Через тени к тебе

Женщин было… не много и не мало. Столько, сколько бывает у мужчины, который живет в мире, где завтра может не наступить. Случайные связи в уцелевших барах на окраинах, где свет тусклый, а алкоголь жгучий и грязный. Коллеги по Гильдии, такие же выгоревшие, как и я, для которых близость была попыткой на секунду убедить себя, что мы еще живы, что нервы под кожей еще чувствуют что-то, кроме леденящего страха. Были и другие. Те, что смотрели на мою нашивку «ловца» с тем самым блеском в глазах со смесью ужаса и вожделения. Их тянуло к опасности, к ореолу мнимой романтики нашей грязной работы. Они хотели прикоснуться к краю пропасти через меня. Но я не был краем пропасти. Я был просто дворником, который слишком долго мел ее кромку.

И все они – все без исключения – были пустышками. Красивыми, иногда умными, иногда страстными оболочками. Мы сходились, как два облака пара в холодном воздухе, на миг образуя нечто целое, а потом бесследно рассеиваясь. Не оставалось ничего. Ни тоски, ни желания вернуть. Только легкий, горьковатый осадок пресыщения и понимание, что это было просто тело, просто биохимия, просто еще одна попытка заглушить внутренний гул. Они искали во мне острых ощущений или утешения. Я искал в них забвения. Никто никогда не находил.

Самое поганое, что я сам стал этой пустышкой. Я смотрюсь в зеркало в умывальнике (оно потрескавшееся, с пятнами) и вижу не лицо, а маску. Лицо мужчины лет сорока, может, больше – считать уже перестал. Кожа обветренная, жесткая, как старый ремень. Глаза серые, цвет мышиной шерсти, в них нет ни интереса, ни злобы, лишь усталая концентрация, как у хищника, который уже сыт, но вынужден охотиться. Шрамы не те, что «украшают», а небрежные, грубые следы от когтей того, что не имеет когтей, от ожогов, что оставляет холод, а не пламя. Я говорю и слышу свой собственный голос… этот плоский, вымотанный металлический звук, который даже мне самому противен. Во мне выгорело всё, что могло гореть. Остался только пепел инстинктов: ешь, спи, выживай, выполняй задачу.

Именно поэтому я охочусь. Не ради денег. Пайка Гильдии более чем скромная. Не ради долга перед человечеством – какое уж тут человечество, жалкие шестьдесят миллионов крыс, засевших в руинах. И уж точно не из какого-то запоздалого героизма.

Я охочусь, потому что охота – это единственное, что нагружает эту пустоту. Единственный процесс, который требует полного, абсолютного присутствия. Когда ты идешь по темному коридору, чувствуя кожей, как сгущается воздух, когда палец лежит на спуске, а в груди стучит не сердце, а какой-то древний, животный метроном, – в эти моменты я не одинок. Я полон. Полон адреналина, полон расчета, полон животного, чистого страха и ярости. Мозг, обычно затянутый туманом апатии, прочищается до кристальной, ледяной остроты. Каждый нерв – натянутая струна. Каждый звук – громоподобен. В эти моменты я существую. Я – функция. Я – действие. Я – реакция на угрозу.

А потом все кончается. Выстрел. Визг приборов. Тишина, возвращающаяся после схватки, уже обычная, не давящая. И ты возвращаешься в свой «Скайкрузер», едешь по темным улицам, и пустота начинает заползать обратно. Сначала по краям. Потом она заливает все, как та черная субстанция залила тот коридор. И ты снова один. Ты сидишь в этой каморке и слушаешь, как гудит вентиляция, и понимаешь, что единственное, что ты можешь сделать, чтобы не сойти с ума от этой тишины внутри, – это снова пойти на вызов. Снова подставить себя под этот ледяной взгляд из иного мира. Потому что боль, страх, риск – это всё лучше, чем ничего. Лучше, чем это абсолютное, всепоглощающее «ничто», которое я ношу в себе.

И я смотрю на свои руки. Они не дрожат сейчас. Они тверды и покрыты старыми шрамами. Эти руки держали оружие, тащили тела, в том числе и сегодня тело этого мальчишки, Беляка. Они могли бы держать что-то еще. Кого-то еще. Но для этого нужно было бы открыть эту пустоту, впустить кого-то внутрь. А внутри – холод и тишина, как в космосе. Кому это надо? Кто захочет жить с дырой в реальности внутри чужой груди?

