Месть королевы Анны

Иван Герасимов

Месть королевы Анны

Глава 1. Кровь на мирте

Я рву мирт в отцовском саду, когда из носа течёт кровь.

Тёплая, липкая – она падает на зелёные листья, и мирт вспыхивает алым. Я задираю голову, зажимаю ноздрю пальцами, но кровь идёт сквозь, капает на платье, на землю, на белые камни дорожки.

– Чёрт, – шепчу я сквозь зубы. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Второй раз за месяц. Матушка говорила – дурная примета. Матушка много чего говорила, пока не умерла от лихорадки прошлой осенью. С тех пор отец пьёт ром с утра до ночи, слуги воруют, плантация идёт прахом, а я учусь выживать одна в доме, который стал чужим.

Кровь останавливается так же внезапно, как началась. Я вытираю руку о подол – платье старое, штопаное-перештопаное, мать бы убила, если б увидела, в чём я по саду хожу, но матери нет – и смотрю на мирт.

Красные пятна на зелени.

Красиво. И страшно.

В голове шумит. Или это ветер? Я поднимаю глаза к морю – отсюда, из сада на холме, видно залив. Маленький городок Бат: десяток домов, пристань, церковь. И море. Бесконечное серо-зелёное море, которое я ненавижу с тех пор, как оно забрало мать.

Не море – лихорадка. Но я всё равно ненавижу.

Сегодня море странное.

Тишина. Ни волн, ни чаек. Даже ветер стих, хотя минуту назад трепал мирт. Залив застыл, как зеркало. И в этом зеркале…

Корабль.

Чёрный, огромный, с высокими мачтами. Он входит в бухту, но не плывёт – скользит, как призрак. Паруса чёрные, просмолённые, хотя день ясный. На палубе – фигура. Мужчина. Борода заплетена в косы, и на концах кос тлеют огоньки. Дымятся, но не сгорают.

Он смотрит прямо на меня.

Глаза чёрные. Совсем без белков. Как у утопленника, которого выбросило на берег в прошлом году – синий, раздутый, с глазами, которые съели рыбы.

Я хочу закричать – голоса нет. Хочу закрыть глаза – не могу. Тело не слушается.

Корабль подходит ближе. Я вижу название на борту: «Месть королевы Анны». Буквы будто кровью намалёваны, текут, капают в воду.

Мужчина на палубе поднимает руку. Машет мне.

И улыбается.

– Мэри!

Видение лопается, как мыльный пузырь. Я моргаю – море пусто. Ни корабля, ни дыма. Только солнце, мирт и запах соли.

– Мэри, чёрт бы тебя побрал, ты где?

Отец.

Я вытираю лицо – щёки мокрые. Плачу? Или кровь снова пошла? Смотрю на пальцы – чисто.

– Здесь я, – отзываюсь.

Голос хриплый, чужой.

Отец сидит на веранде в плетёном кресле. Бутылка рома на столике, стакан пустой. Он наливает снова, проливая на камзол, но не замечает. Лицо красное, глаза мутные, руки трясутся.

Я стою на пороге, сжимая в кулаке сорванный мирт. Жду.

– Завтра у тебя свадьба, – говорит он, не глядя на меня.

Ветер шевелит листья.

– Что?

– Свадьба, говорю. Завтра. В церкви.

Я смотрю на его затылок. Жирные складки, седеющие волосы, грязный воротник. Этот человек растил меня шестнадцать лет. Иногда обнимал, когда был трезв. Учил читать, пока мать была жива. А теперь сидит ко мне спиной и говорит о свадьбе, даже не глядя в глаза.

– За кого?

Он пьёт, крякает, ставит стакан.

– За человека. Богатого. Ты будешь жить в достатке, Мэри. Я устал с тобой нянчиться.

– Ты продал меня.

Не спрашиваю. Утверждаю.

Отец поднимает глаза. В них мелькает что-то похожее на стыд, но он тонет в роме. Тонет быстро, без всплеска.

– Заткнись. Ты женщина, твоё дело рожать детей и молчать. Завтра в полдень. Платье готово.

Он встаёт, покачиваясь, и уходит в дом. Дверь хлопает так, что стекла дрожат.

