предсказуем. Без улыбки он становился настоящим. Или слишком хорошим актёром.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Чего ты хочешь?

— Я же сказал. Ты мне интересна.

— Почему? Я некрасивая. Я бедная. У меня горб. Я не умею говорить громко. Я не хожу на вечеринки и не пью. Я не понимаю твоих шуток. Я… — она запнулась, потому что воздуха в лёгких вдруг стало мало. — Я — неправильный человек для твоего внимания.

Айзек молчал секунду. Две. Три.

— Закончила? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. А теперь послушай меня. — Он подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до полуметра. — Ты не некрасивая. У тебя лицо, которое хочется разглядывать. У тебя скулы — вот здесь, — он провёл пальцем в воздухе, не касаясь её, — и когда ты злишься, они становятся острее. У тебя глаза — они меняют цвет от серого к зелёному, когда ты нервничаешь. Я заметил. В первый день.

Эвин дышала через раз.

— Ты бедная — да. И что? Я родился в богатой семье, это не моя заслуга, просто повезло. Ты умнее меня. Это не везение, это ты сама. Ты читаешь книги, которые я даже названий не выговорю. Я вчера погуглил «Грозовой перевал» — это же полный мрак, зачем ты это читаешь?

— Там про то, как люди разрушают друг друга, — тихо сказала она.

— О, отлично. Значит, у нас есть тема для разговора.

Она чуть не улыбнулась. Сдержалась в последний момент.

— Твой горб, — продолжил он, и она напряглась. — Ты думаешь, это всё, что я вижу? Да, я заметил его. В первый день. Я не слепой. Но знаешь, что ещё я заметил?

— Что? — еле слышно.

— Что ты не прячешься. Ты ходишь с этой спиной каждый день, и ты всё равно приходишь в школу. Ты всё равно садишься за парту, читаешь свои книги, отвечаешь на уроках. Люди пялятся, а ты делаешь вид, что не замечаешь. Это… — он помедлил. — Это жёстко. Я бы так не смог.

Эвин смотрела на него. Она не знала, плакать ей или смеяться. Никто никогда не говорил ей такого. Никто.

— Ты хороший актёр, — сказала она наконец.

— Я не играю.

— Все играют. Особенно такие, как ты.

— Какие «такие»?

— Красивые. Богатые. Которые получают всё, что хотят.

Он усмехнулся, но в усмешке была горечь.

— Ты себе даже не представляешь, что я получаю и чего не получаю.

— Просвети.

— Может, как-нибудь. Если придёшь в пятницу.

Она закатила глаза.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Это часть моего шарма. — Он встал, одёрнул толстовку. — Кстати, книга, которую ты читаешь, реально вверх ногами. Я не шутил.

И вышел.

Эвин осталась одна в тишине библиотеки, прижимая ладони к горящим щекам. Она ненавидела его. За то, что он лез в её жизнь. За то, что говорил такие вещи, от которых хотелось плакать и смеяться одновременно. За то, что каждый раз, когда он уходил, она ждала его возвращения.

Вечером она лежала в кровати и думала о пятнице. Она не пойдёт. Конечно, не пойдёт. Это безумие. Это ловушка. Он играет с ней — она знает это. Но какая-то крошечная, голодная до жизни часть её хотела увидеть его дом. Хотела понять, чем он живёт. Хотела посмотреть, как он смеётся со своими друзьями, как двигается, как дышит в своём собственном пространстве.

«Ты жалкая», — сказала она себе. «Ты знаешь, чем это кончится».

Но она ничего не могла с собой поделать.

— —

До пятницы оставалось три дня. Айзек за это время успел:

1. Трижды «случайно» встретить её у шкафчиков.

2. Один раз подсесть к ней в столовой с подносом, полным еды, и сказать: «Ты вообще ешь что-нибудь? У тебя запястья как спички».

3. Прислать ей в школьном чате стикер с котом в очках и подписью «я пытаюсь учить био».

4. И ещё один раз — просто кота, без подписи.

5. Однажды вечером, когда она выходила из школы после дополнительных занятий, появиться на парковке, опустить стекло своей чёрной Audi и крикнуть: «Эвин! Подумала насчёт пятницы?» — так, что обернулись все, кто был рядом. Она чуть не провалилась сквозь землю, но кивнула — быстро, еле заметно. Он улыбнулся и уехал.

