Эдельвейс и Ликорис

Мар шёл пешком и ощущал, как в теле накапливается напряжение.

Плечи каменели. Пальцы вспоминали рукоять ножа, хотя ножа он пока не касался. Глаза смотрели жадно – цепляли следы: свежая трава у обочины примята не ветром, а подошвой; ветка сломана не зверем, а рукой; пепел у камня – не костёр пастуха, слишком аккуратно спрятан. Здесь бывали люди. Недавно. Тихо. И уходили так же тихо.

А потом он увидел поля.

Не пустые. Нет.

Скорее – обезличенные.

Там, где должны были быть границы владений, стояли новые столбы. Там, где раньше тянулись яблоневые посадки, теперь были редкие полосы озимых, словно кто-то пытался “вернуть хозяйство”, но делал это без души – чисто ради отчёта. На одном из поворотов Мар увидел кусок ткани на ветке – выцветший, рваный, когда-то явно дорогой. Он поймал себя на том, что автоматически сравнивает цвет – и сердце делает странный провал: оттенок был похож на те ленты, которыми украшали зал к праздникам. Но ткань была чужая. Не та. Не оттуда.

Он продолжал идти.

И чем ближе подходил, тем сильнее становилось ощущение, что его ведёт не цель, а что-то более простое и страшное: воспоминания.

Последний подъём был мягким – холм, поросший травой. Раньше там шёл ухоженный подъезд, камень, фонари, и, если день был праздничный, музыка звучала ещё до того, как увидишь двери.

Теперь – трава. И тишина.

Мар поднялся на вершину, и внизу, между деревьями, увидел то, что искал и чего не хотел видеть одновременно.

Чёрный остов.

Не просто руины – скелет дома, который слишком хорошо помнил форму своей жизни. Обугленные балки торчали, как ребра. Камень потемнел, будто его не просто жгли – его заставили быть мёртвым. Где-то провалились перекрытия, и сквозь дыры видно было небо, которое равнодушно смотрело внутрь.

Мар остановился.

И на секунду в нём поднялось то светлое, что держало его последние дни – цель, смысл, движение вперёд. А потом это светлое столкнулось с реальностью, как лоб о стену.

Слишком чёрный дом.Вдох. Пауза. Шум крови в ушах. Слишком яркое солнце.

Он не пошёл сразу вниз.

Стоял. Смотрел. Запоминал. Как будто боялся, что если сделает шаг, картинка распадётся – и окажется, что он опять где-то не там, опять в чужом городе, опять в роли, опять в маске.

Но картинка не распадалась.

Она была настоящей.

И именно поэтому следующая мысль пришла странно спокойно:

«Ну здравствуй… дом»

Мар двинулся вниз, к руинам, и трава шуршала под ногами так мягко и так тихо, будто пыталась его не выдавать.

* * *

Мар спускался медленно.

Скорее он опасался сделать неверное движение. Как будто здесь, между холмом и руинами, существовал порядок, нарушать который было нельзя, даже если сам порядок давно умер.Не потому что боялся – страх был слишком грубым словом для того, что происходило внутри.

Мар шёл и чувствовал, как тело само замедляется, как шаги становятся осторожнее, чем нужно человеку, прошедшему полкоролевства в одиночку.Трава под ногами была высокой, мягкой, слишком живой для этого места. Она цеплялась за сапоги, за штанины, за край плаща – не злобно, не жадно, а настойчиво, будто просила: останься, не ходи дальше, здесь больше нечего смотреть.

Он ловил себя на странном ощущении – будто не вперед идет, а погружается. Куда-то внутрь, в себя, в прошлое, в боль…

Они не кричали, не требовали взгляда, не старались впечатлить. Дом просто был – чёрный, осевший, лишённый крыши, с обнажёнными перекрытиями, которые напоминали кости, оставшиеся после слишком долгого пожара. Камень потемнел неравномерно: где-то его выело до серого, где-то он остался почти белым, будто огонь туда не добрался – или не захотел.Руины не бросались навстречу.