Я остаюсь на веранде.

Смотрю на море. Оно потемнело, на горизонте собираются тучи. Или это не тучи? Или это тот корабль, который я видела?

«Месть королевы Анны».

Чёрная Борода. Эдвард Тич.

Я знаю это имя. Его шепчут в тавернах, им пугают детей. Пират, чудовище, дьявол во плоти.

Мой будущий муж.

Вечером приезжает губернатор.

Я вижу его карету из окна своей комнаты. Чёрная, лакированная, с гербом на дверце. Двое верховых сопровождают.

Чарльз Иден.

Он бывал у нас раньше. Пил с отцом, шептался о каких-то делах. Я тогда не придавала значения. Думала, дела взрослых – не моё. Теперь понимаю: это он всё устроил. Он – тот, кто связал моего отца с пиратом.

– Мэри!

Голос отца снизу. Злой, нетрезвый.

– Иди сюда. Переоденься. Губернатор ужинает с нами.

Я смотрю на себя в зеркало. Бледная, растрёпанная, в старом платье с пятнами от мирта. Надо привести себя в порядок. Надо выглядеть прилично. Зачем? Чтобы им было приятнее меня продавать?

Я переодеваюсь. Достаю из сундука платье, которое мать шила на прошлое Рождество – тёмно-синее, с кружевами. Волосы расчёсываю, закалываю. Смотрю в зеркало.

Мне почти семнадцать. Волосы русые, с рыжиной, как у матушки. Глаза серые, с зеленцой – матушка говорила, ведьмины, потому что цвет меняются от света. Сейчас они кажутся чёрными. Губы бледные, прикушенные до крови. Нос с горбинкой, которая мне всегда не нравилась. Я худая, слишком высокая для девушки.

Красивая? Не знаю.

Матушка говорила: у тебя своя красота, Мэри. Но матушки больше нет.

Я спускаюсь в гостиную.

Губернатор Иден поднимается при моём появлении.

Он высокий, худой, с маслеными глазами и вечной улыбкой, которая не касается взгляда. Одет богато – камзол из синего бархата, кружевное жабо, пальцы в перстнях. От него пахнет духами и чем-то сладковатым.

– Мисс Ормонд! – улыбается он. – Как вы выросли. Совсем взрослая.

Я приседаю в реверансе, как учила мать. Молчу.

– Садитесь, садитесь. Ваш батюшка говорил, вы любите рыбу? Мы привезли отличного лосося.

Я сажусь за стол. Руки кладу на колени, сжимаю в кулаки, чтобы не дрожали.

Ужин тянется бесконечно.

Отец пьёт. Иден ест аккуратно, вытирает губы салфеткой, рассказывает о погоде, о ценах на табак, о том, какая славная в этом году охота. Я молчу. Смотрю в тарелку. Мясо не лезет в горло.

Наконец Иден откладывает вилку, промокает губы и поворачивается ко мне.

– Вы, наверное, хотите знать, за кого выходите замуж, мисс Ормонд?

Я поднимаю глаза.

– Да.

– Человек этот – капитан Эдвард Тич. Возможно, вы слышали о нём.

Слышала. Весь город слышал.

– Он пират, – говорю я.

Отец давится вином. Иден улыбается.

– Он моряк. Торговец. У него большое дело, мисс Ормонд. Корабли, склады, люди. Он очень богат.

– Его называют Чёрная Борода.

– Прозвище, – Иден пожимает плечами. – У моряков бывают странные прозвища. Это не повод для беспокойства.

– Говорят, он убийца.

Тишина.

Иден смотрит на меня долго. Потом наклоняется вперёд, понижает голос:

– Ваш отец задолжал казне. Много. Если долг не будет выплачен, имение отберут. Вас отправят в работный дом, если повезёт. Если не повезёт – на улицу. Капитан Тич предлагает выход. Он берёт на себя долг. Вы получаете мужа, дом, защиту. Все довольны.

– А если я откажусь?

– Вы не откажетесь.

Я смотрю в его глаза. В них нет злобы. В них нет ничего. Пустота.

– Почему он выбрал меня?

Иден усмехается.

