Символическое мышление

Деньги сегодня выступают уже не как инструмент, как это и должно быть, для решения тех или иных задач. Для людей «системы», людей мира сего деньги – это божество, а его лимитированное количество – олицетворение благодати, дарованной этим божеством для личного пользования. Стяжание денег как эквивалент получения баллов в системе соревновательности: чем их больше, тем выше статус.

Ведь что такое по существу служение мамоне?

Существует разница в отношении к материальным благам. Если мы всё получаем от Бога, то считать это своим – право не имеем. И когда приходится расставаться с благами ради ближнего или, например, ради достижения результата в каком-либо деле, мы делаем это с радостью и благодарностью Господу, с надеждой на то, что Божья воля не оставит нас в нужде и обеспечит всем необходимым.

Иное дело – служители мамоны, получающие материальные блага от мамоны посредством определённых правил жизни и ритуалов: «рубль копейку бережёт», чрезмерной бережливости и прочих «хитростей». Идя на это, человек пренебрегает божественными установлениями о взаимопомощи и поддержке между людьми, отвергает малейшие мысли о том, что всё богатство, которое он имеет, по сути не его и принадлежит не ему.

Он сливается с материей, сам становясь при этом материей, чуждой духу и всему духовному, что есть в человеке и делает его Человеком. Отяжелевает и не способен возвыситься и воспарить. Служитель мамоны не умеет расстаться с деньгами, так как вся его надежда и упование именно в этом, и это, по сути, является составной частью его естества.

Против помышлений такого рода людей, озабоченных лишь своей личной выгодой и по зову этой интенции пришедших к нему, выступает Иоанн Креститель, именуя их подобием зверя – ехидны:

«Иоанн приходившему креститься от него народу говорил: порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму.

Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. И спрашивал его народ: что же нам делать? Он сказал им в ответ: у кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же» (Евангелие от Луки, 3: 7-11)

………………..

Ловушки дьявольски-иерархической системы и мамоны (власть и деньги) -два крыла, переносящие потенциально свободного человека в пустыню отчуждённости от Бога. Раб не мечтает о свободе, раб мечтает о своих рабах. Мечтает, оставаясь внутри порочной парадигмы, иметь в ней более высокий статус.

В случае вовлечённости в систему иерархического подчинения возможность самостоятельно мыслить и действовать, быть актором бытия, вытесняется ощущением беззаботности и дающей некоторое чувство лёгкости – безответственности.

Слепое служение мамоне заменяет человеку внутренние программы, такие как совесть, честь и достоинство (тщеславие и честолюбие на худой конец), жаждой выгоды. Мышление свободного человека тут недоступно: каждое событие и внутреннее духовное движение рассматривается с позиции выгоды и финансового положения.

«Если б вы только знали, как я устал! Одному Богу известно! И ещё называют себя интеллигентами. Эти писатели! Учёные! Они же не верят ни во что. У них же… орган этот, которым верят, атрофировался! За ненадобностью!.. Боже мой, что за люди… Ты же видела их, у них глаза пустые. Они ведь каждую минуту думают о том, чтобы не продешевить, чтобы продать себя подороже! Чтоб им все оплатили, каждое душевное движение! Они знают, что «не зря родились»! Что они «призваны»! Они ведь живут «только раз»! Разве такие могут во что-нибудь верить? И никто не верит. Не только эти двое. Никто! Кого же мне водить туда? О, Господи…» (х/ф «Сталкер», 1979, Андрей Тарковский)

Высшая точка самоактуализации зверя – это самость, концентрация на себе, провозглашение себя и постуляция доминирования. Тогда как по мере приближения к Богу святые чувствуют и ощущают себя на уровне перцепций, на уровне ощущений – никчёмнейшими из существ, недоразумением. Без привязки к кому-либо, к какой-либо соревновательности. Это знание даётся просто разом, и всё.