Мар остановился у края того, что раньше было подъездной дорожкой.

Помнил, как колёса карет оставляли ровные следы после дождя, как гравий хрустел под подошвами гостей, как по утрам здесь пахло влажным камнем и свежими цветами из оранжереи. Теперь от дорожки осталась только форма – линия, угадываемая больше телом – неровностями, что чувствовались через подошву сапог, – чем глазами.Он помнил её.

Он не переступал сразу.

Вдохнул воздух – осторожно, словно пробуя его на вкус.Постоял.

Пахло гарью, но старой, выдохшейся, такой, что уже не жжёт горло, а лишь напоминает о себе где-то на заднем плане. Пахло землёй. Мхом. Влажными листьями. И ещё чем-то – тонким, почти призрачным, от чего внутри болезненно дёрнулось: запахом камня, который долго был домом.

– Глупо, – сказал Мар тихо.

Слово упало в тишину и утонуло, не отразившись.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение, что память обгоняет реальность. Взгляд цеплялся за обломок стены – и на миг видел не трещины, а гладкую поверхность с картинами. За провал в полу – и вместо чёрной пустоты всплывал бальный зал, залитый светом, с паркетом, натёртым до зеркального блеска.

Мар моргнул резко.

Реальность вернулась не сразу.

Он вошёл внутрь через то, что раньше было главным входом. Дверей не осталось. Лишь обугленный проём, неровный, с осыпавшимся камнем. Здесь он задержался дольше, чем хотел. Пальцы сами коснулись стены – осторожно, будто проверяя, не горячо ли ещё.

Холодно.

Очень холодно.

Каждый шаг отзывался глухим эхом не потому, что пространство было большим, а потому что здесь больше некому было разносить звук. Потолка не было, и небо смотрело прямо вниз – бледное, равнодушное, чужое.Внутри было пусто – и всё же слишком наполнено.

Мар шёл медленно, позволяя глазам скользить, не задерживаясь подолгу ни на чём. Он знал: если остановится – воспоминания накроют сильнее, чем он сейчас может выдержать.

Но они всё равно находили его. Ее. Марию. Воспоминания был из той части души, что когда была маленькой дочкой графа Лиренталя.

Теперь ступени были обрушены, и между ними росла трава – наглая, уверенная, как всегда бывает с тем, что приходит после людей.Вот здесь – остатки лестницы. Она помнила, как бежала по ней вниз, перепрыгивая через две ступени, когда братья звали ее во двор. Помнила, как однажды оступилась, ударилась коленом, и матушка потом долго ворчала, обрабатывая ссадину, хотя она уверяла, что ничего не болит.

Мар отвернулся.

В другом углу – фрагмент стены, на котором ещё держался кусок лепнины. Линия была знакомой до боли. Он знал этот узор. Знал, где именно когда-то висел гобелен, привезённый из столицы, и как матушка объясняла, что такие вещи не про роскошь, а про память: красота нужна, чтобы напоминать, что мир может быть иным.

– Может, – пробормотал Мар. – Может быть.

Голос прозвучал странно. Не его. Точнее – не совсем.

Он пошёл дальше, и шаги сами привели его туда, куда он идти не собирался.

В сторону сада.

Дорожки исчезли, кусты разрослись, деревья давно никто не подрезал. Здесь царила та самая жизнь, которая приходит, когда человеку становится всё равно. И всё же Мар узнавал это место – не по форме, а по телесному знанию: здесь она когда-то пряталась, здесь слушала, как матушка спорит с садовником о новых растениях, здесь братья пытались научить ее держать нож правильно, смеясь и делая вид, что это просто игра.Сад был почти неузнаваем.

Он замер.

Смех всплыл слишком отчётливо в собственной голове.