Так и живем. Я и, думаю, многие из нас, старых «ловцов». Мы не герои. Мы не воины со светом. Мы наркоманы. Мы подсели на собственный адреналин и на острый, пронзительный момент, когда перед лицом непостижимого ужаса ты на секунду чувствуешь себя по-настоящему, до мурашек, живым. А всё остальное – еда, сон, разговоры, даже эти редкие пустые связи – это просто антракт. Просто ожидание следующей дозы.

Я потянулся к фляге, что стояла на полке. Не кэповской, а своей. Дешевый, технический спирт, разбавленный водой. Сделал длинный, обжигающий глоток. Огонь ударил в желудок, на миг отогревая лед внутри. Это тоже часть ритуала. Часть затыкания дыр.

Завтра, думаю, будет новый вызов. Новые координаты в наушнике. Новая темная дыра в каком-нибудь забытом богом и людьми подъезде. И я пойду. Потому что мне некуда больше идти. Потому что там, в этой темноте, я хоть ненадолго перестаю чувствовать самую страшную пустоту. Ту, что скрывается не в разрывах реальности, а где-то здесь, за ребрами, в месте, где у других людей, наверное, когда-то билось что-то теплое и живое, что они называли душой. У меня там тихо. Тише, чем в самом мертвом городе. И только охота на призраков, этих немых свидетелей конца света, на секунду заглушает этот вечный всепоглощающий звон одиночества.

Я сидел в своей каморке, и пустота внутри гудела, как трансформаторная будка. Сквозь этот гул я почти не услышал тихий, но настойчивый стук в дверь. Не санитары, не дежурный. Стук был знакомый, с особым ритмом, два коротких, пауза, один протяжный. Код, который знали только двое из выживших старожилов.

– Входи, Кэп, – пробурчал я, даже не поднимая головы.

Дверь скрипнула. В проеме, заливаемый тусклым светом коридора, стояла его широкая, чуть сгорбленная фигура. Он не переступил порог. Не в его правилах было входить без приглашения в чужую берлогу, даже если это конура.

– Выходи, сынок, – сказал Кэп тихо. Его голос был похож на скрип ржавых петель, но в нем не было тревоги. Была тяжелая, привычная необходимость. – Нужно пойти. К нему.

Мне не нужно было уточнять, к кому. «Он» в нашем лексиконе был только один. Тот, кто редко появлялся в оперативных отсеках, кто жил в своем кабинете на самом верхнем, защищенном уровне, за бронированными дверьми и сканерами сетчатки. Глава Гильдии в нашем секторе.

– Зачем? – спросил я, всё ещё уставившись в пол между своими сапогами.

– Не спрашивал. Сказал – «приведи». И сказал «сейчас».

Больше объяснений не требовалось. Я вздохнул, поднялся. Тело ныло, каждый мускул кричал об усталости, но это был привычный фон. Я натянул поверх мокрой от пота майки чистую, но такую же серую и потертую рубашку гильдейского образца, застегнул её не до конца. Броню и оружие оставил тут же. К нему с этим не ходили.

Мы молча шли по длинным, пустынным коридорам. Ночь была в самом разгаре, база спала, если слово «сон» вообще было применимо к этому месту. Лифт поднял нас на административный уровень. Здесь было чище, светлее, но от этого не менее безлико. Серая краска, серый линолеум, редкие таблички с номерами кабинетов. И в самом конце коридора – двойная стальная дверь без всяких табличек. Только глазок сканера.

Кэп кивнул мне, развернулся и пошел прочь, опираясь на трость. Его миссия была выполнена. Я остался один перед дверью. Сканер синим лучом провел по моему глазу, раздался мягкий щелчок, и створки беззвучно разошлись.

Кабинет был не похож на ожидаемую мрачную лачугу босса. Он был просторным, почти аскетичным. Большой окно-экран, имитирующее вид на ночной город (фейк, конечно, мы были глубоко под землей), показывало тихий, искусственный дождь над силуэтами небоскребов. В центре стоял массивный стол из настоящего темного дерева – невероятная роскошь в нашем мире. За ним – несколько мониторов, мерцающих тихим светом. И кресло, повернутое спиной ко мне.

– Заходи. Садись, – раздался голос из-за кресла. Голос низкий, спокойный, без радиофицированной металлической ноты, как у многих из нас. Голос человека, который слишком давно не выходил в поле и разучился бояться. Или научился скрывать это совершенно.