Подобно тому, как мы знаем и чувствуем основополагающие жизненные обстоятельства, такие как: «небо голубое, а вода мокрая», так и человек, приближающийся к Богу, видит и чувствует, «знает», самоощущает себя некоей субстанцией, на некоем понятийном уровне – сплошным недоразумением, не имеющим места нигде и никогда:

«Что мне во всей этой красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему до сих пор не хотел понять это!» («Идиот» Ф.М.Достоевский)

Если святоотеческая формула «от мысленного волка звероуловлен буду» предостерегает нас от самих зачатков греховных, так называемых «прилогов», то человеко-зверь всецело поглощён этим волком: он живёт и пребывает в этом состоянии, как будто оно было бы для него нормальным, его естественным состоянием.

К этой ли жалкой участи призван Человек промыслом Божьим, тогда как люди, достигающие максимального приближения к Богу на земле, способны одним лишь словом уст своих творить реальность: «двигать горы», воскрешать мертвецов и прочее?

«Разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские?» (1-е послание к коринфянам 6:3)

Тут мы видим диаметральную противоположность потенциального вектора человеческой самоактуализации: «И сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят» (Евангелие от Луки 16:26)

Христианин всегда и в любом положении соотносит свои действия с Истиной, с Волей Бога, со вселенским принципом справедливости.

Но человеко-зверь имеет во внимании только себя, своё «Я» – всегда и во всём, и во всех жизненных обстоятельствах. В обсуждениях, в спорах, в решении бытовых вопросов всегда «Я». Реализация в мире только плотских желаний на угоду этого самого «Я» – вот что заботит всецело звероподобную сущность.

"К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служи́те друг другу. Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя. Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом" (К гала́там, Глава 5)

Человеку, который не находится под властью и опекой Господа нашего Иисуса Христа, даже искренне желающему делать доброе, это даётся очень тяжело. И надолго, при всех личных усилиях его не хватает – князь века сего очень этого не любит и не допускает подобного к свершению. А кому бы понравилось, если бы его подчинённые смотрели в оппонирующую сторону противоположности?

«Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне.

Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего.

Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают»

(Евангелие от Иоа́нна, Глава 15)

Левиафан Бегемот

«Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол;

вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его;

поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены;

ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья;

это – верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой;

горы приносят ему пищу, и там все звери полевые играют;

он ложится под тенистыми деревьями, под кровом тростника и в болотах;

тенистые дерева покрывают его своею тенью; ивы при ручьях окружают его;

вот, он пьет из реки и не торопится; остается спокоен, хотя бы Иордан устремился ко рту его.

Возьмет ли кто его в глазах его и проколет ли ему нос багром?»

(Иов 40:10-19)

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь».

(Иов 40:20-27)

«Левиафан и Бегемот » – Уильям Блейк

Наша вселенная построена на «борьбе и единстве противоположностей»: север – юг, запад – восток, плюс и минус, мужское и женское. И как бы кощунственно-гностически это ни прозвучало, в ряду этой дихотомии умещается также противостояние условно-вселенского, человечески-ангелического «света» и «тьмы».

Дихотомия Инь-Янь заложена Творцом в основы мироздания. Однако существует Некто, пребывающий вне контекста всяческой дихотомии – Бог-Слово.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога. Все чрез Него на́чало быть, и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ева́нгелие от Иоа́нна, глава 1)

Бог-Слово трансцендентен нашему миру и этой вселенной: в Нём не существует этого противостояния. Хоть Он и есть начало всего, первооснова и смысл: «Все чрез Него на́чало быть, и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков», но Он пребывает вне контекста какого-либо противоборства противоположностей: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Представим себе луч Света, устремлённый в бесконечность, окружённый тьмою; здесь имеется в виду влияние Бога-Слова на Человека, ничем не замутнённое.

………..

На земле, от начала истории человечества, от Каина – земледельца, и Авеля – скотовода, соседствуют две цивилизационные модели: кочевые и осёдлые структуры общества.