И не оттолкнул мысль.«Мария», – подумал он.

Он шёл дальше, глубже, туда, где раньше была оранжерея. Каменные основания ещё угадывались, стекла давно не было, но сама форма пространства осталась. И там, в дальнем углу, он увидел их.

Ликорисы.

Они росли беспорядочно, густо, агрессивно – без цветов, без изящества, больше похожие на сорняки, нежели на то, чем когда-то гордилась матушка. Листья были тёмные, плотные, живучие. Они пережили пожар. Пережили годы без ухода. Пережили забвение.

Мар опустился на корточки.

Долго смотрел.

Грудь сжало так, что стало трудно дышать – не резко, не болезненно, а медленно, тягуче, как если бы кто-то осторожно, но упрямо стягивал ремень.

– Выжившие, – сказал он тихо.

Кожаные, плотные – привычка, выработанная годами. И начал собирать растения аккуратно, методично, до последнего листа, до последней луковицы. Он знал, что делает. Знал, как ядовит сок. Знал, что опасны все части. Знал – и именно поэтому работал спокойно, почти без эмоций.Он надел перчатки.

Когда он закончил, в сумке было тяжело.

Здесь больше нечего было искать. Дом сказал всё, что мог.Он поднялся, огляделся в последний раз – и почувствовал странную ясность.

Мар повернулся к сохранившемуся спуску в подвал.

И впервые за всё время позволил себе подумать не о прошлом – а о том, что именно он сделает с тем, что выжило.

* * *

Спуск в подвал оказался цел.

После всего, что случилось с домом, после огня, после лет запустения – подвал держался. Каменные ступени были неровными, стёртыми, но не обрушенными. Будто дом, умирая, всё-таки оставил себе последнее укрытие. Место, куда не пускал огонь. Или куда тот просто не захотел идти.Это удивило.

Мар зажёг фонарь.

Свет лёг неровно, выхватывая из темноты кладку стен, следы копоти, потёки влаги. Воздух был холодным и густым – не затхлым, не мёртвым, а тяжёлым, как бывает в местах, где долго хранили что-то важное и не привыкли часто открывать двери.

Он ждал.Подвал не рушился.

Мар спустился до конца и остановился.

Тишина здесь была другой. Не открытой, как наверху, где руины смотрели в небо, а сомкнутой, плотной. Как будто пространство стянулось вокруг него и теперь внимательно следило – что он будет делать дальше.

Он поставил фонарь на каменный выступ, огляделся.

Полки вдоль стены уцелели частично. На них – несколько склянок. Пыльных. Пустых. Но целых. Одна – с треснувшим горлышком, другая – с тёмным осадком на дне. Мар взял её, повертел в пальцах, поднёс ближе к свету.

– Ты тоже выжила, – пробормотал он.

Он не сразу начал работать.

Сначала сел на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Камень тянул тепло из тела медленно, терпеливо, как будто напоминал: ты здесь гость. И только тогда тело догнало. Не болью. Усталостью.

Колени ныли. Плечи тянуло. Пальцы дрожали – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он это заметил. Мар закрыл глаза на несколько вдохов. Не для отдыха – для того, чтобы собрать себя обратно.

– Сейчас, – сказал он тихо. – Не расползайся.

Интересно, когда он начал говорить сам с собой вслух?

И начал.

Ликорисы он доставал по одному. Аккуратно. Без суеты. Как учила матушка – внимательно и аккуратно. Он знал, где резать. Знал, как поведёт себя сок. Знал, какие части опаснее, какие – капризнее. Он помнил, как наблюдал за Авророй Лиренталь. И помнил все действия.

Интересно, а зачем матушке нужен был яд Ликорисов?

Нож шёл мягко.

Сок выступал густой, липкий, почти прозрачный. Запах был едва уловимым – не тревожным, не резким. Если не знать, можно было бы решить, что это просто растение. Обычное. Безобидное.

