Ferronum

– Прогуляться одной захотелось, – объяснилась девчонка.

– И прям до меня?

– До Нидж, вообще-то.

– Не ври. Твоих рук дело, что меня отпустили.

– А если и так, то что? – спросила она, обхватив его руку. – Если хочешь – возвращайся.

По привычке, Марк попытался вздохнуть, но система даже желания такого не распознавала. Тогда, зашагав вровень с Лизой, он даже обрадовался. Ничего в жизни неспроста, подумал он. Неспроста он стал холериком ровно в те дни, когда нагрянула его реконструкция. Ведь холерик обо всех своих чувствах скажет вслух, их легко будет понять, в отличии от чувств флегматика, который мог ориентироваться лишь на гул в своей груди.

15

Лиза коротенькими ручонками пыталась, кажется, обвить весь ствол бежевого дерева. А обхватить его не каждый здоровяк сможет, потому что дерево совсем необычное. Внутри сквера его называли Грушевое дерево, и не потому что на нём груши растут (хотя продают их здесь на каждом шагу), а попросту ствол его – совсем как плод груши. Имея пузатое начало, дерево было совершенно иссохшим к концу, оттого и ростков на себе совсем не имело. Популярным дерево было лишь у туристов, местным смотреть на него нечего, да и Лиза о нём никогда особо не вспоминала. А сейчас чего-то вздумалось ей обнимать его, как родного человека, ещё и прощения просить. Она втиралась щекой в морщинистую кору и в неё же выплакала уже литр слёз.

Рядом стоял Марк, перекладывал голову то на одно плечо, то на другое, и пытался понять, что нашла она в этом древнем мутированном баобабе, который почему-то приняли за культурный феномен. «Другие дети давно очередь в Тауэр отстаивают, чтобы на новую «ГромиLLу» в 4D попасть, а эта деревья обнимает...», – подумал он и как будто бы вздохнул. Точнее, попытался, но тогда вдруг понял, что привычного множества отверстий в горле уже нет.

– Честно говоря, я расчитывала, что ты перезвонишь мне, – сказала Лиза. – Такое случилось в моей жизни, а обсудить не с кем. Подумала, ты меня и поймёшь. Ты, хоть не человек, а говорить умеешь... И видел всё своими глазами.

– Знаешь, как меня раздражает, когда ты напоминаешь мне об этом.

– О чём?

– О том, что я не человек.

– Ха! Смешной какой. Потом спасибо мне скажешь! Так-то! Раздражительность людям очень присуща, знаешь ли. И я никогда не сомневалась, что ты способен стать человеком если не телом, то хотя бы душой. Но и меня пойми. Что мне оставалось думать? Я – ребёнок, понимаешь? Непростой, но ребёнок. И убила человека. Ненароком, но убила. Человека. Знаешь, если бы умер ты, я бы и глазом не повела. Но умер человек. А ты сразу за протокольчики свои дурацкие... Понимаешь ведь, или совсем в твоей банке человеческого нет? Даже самый жалкий убийца, кого чужое горе удовлетворяет – и тот мучается по ночам. А ты... Ты – нет.

Марк призадумался и поймал себя на том, что даже не понял сначала, что за нюни здесь устроила Лиза. Как дёрнулся от своего личного триггера, так и не думал больше ни о чём и не слышал больше ничего, кроме как того, что он – не человек. Какая глупость это, всё-таки, стараться быть человеком, когда им не являешься ни с каких сторон, – говорил бесформенный голос, а он и сам не понимал, его это мысли или того, кто засел в его голове, – Что за напыщенный романтизм?! Ну, не может стиральная машинка стать трусами, не может! Хоть эти трусы тысячу раз в её барабане вращаются, и каждый их шов она знает наизусть, не может!

– Что, так жалко тебе его?

– А сам как думаешь? – не оторвавшись от дерева, Лиза вздёрнула головой и чуть не свалила повязку с глаз; лицо её вмиг окрасилось испугом, иссохшие губёхи, размокающие только полосками слёз, отлипли, и тоненькие, общипанные бровки вылезли за пределы повязки. – Ещё раз тебе говорю, он человеком был, понимаешь?

Моментами Лиза задирала голову кверху и смотрела на дерево через тонкий просвет между повязкой и своим лицом. Она стала отходить от ствола медленными шажочками, будто заново училась это делать. Когда запнулась, её подловили холодные металлические руки.

– Отойди! – закричала она и, оторвавшись от рук, выпрямилась, но не позволяла себе обернуться назад. – Отойди и не вздумай подходить ближе!

За спиной – тишина. Лиза вздохнула глубоко, как только могла, и трясущимися пальцами потянула повязку вниз, оставив её висеть на шее. Лиза опустила голову, коснувшись подбородком кадыка, и чуть вновь не начинала плакать, боясь поднять веки. И так она хныкала, пока Марк не нарушил её обещание и подошёл.

– Ты ведь ребёнок, сама говорила, – сказал он, положил руки на её хрупкие девчачьи плечи и отвернул голову куда-то в другую степь, – а не монстр какой-нибудь.

