Артём Москвин – Загадочная история лагеря «Сокол»

Её глаза, которые только что были закрыты, широко распахнулись в ту долю секунды, когда его губы коснулись её. Но в них не было испуга или отторжения. Было лишь глубокое, почти замедленное удивление. Как будто что-то, давно ожидаемое в самой глубине этой безумной ночи, наконец свершилось самым естественным образом.

Она не отстранилась. Наоборот, её тело, лежавшее расслабленно, на мгновение замерло, а потом – ответило. Сначала это было пассивное принятие, мягкость под его поцелуем. Потом её губы сами начали двигаться в ответ – неуверенно, почти робко, но без колебаний. Её рука, лежавшая на мху, поднялась и легла ему на шею, пальцы запутались в его длинных волосах у затылка.

Поцелуй был не страстным и не агрессивным. Он был… тихим. Вопреки всему шуму и беготне этого вечера. Он был тёплым, чуть солоноватым от слёз, которые она выплакала раньше, и сладковатым от смеха. Длился он недолго, но для неё, судя по её дыханию, это была вечность.

Когда их губы разомкнулись, она не откинулась. Она осталась лежать близко и их носы почти касались друг друга. Глаза, огромные в полумраке, смотрели прямо на Артёма, в его бездонные глаза, пытаясь прочесть что-то в их бликах. Она дышала часто, губы были влажными и слегка приоткрыты.

«Вот… вот и первая остановка, – прошептала она хрипло, почти беззвучно. Её пальцы слегка дрожали у его затылка. – На станции «Просто звёзды». Без генералов. Без чемпионов». Пауза. Она облизнула губы. «И без… внуков. Пока что».

Она закусила нижнюю губу, и на её лице появилось выражение лёгкой растерянности, но уже не от страха, а от осознания, что момент был слишком правдивым, слишком настоящим, чтобы его можно было отнести к игре.

«Ты… ты как-то слишком хорошо это делаешь для лунатика с провалами в памяти, – сказала она, и в её голосе снова пробилась улыбка, но теперь смущённая, тёплая. – Может, врачи ошиблись? Может, ты не лечишься, а… практикуешься?»

Она не убрала руку с его шеи. И не отодвинулась. Она просто лежала, глядя на Артёма, позволяя этому новому, тихому электричеству вибрировать в воздухе между ними. Шум костра был далёким и не имеющим значения.

Улыбка медленно поползла по губам Артёма, такая четкая, искренняя, настоящая и его легкий смешок наполнил округу.

«Может, но это ведь дало свои плоды?»

Оля фыркнула, и тёплое дыхание шепотом пробежало по его коже. «Плоды? – она медленно провела большим пальцем по линии его челюсти, задумчиво, будто изучая рельеф. – Ну, смотря что считать плодами, Москвин».

Она немного приподнялась, опершись на локоть, их лица оказались прямо напротив друг друга. Растрёпанные каштановые волосы упали ей на лицо, создав тёплую, интимную завесу между ними и остальным миром. В её глазах играли отблески звёзд и что-то новое – спокойная, хитрая уверенность.

«Если плод – это то, что я уже не думаю ни о каком Андрее, и слезы высохли, и весь этот вечер вдруг стал… волшебным, несмотря на его идиотское начало, – она наклонилась чуть ближе, её губы почти касались его уха, – то да. Плод есть. Сочный».

Она откинулась назад, на локоть, снова оглядывая Артёма. Её взгляд был оценивающим, но теперь не как незнакомца, а как нечто уже почти своё, с чем предстоит разбираться. «А если плод – это что-то более… материальное…» – она намеренно сделала паузу, её глаза игриво блеснули, – «то тут, парень, тебе ещё пахать и пахать. И звезды показывать. И, возможно, сгоревшую дачу отстраивать. Чтобы было куда… ну, плоды собирать».

Она окончательно села, потянулась, и пионерская блуза задралась, обнажив на мгновение тонкую полоску кожи на животе. Потом встала, отряхнулась от мха и протянула тебе руку.