Мар усмехнулся краем губ.

– Как и мы, – сказал он.

Часть сока он собрал в склянку. Остатки стеблей и листьев выложил на ткань – подсыхать. Порошок будет позже. Не сегодня. Не сейчас. Он не торопился. Время в подвале текло иначе, как будто не имело к миру наверху никакого отношения.

Когда он закончил, руки дрожали от усталости. Случайно порезаться и глупо сдохнуть от собственного же яда не хотелось, поэтому Мар просто нашел место посуше, придвинул к себе фонарь, едва гревший пространство, и обратился к следующему делу.

К бумагам.

Он вынул их из внутреннего кармана плаща и положил рядом, на камень. Бумага была плотная, дорогая. Барон не экономил на том, что считал мелочью. Одни листы были исписаны аккуратно, почти педантично. Другие – нервно, с нажимом, будто рука пыталась догнать мысль.

Мар начал читать не по порядку.

Он всегда так делал.

Сначала – даты. Потом – подписи. Потом – повторяющиеся формулировки. Он искал не факты. Он искал узор. Кто кому писал. Кто кому подчинялся. Где цепочка давала сбой.

Чем дальше он читал, тем яснее становилось: барон Ширли был не тем, кто всё это придумал. Ну конечно же. Он был слишком туп и жаден для такого!

Он был исполнителем.

Они были обёрнуты в правильные слова: «в интересах короны», «ради стабилизации», «во избежание потерь».Приказы приходили извне. Не от короля напрямую – слишком грубо, слишком заметно.

Мар тихо хмыкнул.

– Во избежание, – повторил он.

Ширли писал отчёты. Получал золото. Иногда – слишком много. Иногда – слишком вовремя. В одном из писем мелькнула фраза, от которой внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Мальчишка из новобранцев.

Без имени. Без звания. Но с резкой пометкой на полях: слишком наблюдательный.

Мар перечитал.

Ещё раз.

– Ты, – сказал он в пустоту. – Ты начал задавать вопросы.

Дальше письма становились короче. Скупее. И в одном из них – фраза, от которой в груди стало пусто:

Контактировал с домами. Не уверен, какими именно.

Домами.

Во множественном числе.

Мар закрыл глаза.

Слишком заметен, чтобы не стать жертвой, когда кому-то понадобился пример уничтожения неподвластных. А может мальчишка писал и самому графу Лиренталю?Лиренталь был слишком близко к столице. Слишком удобен.

Он сложил бумаги обратно. Аккуратно. Почти бережно.

Или это просто он это почувствовал, засидевшись на камнях без одеяла и костра.В подвале стало холоднее.

Мар поднялся, взял фонарь и направился к выходу, не оглядываясь. Он знал: сюда он ещё вернётся. Но не сейчас. Сейчас дом сказал главное.

Наверху, в развалинах, было слишком тихо.

И где-то совсем рядом – он этого ещё не знал – кто-то уже шёл по его следу.

* * *

Мар поднялся из подвала уже другим.

Не потому что узнал нечто новое – наоборот, потому что слишком многое встало на свои места. Такие моменты не озаряют. Они утяжеляют. Делают шаги точнее, дыхание – тише, а выборы – уже совершёнными.

Он вышел на поверхность и сразу понял: он здесь не один.

Скорее – исчезновение фона. То, что делало пространство пространством изменилось.Это не было ощущением, что тебе сейчас прилетит кинжал прямо в лоб. Не холод между лопаток от чужого взгляда. Не щекотка под кожей.

Ветер, который до этого шевелил траву, вдруг стих. Птицы умолкли. Даже дом, этот мёртвый, обугленный скелет, словно отвернулся – перестал давить своим присутствием, оставив пространство пустым, слишком чистым.

Мар медленно выпрямился. Перевел взгляд туда, откуда чуял точку тишины.

– Выходи, – сказал он спокойно. – Здесь нет смысла прятаться.