И, сказав это, он сам начал себя сгрызать. Зачем я, мол, сказал эту чушь. Да и невозможно вот так, вброшенной безо всякого интереса, сказанной откровенно «на отвали» фразочкой убедить потерянного подростка, ещё и девчонку. Лизу не кто-то там в монстры записал, а она сама, и теперь век не вычеркнет себя из этого списка. Ведь нет хуже ложных убеждений для девочки-подростка, чем её собственные. Глаза Лиза всё-таки открыла, но только делала это очень медленно, сначала сильно щурясь, и взглянула на дерево полностью, лишь убедившись в отсутствии людей вокруг. Но тогда по коре дерева, от самого корня, на десяток сантиметров скользнула кривая полоска гнильцы. Лиза охнула, всхлипнув носом, снова отвернулась и скоро упала на колени. Её сильно встряхнуло, и зрачки забегали под веками.

– Я хочу домой... – выплакала она и повернулась к Марку.

***

Каждый раз, как Лиза сползала со спины Марка, пока спала, похрапывая не по-детски, он вздёргивал плечами. Лифт от его движений покачивался. Кроме того, Марк ещё тяжёлой ногой постукивал по полу лифта в ожидании и про себя возмущался, как он так медленно тащится. Есть такая фишка у старых домов: сам лифт остановится на этаже, но выпустить не соизволит, пока дверь не соизволит открыться. Но Лиза жила в настоящем небоскрёбе, концов какого не видно, и к лифту её дома Марк почему-то относился особенно предвзято. То есть, он не хвалил его за плавность движения, а ругал за то, что он, видите ли, смеет трястись, когда он едва не подскакивает, чтобы натянуть на спину спящую девчонку. Когда Марк вышел на платформу этажа, он вывернул обе руки и с двух сторон обшарпал карманы Лизы в поисках ключ-карты. Он шёпотом попросил её не надумать ничего лишнего, когда ненароком касался её бёдер, но та ответила сопением и в мгновенье лопнувшим слюнявым пузырём, натянутым на раскрытые губы. Марк провозился какое-то время, пока не вошёл в квартиру с облегчением. Лиза аккуратно сползала с холодной спины на столешницу деревянной обувницы, пока он страховал, придерживая за бока. Когда девчонка сползла, он снял с неё кроссовки, пропахшие скошенной травой, и бросил в самый верхний отсек.

Свет включился, когда система услышала голос хозяйки после того, как она храпнула в очередной раз, и Марк по-настоящему ужаснулся. Ведь чего он точно не ожидал увидеть в квартире, которой целиком и полностью владеет подросток, так это идеальной чистоты. И всё-таки, ужасно нечастная девочка. Сколько навалилось на неё в таком юном возрасте, в каком, может, и приемлемо мечтать о своей жилплощади, но никак не заботиться о снятии показаний счётчиков. Он пробежался глазами по длинному коридору, где на стенах были вывешены горшки с цветами. Что уж, эта семейка любит длинные коридоры и терпеть не может голые стены. С потолка глазеют выстроенные в ряд круглые лампочки. Глазеют лишь некоторые, а большая их часть слепа или на грани. И эта деталь ещё раз напомнила, что квартира свалена на маленькую девочку, неспособную или попросту боящуюся самостоятельно поменять угасшую лампочку. Что до личной комнаты Лизы, куда коридор и вёл, она от общего мира квартиры отличалась и была полностью лишена самой возможности возникновения тех взрослых невзгод, с которыми она не хочет разбираться. Натяжной потолок оказался чистым полотном без единого выреза под лампочку, и весь свет в комнате исходит от трёх простейших источников, с которыми ребёнку разобраться как раз под силу: ночника, длинной напольной лампы и кучке ароматических свечек в круглых стеклянных баночках, подвешенных на тоненьких канатиках.

– Не боишься поджигать такую ненадёжную штуку? – почуяв где-то позади присутствие полусонной Лизы, спросил Марк.

Лампа щёлкнула. Комнату наполовину залило приглушённым светом, другую половину оставив во мраке. Стало видно и ясно, что лампочки свой след на стенах уже оставили, и эти чёрные круги – не их тени, а сажа.

– Нет уж, мне и так страха достаточно, – сказала Лиза и плюхнулась на пуф лицом, всем телом оставшись на голом полу; и хоть она могла разговаривать так, повернулась лицом к Марку ради приличия, но говорить с глазу на глаз даже из большой вежливости не станет, так что, впрочем, ничего и не поменялось, и её недовольная физиономия прямо перед глазами Марка – чистая формальность, пусть и очень культурная. – В зеркало-то посмотреть страшно, небось умру. Каких-то свечек я бояться не-хо-чу! Ты скажи, вообще, а я красивая?

– Ты что, ни разу себя не видела?

– Стараюсь лишний раз этого не делать. Даже не из страха смерти, а потому что, в целом, внешность свою не люблю. И жалеть меня не надо! Ты этого совершенно не умеешь. Какая, вообще, девушка любит свою внешность, скажи мне? После того, как мужчины придумали эти узенькие, – её указательный палец практически прилип к большому, но оставил крохотную щёлочку, – стандарты красоты, в которые не втиснуться, ну, никаким образом.