«А теперь идём. Я продрогла. И если мы сейчас не вернёмся в лагерь, пока все не разошлись по корпусам, про нас начнут ходить совсем уж эпические легенды. Про генералов и чемпионов – ладно. А я не готова к легендам про то, как мы всю ночь пропадали в лесу. Пока что».

Её тон был твёрдым, но в нём сквозила нежность. Она установила границу – не от страха, а от здравого смысла и какого-то нового, проснувшегося в ней чувства ответственности. Не только за себя, но и за эту странную, только что возникшую между ними историю.

«Вставай, лунатик. Твоя программа «тепло и ласка» на сегодня исчерпана. Дальше – режим выживания в условиях советского пионерлагеря. Спорим, наш комсорг Андрей уже волосы на себе рвет… и не на голове…?» – в её голосе снова зазвучал весёлый, почти злорадный вызов. Но теперь они были в одной команде. Против всех.

«Введи, у меня же память отшибло, ты забыла?»

Он игриво смотрел на Олю. Она закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в школьном спектакле, но улыбка не сходила с её губ.

«Ах да, конечно же! Как я могла забыть про нашего несчастного больного! – она схватила Артёма за руку и энергично потянула за собой. – Ну что ж, пациент, держись за меня крепче. А то заблудишься, уснёшь в медпункте вместо своего отряда, и нам обоим влетит».

Она повела его вверх по тропинке, уже не к костру, а по более натоптанной дорожке, ведущей к корпусам. Её шаг был уверенным, а рука – тёплой и цепкой.

«Итак, слушай внимательно, курс молодого бойца по выживанию в «Соколе». Ты – Артём Москвин. Ты загадочный новичок с провалами в памяти. Ты явился, покорил вселенную, а теперь скромно размещаешься в корпусе номер три, вторая палата налево от входа. Твоя вожатая – тётя Жанна, она же медсестра. Она добрая, но носит стетоскоп как оружие и чует ложь за километр. С ней – только правда про амнезию и никаких подробностей про генеральские дачи, понял?»

Артём: Ты следила за мной? Откуда такие познания?

Она оглянулась на него, её глаза блестели в свете пробивающейся сквозь деревья луны. «Я дежурная по корпусам, да, я знаю где есть свободное место. С… удлиненной кроватью»

В ее глазах на секунду заиграла искорка. «А я – Ольга Соколова. Я больше не плачу у реки. Я теперь девушка загадочного новичка с эпическими враньём и ещё более эпическими… перспективами. И если кто-то спросит – да, мы познакомились сегодня. Ты подошёл, сказал, что я красивая, и всё. Романтично и чисто. Никаких драм. Запомнил?»

Она выдавила из себя серьёзное выражение, но тут же рассмеялась. «Ладно, ладно, забудь. Просто будь собой. Только… чуть-чуть потише. Чтобы я успевала за тобой.»

Они вышли на опушку. Перед ними, за забором, стояли тёмные корпуса, лишь в нескольких окнах горел свет. Дежурный фонарь у ворот бросал жёлтое пятно на асфальт. Было поздно, «отбой» давно пробил.

«Вот и финишная прямая, – прошептала она, внезапно став серьёзной. – Меня ждут вопросы в палате. Тебя, возможно, тоже. Готов к дебюту?»

Она остановилась перед калиткой, всё ещё не отпуская руку Артёма, ищуще глядя на него. В её взгляде было всё: и остатки сегодняшнего безумия, и лёгкая тревога, и что-то новое, очень тёплое. Она ждала его кивка, его улыбки – знака, что вы всё ещё в одной лодке, прежде чем шагнуть обратно в мир правил и расписаний. Артём наклонился к ней и поцеловал ее в щеку.

«Спокойной ночи и… спасибо за первую остановку в лесу.»

В следующее мгновение, ее мир перевернулся снова. Щёки Оли вспыхнули под поцелуем, таким быстрым и неожиданным. Она на секунду застыла, словно пытаясь запечатать это ощущение – мимолётное, тёплое, пахнущее лесом и свободой.