Ответа не было.

Прошло несколько секунд. Потом ещё. Мар не отводил взгляд.

И только тогда из-за остатков стены, там, где тень ложилась особенно густо, отделилась фигура.

Паук.

Он выглядел почти так же, как в баронском доме: собранный, спокойный, с тем же выражением лица человека, который никогда не спешит, потому что привык – спешат другие. Плащ потемнел от пыли и золы, но движения оставались выверенными. Экономными. Опасными.

– Ты всё-таки пришёл, – сказал он, будто продолжал разговор, прерванный несколько дней назад.

Мар усмехнулся краем губ.

– А ты всё-таки пошёл за мной.

– Когда я понял, кто убил барона, то быстро выяснил, куда ты направишься, – ответил Паук. – Вопрос был лишь – когда.

Они стояли друг напротив друга, не приближаясь. Между ними лежали руины, трава, обломки – и слишком много общей памяти, чтобы делать вид, будто это случайная встреча.

– Отдай бумаги, – сказал Паук без прелюдий. – И я уйду.

– Нет, – так же спокойно ответил Мар.

Паук прищурился.

– Ты даже не спросишь – зачем?

– Спрошу, – Мар чуть склонил голову. – Но ты всё равно не ответишь.

Молчание подтвердило.

– Тогда слушай, – продолжил Мар. – Мы можем поработать вместе. Недолго. Мне нужно то, что ты знаешь. Тебе – то, что знаю я. Потом каждый пойдёт своей дорогой.

Паук усмехнулся – впервые за всё время.

– Ты всегда был плохим лжецом, Призрак.

– Я не лгу, – пожал плечами Мар. – Я предлагаю.

– Ты предлагаешь использовать меня, – уточнил Паук. – А потом избавиться.

Мар не стал отрицать. Было бы глупо лгать в этом.

– Ты хотел сделать со мной то же самое. С Белым. Я просто быстрее понял правила игры.

Паук смотрел внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользнул по Мару иначе – задержался, оценивая не позу, а тело, гибкость, то, как распределён вес.

– Ты изменился, – сказал он медленно. – Или… изменилась? Девушка под маской юнца, кто ты этому дому?

Паук знал. И знал слишком много. Но только что именно?Это была не случайная фраза. Это был крючок.

– Решай, – ответил Мар. – Или мы говорим дальше. Или ты нападаешь.

Паук вздохнул.

– Жаль, – сказал он. – Ты мог бы быть полезным. По-настоящему.

И шагнул вперёд.

Мар двинулся одновременно.

Первый удар Паук нанёс быстро, почти без замаха – нож шёл снизу, рассчитывая на мгновенный конец. Мар ушёл в сторону слишком плавно для мужчины и слишком естественно для тела, которое привыкло изворачиваться, а не ломиться.

Сталь прошла мимо.

Второй удар был уже с разворота – Паук учился у Белого, и это чувствовалось: давление, ритм, желание загнать в угол. Мар отступал, но не паниковал. Он знал: в прямом столкновении он слабее. Значит, придется хитрить и уворачиваться.

Он нырнул под руку, ударил рукоятью в локоть, услышал глухой хруст – но Паук даже не вскрикнул. Лишь сменил руку.

Боль пришла резко.

Нога подвела – не сразу, а с запозданием. Лезвие вошло глубоко, скользяще, рассчитанно. Не смертельно. Пока.

Мар зашипел сквозь зубы и рухнул на колено, но тут же сделал это частью движения – он перекатился, уходя от следующего удара, и в этом перекате было то, чему Белый никогда не учил: гибкость, текучесть, способность уйти туда, где тебя не ждут.

Паук опоздал лишь на долю секунды.

Этого хватило.

Мар выхватил склянку и плеснул содержимое прямо в лицо.