– Вы красивы, мисс Ормонд. Молоды. Из хорошей семьи. Капитан хочет остепениться. Что может быть лучше молодой жены?

– Он уже был женат?

Пауза. Короткая, но я её замечаю.

– Был, – отвечает Иден. – Несчастный случай. Море.

– Море не любит женщин, – говорю я.

– Именно так.

Я опускаю глаза. В тарелке остывшее мясо, застывший жир.

– Когда свадьба?

– Завтра, в полдень. В церкви. Всё готово.

– Я даже не успею привыкнуть к мысли.

– Привыкнете после, – Иден снова улыбается. – Женщины ко всему привыкают.

Ночью я не сплю.

Лежу в своей узкой кровати, смотрю в потолок. Марта, старая служанка, ворчит в углу, но я не слушаю.

В голове – чёрный корабль, горящая борода, чёрные глаза. «Месть королевы Анны». И улыбка. Белые зубы.

Я читала о нём. В книге, которую нашла в сундуке матери – старая, потрёпанная, с картинками. Там было написано, что Чёрная Борода возит с собой дьявола. Что его корабль проклят. Что матросы, которые служат с ним, уже не люди – они продали души за золото.

Глупости, конечно. Сказки для детей.

Но видение… я видела его. Именно его. И он смотрел на меня так, будто знал, что я буду его женой. Будто ждал.

Матушкин дар. Она называла это даром. Бабку сожгли за это в Англии, но матушка шептала мне по ночам: «У тебя это тоже есть, Мэри. Не бойся. Просто смотри».

Я смотрю. И вижу только тьму.

Что меня ждёт на этом корабле? Что ждёт с этим человеком? Слухи разносят разное: одни говорят, что он зверь, другие – что он справедлив с теми, кто ему предан. Третьи шепчут, что он продал душу дьяволу и теперь сам не человек.

Я ворочаюсь, сбивая простыни. Марта храпит.

За окном шумит море.

Под утро я задрёмываю.

Сон приходит тяжёлый, липкий, как та кровь на мирте.

Я стою на палубе. Босая, в одной сорочке. Вокруг туман, ничего не видно, только мачты уходят в небо и теряются в серой мгле. Доски под ногами тёплые. Слишком тёплые. И они будто дышат.

– Мэри, – зовёт кто-то.

Я оборачиваюсь.

Он стоит за моей спиной. Близко. Слишком близко. Борода заплетена, но сегодня без огня. Волосы мокрые, падают на лицо. Глаза синие. Ярко-синие, как сапфиры.

– Ты пришла, – говорит он.

– Ты звал.

– Звал.

Он подходит ближе. Я чувствую жар его тела. Запах моря, пороха, чего-то сладковатого.

– Ты боишься, – говорит он.

– Да.

– Правильно.

Он протягивает руку, касается моего лица. Пальцы горячие, грубые, в мозолях. Я не отшатываюсь. Не могу.

– Я знаю, что ты видела, – шепчет он. – Море. Корабль. Меня.

– Откуда?

– Я много чего знаю, Мэри.

Он наклоняется, губы почти касаются моего уха.

– Но ты не скажешь никому. Потому что теперь ты моя.

Я просыпаюсь от крика чаек.

Солнце уже высоко, бьёт в окно. За дверью голоса – Марта бранится с кем-то, суета, шаги.

Сегодня моя свадьба.

Я сажусь на кровати, сжимаю руками край простыни. Сердце колотится где-то в горле.

Подхожу к окну. Раздвигаю шторы.

Море спокойно. Солнце слепит.

И там, у пристани…

Я замираю.

Корабль.

Чёрный, огромный, с высокими мачтами. Он стоит на якоре, покачиваясь на волнах. Паруса убраны, но я узнаю его.

«Месть королевы Анны».

Он здесь. Настоящий.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Страх? Любопытство? Или то, чему нет названия?

На палубе – фигуры. Матросы снуют туда-сюда. Среди них – один. Высокий, широкоплечий. Он стоит у борта и смотрит на берег. На наш дом.

Я не вижу его лица. Но знаю – он смотрит на меня.

Чёрная Борода пришёл за своей невестой.