Каждый раз, когда он появлялся, у неё сбивалось дыхание. Не в поэтическом смысле — в медицинском. Аритмия учащалась. Она стала пить таблетки не дважды в день, а трижды. Это было плохо. Она знала, что это плохо. Но его присутствие действовало на неё как наркотик и яд одновременно — хотелось, чтобы он ушёл, и тут же хотелось, чтобы остался.

В четверг вечером Эвин стояла перед шкафом. Гардероб был скудным: кардиган, два свитера, пара футболок, джинсы, старая юбка, которую она не носила уже год. Ничего «вечериночного». Ничего, в чём можно прийти в дом к Айзеку Моргану и не выглядеть посмешищем.

Она выбрала чёрные джинсы — самые новые, хотя «новые» означало всего лишь «купленные не в секонд-хенде, а на распродаже полгода назад», — и тёмно-зелёный свитер. Он был чуть великоват, зато скрывал спину. Волосы она распустила — это был единственный её компромисс с красотой, единственное, что ей в себе нравилось. Волосы у Эвин были хорошие: густые, русые, с медным отливом на свету.

Она посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела бледная, худая девочка с острыми скулами и кругами под глазами. Горб под свитером был почти незаметен. Почти.

«Ты совершаешь ошибку», — сказала она своему отражению.

Отражение не ответило.

— —

Пятница. Вечер. Дом Морганов.

Эвин стояла перед воротами и думала: «Я могу развернуться. Просто уйти. Никто не узнает, что я приходила».

Ворота были высокие, кованые, с вензелем «M» в центре. За ними — аллея, подсвеченная фонарями, и дом, который больше напоминал отель: три этажа, панорамные окна, каменная отделка, стеклянная пристройка бассейна. Из открытых окон доносилась музыка — что-то ритмичное, незнакомое. На подъездной дорожке стояло штук десять машин, и ни одна не была старше трёх лет.

Эвин сжала в кармане телефон. Вызов такси — и она дома через пятнадцать минут. Безопасно. Тихо. Одна.

И тут входная дверь открылась, и на крыльцо вышел Айзек.

Он был в чёрной футболке с закатанными рукавами, в джинсах, босиком. В одной руке — бутылка пива, другую он поднял, заслоняясь от света.

— Эвин! — крикнул он. — Стоять! Я тебя вижу!

Она замерла, как олень в свете фар.

Он сбежал по ступенькам, пересёк аллею босиком и открыл ворота. Вблизи от него пахло пивом, всё тем же древесным парфюмом и чем-то ещё — может, летом, может, беззаботностью.

— Ты пришла, — сказал он. Голос был удивлённый и — она могла поклясться — радостный.

— Я ещё не решила, — сказала она, отступая на шаг.

— Решила. Ты уже здесь. — Он взял её за руку. Ладонь была тёплая, сухая, широкая. — Пойдём. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Врёшь. Но это нормально. Я разрешаю тебе бояться. Просто делай это внутри.

Он потянул её за собой. У неё не было выбора. Или был — но она не хотела его использовать.

Внутри дом был ещё больше, чем снаружи. Огромный холл с лестницей на второй этаж. Гостиная с камином, в котором никто не разводил огонь — он был декоративный, с подсветкой. Кухня размером с её квартиру. Люди — человек двадцать, может, больше, — сидели на диванах, стояли группами, смеялись. Пахло пивом, пиццей, чьими-то духами. Музыка била басами.

Когда Эвин вошла, несколько голов повернулись в её сторону. Она физически почувствовала взгляды — как прикосновения к спине, к плечам, к лицу. Кто-то шепнул что-то соседу. Она не расслышала слов, но знала их наизусть.

— Эй! — Айзек повысил голос, обращаясь ко всем. — Это Эвин. Она со мной. Вопросы есть?

Вопросов не было. Взгляды стали осторожнее. Айзек Морган только что обозначил её статус: «неприкасаемая». Хотя бы на этот вечер.

Он провёл её в угол гостиной, где на диване сидели Люк и Эштон. Люк при виде Эвин поперхнулся пивом. Эштон просто кивнул — вежливо, как тогда в библиотеке.