Сок ликорисов ударил резко, почти без запаха. Паук закричал не сразу – сначала пошатнулся, уронил нож, схватился за лицо, будто пытался содрать с себя кожу.

– Тварь… – прохрипел он.

– Я предупреждал, – сказал Мар и поднялся, хромая.

Он подошёл близко. Слишком близко.

Паук всё ещё пытался дышать, всё ещё сопротивлялся, но яд уже делал своё – жег все, на что попали вязкие капли.

Мар смотрел на него несколько секунд. Без злобы. Без триумфа.

– Жаль, – сказал он тихо. – Ты мог бы быть полезным.

И ударил. Точно. Коротко. В сердце. Тело осело почти сразу.

Мар стоял, тяжело дыша, пока кровь не перестала шуметь в ушах. Потом опустился рядом и начал обыск – быстро, привычно, без сантиментов.

Письма он нашёл во внутреннем кармане плаща.

Плотно сложенные. Защищённые от влаги.

Он читал уже сидя, прислонившись к камню, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, но не мешает.

Имена не назывались.

Только намёки. Формулировки. Домá. Связи. Деньги. Страх.

И в одном из писем – аккуратный, сдержанный почерк:

«Я писал не только тебе, брат. Я писал им. Всем, кто должен был услышать. Но ответа не было. Ни от одного дома. Либо письма не дошли. Либо…»

Мар закрыл глаза. Брат. Паук был братом этого новобранца.

Он сложил письма, спрятал их и поднялся – медленно, осторожно.

Дом молчал.

Арка 3. Цветы и пепел. Глава 12. Не серьезно

Он ушёл от Лиренталя не оглядываясь и всё равно чувствовал спиной холод земли.

Дом остался позади – чёрный остов, который не просил прощения и не давал его. Руины не преследовали. Они просто были. Как факт.

Мар шёл сначала быстро, будто мог оставить всё это на холме, в траве, в запахе старой гари. Лошадь шагала рядом, послушно, тёплым боком под руку, и он ловил себя на том, что значит для него это тепло – слишком многое для того, кто привык жить среди холода. Неужели он начинает привязываться?

«Глупо. – прошлась по затылку собственная мысль. – Но лошадка неплохая».

Письма в сумке били по бедру глухо, ритмично. И, словно бы тоскливо подвывая: что-то, о чем кто-то когда-то не сумел докричаться. Невысказанное.

«С чего вдруг такие мысли? – удивился Мар собственным ассоциациям. – Не до поэзии сейчас, сосредоточься!»

Он заставил себя не думать об этом. Конкретно в данный момент было важнее другое. Нога.

Лезвие Паука вошло чисто, скользяще, как будто разрезал не кожу, а ткань. В моменте боль была короткой вспышкой – такой, которую можно презирать. Он и презрел. В драке боль – это просто факт, на который нельзя обращать внимание. Так еще Белый учил. Если тебе больно – плевать. Вот выполнишь миссию, закончишь задание – тогда и позаботишься о себе.

Бой был закончен. И тело начало настойчиво напоминать о ране. Шаг, второй – и в голени вспухало тяжёлое, тянущее. Мар хмыкнул тихо, раздражённо. Это бесило.

– Не серьёзно, – сказал он вслух и сам же услышал, как фраза звучит слишком убедительно. Прямо как хорошая ложь. – Просто царапина.

Мария в нём молчала и от этого было только неприятнее. Когда Мария молчит, значит, смотрит. Значит, ждёт, когда он сам дойдёт до очевидного и не сможет от этого отвертеться. Иногда его собственная детская часть была умнее взрослого и опытного Призрака.

Он остановился ближе к полудню – не столько потому что хотел, а скорее потому что тело начало сопротивляться. Место выбрал привычное: подлесок, где деревья не слишком густые, чтобы прятаться, и не слишком редкие, чтобы быть видимым. Земля здесь была сухая, мох мягкий, и это раздражало: мягкость была слишком беспечной для него, привыкшего к грязи, камням и неудобствам.