«Я…я…я? – выдохнула она ему в след ему, но он уже уходил. – …тебе спасибо…»

Она стояла и смотрела, как его высокая, знакомая уже фигура растворяется в тени между корпусами. Потом медленно провела ладонью по щеке, где осталось прикосновение, и обернулась к тёмному лесу, откуда они только что вышли. Там, в глубине, ещё тлел, наверное, тот самый костёр. Но это было теперь в другой вселенной.

Территория пионерлагеря «Сокол», поздняя ночь. Полная тишина, нарушаемая лишь писком ночных насекомых да редким шорохом в листве. Окна корпусов тёмные, только в одном, у входа в корпус №3, горит тусклый ночник. Воздух прохладный, пахнет сырой землёй и скошенной травой.

Артём подошёл к указанному корпусу. Дверь с скрипом поддалась. Внутри пахнет воском, карболкой и сном. На табуретке у двери дремлет дежурный вожатый-старшеклассник, кивая носом над книгой. Он даже не шелохнулся.

Палата №2, корпус №3. Шесть железных кроватей, застеленных серыми одеялами. Пять из них заняты спящими фигурами. Шестая, у окна – его. На тумбочке аккуратно сложена пионерская форма. Всё как Оля сказала.

За окном, в свете одинокой лампы у входа, видна фигура Ольги. Она не спешит заходить в свой корпус. Стоит, обняв себя за плечи, смотрит на его окно. Видит ли она его в темноте? Неизвестно. Но через мгновение она решительно встряхивает головой, поворачивается и быстро исчезает в тени соседнего здания.

В палате кто-то храпит. Кто-то бормочет во сне. Мир лагеря живёт своей ночной, размеренной жизнью. Первый день в этой вселенной, начавшийся на берегу реки со слёз и закончившийся бегом по звёздам и поцелуем в щёку, завершён.

Завтра будет новый. С новыми правилами, новыми взглядами, вопросами от комсорга Андрея и, возможно, пристальным вниманием тёти Жанны со стетоскопом. Но это уже завтра.

Сейчас – только скрип кровати под весом мощного тела, прохладная подушка и густой, непроглядный сон пионерлагеря, в котором уже зреют семена сегодняшних событий.

Глава 2 – СТАНОВЛЕНИЕ

В женском корпусе №2, на второй койке у стены, Ольга Соколова лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок. Щека, где было прикосновение, всё ещё горит. В голове калейдоскоп: унизительный смех у костра, фигура Артёма на фоне звёзд, бег по лесу, тепло мха под спиной и внезапная, тихая серьёзность поцелуя. Она ворочается, натягивает одеяло на голову, пытается прогнать улыбку, но та не слушается. Она засыпает с мыслью: «Завтра. Интересно, что он выкинет завтра?»

В соседней палате корпуса №3, Андрей, комсорг, не спит. Сидит на кровати, курит у открытого окна, лицо искажено злым, недоуменным выражением. Он прокручивает в голове вечер: собственную удачную шутку, слёзы Ольги, её унижение… и потом этот взрыв, этого самоуверенного урода с его дикими заявлениями. И её лицо – не униженное, а сияющее дерзостью. Чувство власти, которое он так лелеял, ускользнуло. Он бросает окурок в темноту. «Москвин… Выяснить кто. Всё выяснить», – бормочет он себе под нос.

В медицинском пункте тётя Жанна, она же медсестра и вожатая третьего отряда, допивает ночной чай. Она уже слышала шёпот от дежурных: про какого-то высокого новенького, про сцену у костра, про то, что Ольга Соколова вернулась в корпус одна, но со странным блеском в глазах. Она вздыхает, ставит кружку в раковину. Завтра надо будет посмотреть на этого «Москвина». Официально – проверить по спискам. Неофициально – понять, не будет ли от него проблем.

По территории, мерно шагая, ходит ночной сторож, дед Матвей. Его фонарь выхватывает из темноты знакомые силуэты корпусов, забор, спящие качели. Он что-то бормочет про сегодняшнюю шумную молодёжь и качает головой. Его мир прост и предсказуем, и он предпочёл бы, чтобы он таким и оставался.