Кочевые, скотоводческие племена характеризуются горизонтальной социальной иерархией, где каждый равен себе подобному, под предводительством лучшего из лучших. Для осёдлого, земледельческого типа социума характерна вертикальная, пирамидальная структура построения, подобная муравейнику. Крупные государственные образования зарождаются от некоего «брачного союза» этих двух структур. Тандем воинов-скотоводов, взимающих дань с крестьян-собирателей, в перспективе перерастает в Царство во главе со знатью, управляющей во благо себе массами крестьянской челяди.

В планетарных масштабах, более глобально, дихотомия проявляется в противостоянии цивилизаций Суши и Моря. Две противоположные по духу цивилизационные модели – торгово-захватническая и военно-авторитарная – конкурируют между собой за право доминировать на планете.

Так называемый «зверь морской» Левиафан имеет вязкую, текучую структуру, тогда как Бегемот – существо монолитное, прямолинейно-устойчивое (его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его).

И подобная характеристика формирует мировоззрения масс людей, представителей той или иной цивилизационной модели. Человек Запада – человек индивидуалист, космополит; тогда как человек Востока не мыслит себя в отрыве от коллектива и привязан к месту топографически (горы приносят ему пищу, и там все звери полевые играют; он ложится под тенистыми деревьями).

Модель существования скотовода и мореплавателя не предполагает привязки к тому или иному клочку земли. А для земледельца, как человека оседлого и не вооружённого, всегда возникает необходимость вольно-невольно подчиняться жёсткой структуре системы верховной власти.

Народы моря умеют договариваться; они мобильны, занимаются торговлей, восприимчивы ко всему новому, им свойственна демократия. Народы суши сидят на одном месте и сторожат его, и договариваться им не с кем: у них жёсткая иерархия, коррупция и авторитарная форма правления. Народы моря привыкли видеть перед собой представителей разных культур; они не боятся «чужих», умеют с ними договариваться и уживаться. Для народов суши же чужой – это редкое явление, и относятся к нему враждебно и с подозрением.

В восточной системе ценностей Личность и личностная свобода как таковая просто не существуют, тогда как для западного человека свобода личности – свята и неприкосновенна. В Азии сформирован доминант общественного над личным. Коллективизм не предполагает единичного мнения. Человеческая жизнь на Востоке – лишь винтик в огромном механизме, винтик который можно заменить в случае поломки, а при неповиновении подвергнуть аннигиляции.

Человек условного Востока, в силу ресентимента, не мыслит своего счастья без несчастья соседа и чужие успехи воспринимает как своё личное поражение. Эти люди как бы переплетены во едино: «…жилы же на бедрах его переплетены». В одиночку его не существует – он живёт в умах соседа, в его представлении и суждении о нём (институт личностного авторитета). Отсюда возникновение исконно русской национальной забавы – зависти: якобы мы с соседом в одной единой упряжке, от чего же ему что-то, а мне ничего? Внутривидовая конкуренция здесь самая сильная.

Не может быть никакой христианской любви и уважения друг к другу, если люди живут системой авторитетов, иерархии и правового неравенства. В подобных коллективах невозможно зарождение дружеских отношений, а это и на руку верховным главнокомандующим, так как всяческая общинность ударяет по непререкаемому авторитету единовластного Кесаря.

«Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий – «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство». Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог.

Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы – это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются.

Наглость – это в общем-то способ действия, то есть напор без моральных и законных на то оснований, нахальство – это та же наглость плюс отсутствие стыда, что же касается грубости, то это скорее – форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ, грубо можно даже в любви объясняться, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубо, грубо по форме – резко, крикливо и претенциозно.

Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все-таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то ему противопоставить.

Хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом – умноженные на безнаказанность. Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву. Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство – это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного – слабому», потому что хамство – это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство – это неравенство.