Лошадь Мар привязал так, чтобы та могла пастись и чтобы её не было видно с дороги. Дороги тут почти и не было, но Мар давно не верил в слово «почти».

Он присел, снял сапог. Кожа под штаниной была липкой. Рана успела подсохнуть, но кровь всё равно медленно сочилась.

«Не голубая». – криво усмехнулся Мар. – «Совсем в этой туше аристократичности не осталось».

Мысли были странными. О собственном происхождении он не задумывался уже даже когда это касалось мести. Отчего-то Мар давно прекратил считать себя кем-то благородных кровей. Семья – была. Месть – будет. Прошлое – всплывало не вовремя и больно, словно босиком по крошенному стеклу. Мелкие осколки впиваются глубоко, да вытащить их почти невозможно. И они ноют-ноют-ноют…

Мар тряхнул головой и осторожно закатал ткань выше.

Порез был аккуратный, косой, не широкий. Края уже припухли. Синюшность вокруг казалась слишком тёмной – как у удара, который должен быть сильнее. Он провёл пальцем рядом с раной – не по ней. Тепло.

Слишком тепло.

– Ну и что, – пробормотал он. – Подумаешь. И не такое было.

И снова эта интонация. Как будто он убеждал не себя, а кого-то рядом. Но Мария в голове всё ещё молчала.

Он достал флягу с водой, маленький мешочек с травами и бинт – остатки того, что обычно хватает на любой обычный случай. Любой обычный случай… смешно. У Призрака не бывает обычных случаев, бывают только те, что пока не стали смертельными.

Воду вылил на рану. Она щипнула – и это было хорошо. Щиплет – значит, живое, еще не загноилось. Значит, всё в порядке. Но щипнуло слишком резко.

Мар сцепил зубы, вдохнул коротко и ровно. Не моргнул. Не позволил себе ни звука. Он ненавидел, когда тело требовало внимания, как ребёнок.

– Тихо, – сказал он и не понял, кому.

Трава, которую он растёр в пальцах, пахла горько и сухо. Он не был лекарем, но учился достаточно, чтобы не убиться от собственного ремесла. Белый не любил слабых. Белый не терпел тех, кто умирает от мелочи. Мар считал, что научился не умирать.

Он приложил размятую траву к ране, дождался, пока мерзкий зуд сменится тупым теплом, и аккуратно обмотал бинтом. Потом ещё раз – плотнее. Ещё – так, чтобы ткань держала, но не пережимала кровоток, иначе от онемевшей ноги толку будет еще меньше, чем от больной.

Руки сделали всё спокойно. Автоматически. Даже красиво.

Когда он натянул штанину обратно, тело вдруг дёрнуло – то ли от боли, то ли от раздражения. Мар выругался сквозь зубы, пытаясь удержать реальность на месте. И поднялся, не обращая внимание на чуть поплывшее пространство. Нога подогнулась на мгновение, как будто проверяла его на честность. Он сжал челюсть, выпрямился и сделал шаг. Второй. Третий.

«Хромота почти не заметна» – сказал он себе. Почти.

Лошадь фыркнула, как будто знала лучше и смеялась над глупым человечком. Он сел в седло осторожно – слишком осторожно для того, кто всегда садится одним движением. Слишком медленно. И это было унизительно. Мар почти забыл, как унизительно быть слабым.

Трогаться дальше было неприятно. Каждый толчок седла отдавал в голень тупым ударом, и Мар ловил себя на том, что начинает считать: раз, два, три – не для спокойствия, а чтобы не дать боли занять место в голове. Он никогда не позволял боли быть главной. Если позволишь – она станет хозяином. А у него уже был хозяин. Был. И он не собирался заводить нового, от того-то еле избавился. На миг захотелось взять кинжал и отрезать себе ногу. Всего на миг, и наглая безумная мысль была отметена в сторону.