Время: 07:00. Тишину разрывает звук пионерского горна.

…«Какой…огромный…»…

В палате пусто. Остальные кровати заправлены, вещи разложены. Голос доносится из прохода рядом с открытой дверью палаты – явно снаружи, но очень близко.

Артём открывает глаза. Прямо перед ним, в дверном проёме, стоят две девушки. Обе в пионерской форме, но с непринуждённой небрежностью – рубашки расстёгнуты на пару пуговиц сверху, галстуки слегка сдвинуты набок. Они смотрят на него с нескрываемым, животным любопытством.

Девушка слева – невысокая, кудрявая шатенка с озорными карими глазами и веснушками. Это она, судя по тону, произнесла фразу. Выражение лица – восторженно-нахальное.

Девушка справа – повыше, стройная блондинка с собранными в тугой узел волосами и более сдержанным, но не менее заинтересованным взглядом. Она чуть прикусывает губу, рассматривая его тело.

«Ой, просыпается!» – шепчет шатенка своей подруге, но так, что отлично слышно.

Они не входят, но и не уходят. Стоят, как на смотровой площадке. Очевидно, слухи – самый быстрый сердцеед-перехватчик в этом лагере – уже проделали свою работу. Артём – новость номер один. А его фигура, даже лежа под простынёй, даёт богатую пищу для впечатлений.

Блондинка наконец находит в себе смелость и говорит тихо, но чётко: «Извини, что без спроса… Тётя Жанна просила разбудить новенького. Завтрак через полчаса. А потом… к ней в медпункт. Для знакомства.»

Она делает паузу, обменивается взглядом с подругой, и та не выдерживает, выдавливает ещё одну фразу: «Да, и… Ольга передала, чтоб ты не проспал. Она будет ждать у столовой.»

Их взгляды скользят по его плечам, торсу, угадываемому под тонкой тканью простыни. Они явно ждут какой-то реакции – слова, движения, хоть чего-то, что даст им новую порцию информации для обсуждения.

«Спасибо, красавицы, я понял, я буду.»

Девушки фыркнули в унисон, шатенка даже покраснела от смущённого восторга. «Да не за что… новенький», – бросила она ему вслед, пока он направлялся к умывальникам. Они не ушли сразу, а постояли ещё пару секунд, перешёптываясь, прежде чем их шаги затихли в коридоре.

Длинная бетонная комната для умывания с кранами вдоль стены и резким запахом хозяйственного мыла и сырости. Пар от горячей воды клубится под потолком. Несколько парней из этого и соседних отрядов совершают утренние ритуалы. При появлении Артёма, разговоры на секунду стихают. Взгляды – быстрые, оценивающие – скользят по нему. Он – тема дня. Но никто не решается заговорить первым.

Артём делает то, что нужно, под струями прохладной воды. Мелкий дождь превратился в туманную морось. Воздух на улице свежий, пахнет мокрой хвоей и дымом из трубы столовой. Пионеры кучками бредут по асфальтированным дорожкам. Многие оборачиваются. Шёпот, смешки, прямой, нескрываемый интерес девушек. Форма Артёма, слегка тесноватая в плечах, на нём выглядит как вызов общей серости. Он идёт, не обращая внимания, как идёт лев по своей территории. И вот она – столовая, длинный бревенчатый барак. У входа, под слабым навесом, прячась от капель, стоит Ольга. Она преобразилась. Волосы аккуратно заплетены в тугую косу, форма выглажена, на щеках – здоровый румянец, а в глазах – смесь тревоги, торжества и озорства. Увидев Артёма, она делает едва заметный, но облегчённый выдох – «он пришёл». Она не одинока. Рядом с ней, чуть поодаль, прислонившись к стене, стоит тот самый Андрей. Лицо его мрачное, взгляд тяжёлый, изучающий. Он явно караулил её, а теперь караулит их обоих.