Десять лет я живу в Америке, причем не просто в Америке, а в безумном, дивном, ужасающем Нью-Йорке, и все поражаюсь отсутствию хамства. Все, что угодно, может произойти здесь с вами, а хамства все-таки нет. Не скажу, что я соскучился по нему, но все же задумываюсь – почему это так: грубые люди при всем американском национальном, я бы сказал, добродушии попадаются, наглые и нахальные – тоже, особенно, извините, в русских районах, но хамства, вот такого настоящего, самоупоенного, заведомо безнаказанного, – в Нью-Йорке практически нет. Здесь вас могут ограбить, но дверью перед вашей физиономией не хлопнут, а это немаловажно» (Сергей Довлатов)

С той и другой стороны неизбежны перекосы, переходящие в гипертрофированные, чудовищно-карикатурные явления. Неуправляемая свобода в прогрессии непременно переводит человека от состояния freedom (свободы для…) к состоянию liberty (свободы от…). Либералы – люди свободных профессий. Свобода, открывающая человеку возможности для творчества и созидания, переходит в форму свободы от каких-либо моральных ограничений в принципе. Прогрессия свободы на Западе приводит как к половой распущенности, так и к нигилизму; и ко всецелому отрицанию основ в культурном, моральном и нравственном отношениях.

Вместе с этим самодисциплина и подчинение вышестоящему авторитету безудержно приводят к тотальной диктатуре – к образованию концентрационных трудовых лагерей на благо нации, величия народа и прочего. Вспомним, например, величайшие архитектурные культовые строения древности – пирамидально устроенные усыпальницы фараонов. Колоссальные усилия масс народа, уверенного в божественной природе своего правителя, направляются на строительство архитектурного объекта, хоть как-то, хоть на инстинктивном уровне (косвенно) приближающего их к бессмертию. В образ фигуры Царя, их законного ходатая в мире горнем, они вкладывают всё своё устремление к вечности. Не жалея себя и своих усилий, человек в надежде прикоснуться ко вкусу вечности готов самоотверженно идти на подвиг.

……….

Предназначение России в этом мире – воевать. Воевать же лучше всего получается у человека отчаявшегося, не смеющего уже и помыслить о том, что что-либо в его жизни может быть по-другому, более благополучно. И коллективный строй общества для войны является самым подходящим.

И соответственно, так называемый «культурный код» откладывается и на внешнем облике своих представителей. Улыбка на лице человека в западном обществе – это не что иное, как инструмент вербальных манипуляций, направленный на развитие и укрепление социальных связей. В России же улыбка, словно звериный оскал, – это вызов окружающим. Зачастую угрюмое и затравленное выражение на лицах туристов, выходцев с постсоветских широт, моментально считывается человеком Запада и идентифицирует его как носителя культуры диктатуры и коллективизма.

«Основная трагедия русской политической и общественной жизни заключается в колоссальном неуважении человека к человеку; если угодно – в презрении. Это обосновано до известной степени теми десятилетиями, если не столетиями, всеобщего унижения, когда на другого человека смотришь как на вполне заменимую и случайную вещь. То есть он может быть тебе дорог, но в конце концов у тебя внутри глубоко запрятанное ощущение: «да кто он такой?». Одним из проявлений этого неуважения друг к другу являются эти самые шуточки и ирония, предметом которой является общественное устройство. Самое чудовищное последствие тоталитарной системы, которая у нас была, является полный цинизм или, если угодно, нигилизм общественного сознания. Разумеется это и удовлетворительная вещь, приятно пошутить, поскалить зубы. Но всё это мне очень сильно не нравится. Набоков однажды сказал, когда кто-то приехал из России и рассказывал ему русский анекдот, он смеялся: «Замечательный анекдот, замечательные шутки, но все это мне напоминает шутки дворовых или рабов, которые издеваются над хозяином в то время, как сами заняты тем, что не чистят его стойло».