Я вошел, дверь закрылась за мной с тихим шипением. Селестин – вот как его звали. Но все звали его Шахтер. Не потому что он добывал уголь. А потому что в первые годы после Войны, когда только формировались первые бригады «утилизаторов», он спустился в один из самых глубоких, самых зараженных разломами шахтных комплексов старой эпохи. И пробыл там один три недели. Вышел седым, с тремором в руках, но с пакетом данных, который лег в основу всей нашей нынешней классификации и тактики. Он «выкопал» знание о враге из самой преисподней. Кличка прилипла. И, как мне всегда казалось, он ее любил больше, чем свое настоящее имя. Кресло повернулось. Шахтер. Мужчина лет шестидесяти, но выглядевший на все семьдесят. Его лицо было похоже на рельефную карту местности, где шли жестокие бои: глубокие морщины, шрам от виска до угла рта, придававший лицу выражение вечной, усталой усмешки. Волосы, коротко стриженные, были цвета стали и пепла. Но глаза… глаза были яркими, пронзительно-карими, и в них горел тот самый холодный, аналитический огонь, который не потух даже после всех лет в кабинете.

– Жив, – констатировал он, глядя на меня. Это был не вопрос.

– Пока что, – буркнул я в ответ, опускаясь в предложенное кресло напротив. Оно было удобным, слишком удобным. Меня это насторожило.

– Твой стажер. Беляк. – Шахтер сложил руки на столе. Его пальцы были длинными, тонкими, покрытыми старыми ожогами и пятнами – следами химических ожогов от первых кустарных образцов нашего оборудования. – Первый, кто выжил после прямого визуального контакта с объектом класса «Абсент».

Я поморщился.

– Какого класса? Никакого «Абсента» в протоколах нет.

– Именно, – тихо сказал Шахтер. Его глаза не отрывались от меня. – Его нет. Потому что мы только начинаем понимать, с чем столкнулись. То, что вы встретили на Фоллоу-стрит, было не «Миражом», не «Отголоском» и даже не «Фосфором». Хотя некоторое внешнее сходство, особенно на ранних стадиях проявления, имеется. Паттерны флуктуаций, которые зафиксировал твой падаван, на самом деле вписываются в пять других инцидентов за последние полгода. В других секторах. С другими группами.

Он легким движением пальца вывел на один из мониторов схемы, графики. Я узнавал знакомые пики спадов температуры, скачки в гамма-диапазоне, странные интерференционные картины. Все как у Беляка в его бесконечных талмудах.

– Везде были жертвы, – сказал я, глядя на графики. – Так? Во всех пяти случаях.

– Да, – подтвердил Шахтер. – Но не везде смерть была мгновенной. В двух случаях жертвы… застывали. Впадали в состояние кататонии, прежде чем системы организма отказывали. Как твой Беляк, только без возможности поддержки. Они умерли через несколько часов. Мы списывали это на индивидуальные особенности жертв, на силу контакта… Но теперь, с твоим стажером, выжившим, картина сложилась иначе.

Он выключил монитор и снова уставился на меня.

– Мы думали, что это просто еще один вид агрессивной аномалии. Более коварный, более «тихий». Но данные, собранные со всех мест инцидентов, и, главное, расшифровка аудиофрагментов с речевых регистраторов групп… они указывают на кое-что иное.

Он сделал паузу, давая мне понять вес того, что сейчас скажет.

– Они не пытались убить. Во всяком случае, не в первую очередь. Они пытались… коммуницировать.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом систем. Я смотрел на Шахтера, пытаясь найти в его лице следы безумия, усталости, чего угодно. Но видел только холодную, выверенную уверенность.

– Коммуницировать, – повторил я без эмоций. – Призраки. Дыры в реальности. Бессознательные сгустки иного. Они пытались поговорить.

– Не «они», – поправил Шахтер. – «Оно». Мы считаем, что это один и тот же… субъект. Сущность. Проявляющаяся в разных точках. И да. Пытаться поговорить. Аудиоанализ показал наличие структурированных звуковых колебаний в момент их появления. Не случайный шум. Паттерны. Ритмы. Частоты, лежащие далеко за пределами человеческого восприятия, вплоть до ультразвуковых и инфразвуковых диапазонов. Те самые «почти смертельные частоты», как ты метко выразился про себя.

Я почувствовал, как холодная мурашка пробежала по спине. Не страха перед призраком. А того ощущения, когда привычный, уродливый, но понятный мир начинает трещать по швам, открывая нечто еще более чудовищное.

– Голос, который сводит с ума и убивает, – прошептал я. – Отличный собеседник.

– Возможно, для нас – да, – кивнул Шахтер. – Но представь, что ты нечто, застрявшее в чужеродной реальности. Твоё естественное состояние, твой «язык», сама ткань твоего существа – это вибрация, это частота, это что-то, что для местных обитателей является чистым ядом. Ты пытаешься установить контакт, кричишь на своем языке… а твои крики разрывают их на молекулярном уровне. Ты даже не понимаешь, что причиняешь вред. Для тебя это просто… речь.