Ольга, игнорируя его, делает шаг навстречу. «Сплю-не-сплю? – спрашивает она, и в её голосе звучат отголоски вчерашней игры. – Тётя Жанна уже спрашивала. Говорит, у неё для тебя мандат на утренний осмотр. Ну, и я… передавала привет».

Она кивает в сторону Андрея, не глядя на него, но всем видом показывая, что он – часть пейзажа. Её поза уверенная, но пальцы слегка мнут край собственного галстука – выдаёт внутреннее напряжение. Она ждёт, как Артём поведёт себя теперь, при свете дня, под прицелом десятков глаз.

«Привет, красотка. Дед мне два кило чехословацких конфет закинул – пойдём сегодня звёзды смотреть? – Он с игривой улыбкой обнял её за талию и быстро коснулся губами её губ. – А пока, пойдём, покажешь, что тут простые смертные едят. Только сама не привыкай – скоро одним импортом питаться будешь.» – Он жестом провёл её в столовую…

Ольга на миг замерла, губы её ещё хранили тепло от быстрого поцелуя, а в глазах вспыхнул тот самый смешанный ужас и восторг. Но она не отстранилась. Напротив, её рука автоматически легла Артёму на руку у своей талии, закрепляя контакт. Она вскинула подбородок, и на её лице расцвела та самая, «генеральская», слегка надменная улыбка, которую они вчера отрепетировали.

«Два килограмма? Скуповато дедушка-то, – парировала она, играя в его игру, и её голос прозвучал так, чтобы слышали стоящие рядом. – Но на звёзды, пожалуй, хватит. Только сегодня с дождиком реши вопрос, договорились?»

Она позволила Артёму вести её к дверям, бросив через плечо Андрею не взгляд, а нечто вроде лёгкого, снисходительного кивка – «извини, мы заняты». Тот стоял, будто вкопанный. Его лицо из мрачного стало просто багровым. Он сглотнул, сжал кулаки, но сделать что-либо не посмел —показательный жест Артёма был слишком тотальным, слишком публичным. Оспаривать это здесь и сейчас значило окончательно стать посмешищем.

Внутри столовой гул голосов на секунду притих, десятки голов повернулись к ним. Потом гул возобновился, но уже с новой, возбуждённой интонацией. Их треугольник с «тупым углом» стал спектаклем, который все обсуждали за завтраком.

Ольга, ведя Артёма к раздаче, наклонилась к нему и прошептала сквозь улыбку, уже настоящую, смущённую и счастливую: «Ты совсем ебанутый, Москвин. При всех… Ну ладно. Раз уж начали спектакль…»

На раздаче пожилая женщина в белом халате с удивлением посмотрела на их сцепку, но молча налила Артёму в миску манную кашу с комками и дала кисель. Ольга взяла свой поднос.

«Вот, – она указала на кашу, – пища простых смертных. Секретная добавка – чувство глубокого удовлетворения от трудовой недели. Привыкай. Пока дед не перестроил дачу, будешь это есть.»

Она повела Артёма к столику, где уже сидели несколько человек из её отряда, в том числе та самая кудрявая шатенка и блондинка с утра. Их глаза округлились. Ольга села, подтянув к себе стул для него, с видом полновластной хозяйки положения.

Мир вокруг них бурлит. Шёпот. Перешёптывания. Тётя Жанна из-за своего столика в уголке наблюдает за ними через стёклышки очков, медленно помешивая чай. Андрей, наконец войдя в столовую, сел в другом конце зала, спиной к ним, но напряжение от него излучалось почти физически.

Артём сидит с кашей c киселем и с девушкой, которая только что публично выбрала его, отринув весь свой вчерашний позор. Завтрак в самом разгаре. Утро началось с триумфа. Его шепот на ушко Оли, вернул ее в чувства:

«Как думаешь он своей жопой после такого стул прожжет?»

Она, поднося ложку с манной кашей ко рту, вдруг подавилась тихим, сдавленным смешком. Каша едва не пошла не в то горло. Она резко наклонилась к своей тарелке, прикрыв рот ладонью, но плечи предательски затряслись. Уши её стали ярко-розовыми.