Лиза ещё долго рассуждала на тему бесчеловечности патриархата и его последствий для женщин, рассуждала, почему ужасно, что мужчины правят миром, но ни разу не добавила ничего хорошего в адрес женщин, порой обвиняя и их в том, что сами позволяют мужчинам так с собой обращаться. С тем же успехом она могла винить зебру за то, что не смогла убежать от гепарда, но мелюзга эта говорила так убедительно, а Марку было так наплевать – что противоречий не нашлось. Лиза была как ослепший солдат, не пойми в кого стреляющий и не разобравшийся вообще, на чьей он стороне. Этот солдат то захватчик, то освободитель, опьянённый то любовью к родине, то трусостью. Но рассуждала она, и в правду, лихо, что Марку самому стало казаться, что это он – тот самый мужчина, виноватый в проблемах патриархата. Но, в общем, закончила она тем же вопросом:

– Так я красивая?

– Откуда ж я знаю, – качнул плечами Марк, даже слегка взъевшись. – В целом, миловидная, но...

– Вот, все вы так. Милая, милая, но ничего конкретного не скажете...

– Слушай, а может, ты тоже позволяешь мужчинам так себя вести?

Лиза примолкла на секунду, но в то же мгновенье завелась:

– С чего это вдруг?!

– А с того! Красивая я, некрасивая... Какая разница? Ещё, оказывается, это «все вы так»! Зачем, скажи мне, вообще у нескольких парней такое спрашивать? Они, думаешь, после такого тебя в личности запишут? Я тебя умоляю! Наивная глупая девочка, – конечно, конкретно это он сказал в шутку и смеха ради, только сказал таким голосом, что даже самый крепкий мужчина в кожаной куртке и очках-авиаторах зарыдает. – Они после таких вопросов и начинают считать, что стоит тебе наплести, что ты хочешь услышать, и ты уже под него стелишься. А разве это не так? Разве ты бы не повелась на добренького парнишку, который на твой вопрос ответит...

Марк прервался, увидев, на яркой сиреневой повязке Лизы появились два мокрых пятна, а из-под струйкой, друг за дружкой вытекают капельки. А ещё он одумался, мысленно ударил себя по голове и вспомнил, что говорит это всё четырнадцатилетней девчонке, пускай, слишком взрослой для своего возраста, только менее наивной её это не делает, сколько испытаний не подкидывай. Следы слёз, пролитых в сквере, ещё не выветрились и засохли на щеках и приняли вид лишь чуть бледнее, чем у пожухлой белой краски. Сейчас они размякли, потому что их смыли слезами. Сама она насупилась, да так, что от носа поползли две толстые морщины. Губы её истончились и расползлись по лицу кривящейся линией, которая очень старается быть прямой.

– Ну, чего ты... – сразу Марк сделался паинькой, и уши его опустились: так он открыл замену гудящему телу, не смог сдержать радости, и уши поднялись вновь. – Красивая, красивая...

– Да не надо уже мне! – Лиза шлёпнула его по руке и зашипела от боли.

– Я ведь не то имел ввиду, – попытался он оправдаться. – По тебе непросто понять же, красивая или нет. Глаза-то завязаны. Мало ли, у тебя... косоглазие, может. Я не говорю, что все люди с косоглазием некрасивы, но тебе бы оно пошло не на пользу.

– Есть люди, которым идёт косоглазие? – всхлипнув, спросила Лиза.

– Эд Ширан.

– Ты слушаешь такое старьё?

На такой вопрос Марку не оставалось ничего, кроме как в беспомощном смятении моргнуть оптическим сенсором, но почему-то только одна стекляшка сверкнула алым огоньком. Лиза, хоть и продолжала лить слёзы, всем видом показала, что подмигивает в ответ, ведь повязка погнулась надвое только со стороны одного глаза, ещё и с той стороны, в которую она демонстративно качнула головой.

– Люди, которые любят старьё, считаются умными.

– Или фриками, – добавила Лиза.

– А в чём разница?

– Ты относишься только ко вторым.

И кто ж эту малявку научил так язвить...

– Думаю, тебе пора, – сказала Лиза и загадочно посмотрела в окно, отворачиваясь не то чтобы от Марка, а от объяснения причины, которая, вроде как, была.

Напоследок он подошёл к этому самому окну и глянул, грубо одёрнув занавеску. И хоть жила Лиза за облаками, докуда не достают ни дроны, ни голограммы, увидеть хоть что-то по-прежнему затруднительно. Небо жаждал разглядеть любой его темперамент, но только не холерик, и его (холерика) всего-то злило то, что даже вдали от техники он не может добиться своего.

– За облаками небо не имеет смысла, – подсказывает Лиза. – Даже не пытайся.

Ещё какое-то время он стоял у окна и любовался настоящей пустотой, не разбавленной фальшивыми огнями.