А я стою у окна в ночной сорочке, с миртовым листом в волосах, и не знаю, хочу ли я бежать или хочу, чтобы он вошёл.

Глава 2. Запах серы и рома

Солнце бьёт в глаза, когда Марта входит без стука.

– Вставай, Мэри. Пора.

Я стою у окна в одной сорочке, и она застывает на пороге, увидев моё лицо.

– Ты чего? Бледная как смерть.

– Корабль, – говорю я. – Он там.

Марта подходит, выглядывает из-за моего плеча. Смотрит на залив, на чёрную громаду с высокими мачтами. Крестится быстро, мелко, одними пальцами.

– Спаси и сохрани, – шепчет она. – Матерь Божья, спаси и сохрани.

– Помоги одеться, Марта. Свадьба в полдень.

Она поворачивается ко мне. В глазах жалость. Эта жалость хуже пощёчины.

– Мэри… может, сбежишь? Я помогу. У меня брат в Бостоне, лошадь даст…

– Куда бежать? – усмехаюсь я. – В лес? К дикарям? Или в Чарльстон, где меня поймают и вернут, а отцу добавят долгов? Нет, Марта. Я пойду до конца.

Она вздыхает, но спорить не смеет.

Платье белое, жёсткое, пахнет нафталином – из матушкиного сундука. Марта затягивает шнуровку так, что дышать трудно.

– Потерпи, – бормочет она. – Красивая будешь.

– Кому нужна моя красота?

– Мужу.

Я молчу. Смотрю в зеркало.

Волосы убирают в высокую причёску, вплетают жемчуг – фальшивый, конечно, стеклянный. Матушкин жемчуг продали ещё в прошлом году. Я смотрю на своё отражение и вижу чужую девушку. Бледную, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые дрожат, хотя я приказываю им не дрожать.

Марта подаёт мне мирт – тот самый, с кровавыми пятнами. Я застываю.

– Откуда?

– Из сада. Ты вчера сорвала, на столе лежал. Я подумала, к свадьбе пригодится.

Кровь запеклась, почернела. Пятна похожи на траур.

– Лучше розы, – говорю я.

– Розы нет. Только мирт.

Я беру ветку. В пальцах она кажется тяжёлой.

В церковь идём пешком.

Городок Бат маленький, но сегодня народу полно. Все высыпали на улицу, глазеют из окон, с крылец, из-за заборов. Шепчутся: «Невеста Тича», «Продал дочку», «Бедняжка, век не проживёт».

Я иду, высоко подняв голову. Если умирать – так с достоинством.

Отец плетётся рядом, пьяный в стельку. Под руку меня не берёт – боится, что упаду? Или что сам упадёт? Губернатор Иден едет в карете, ему не пристало мешаться с чернью.

Церковь старая, деревянная, пахнет ладаном и сыростью. Священник суетится у алтаря, зажигает свечи, поправляет ризу. Скамьи пусты, если не считать Идена и двух его помощников. Иден улыбается своей масленой улыбкой, кивает мне.

– Где жених? – спрашивает отец, озираясь.

– Будет, – отвечает Иден. – Морской капитан, сами понимаете, приливы-отливы…

Он не успевает договорить.

Двери распахиваются.

Впускают солнце и его.

Он огромен. Под два ярда ростом, ширина плеч такая, что заполняет дверной проём. Чёрный камзол расшит золотыми нитями – драконы, черепа, какие-то адские цветы. Сапоги до колен, на поясе – три пистолета и сабля с позолоченной рукоятью. На шляпе – перо, белое, длинное, заломленное лихо.

Борода – да, заплетена в косы, перевита чёрными лентами, но сегодня без огня. Волосы тёмные, длинные, падают на плечи, перехвачены на затылке кожаным шнурком.

Я смотрю на него и не могу отвести взгляд.

Он идёт ко мне, и каждый шаг гулко отдаётся в пустой церкви. Сзади входят двое – матросы, грубые, загорелые, с серьгами в ушах. Остаются у дверей, скрестив руки на груди.

Тич останавливается передо мной.

Теперь я вижу его лицо близко.

Под чёрной бородой – резкие, точеные черты. Высокие скулы, прямой нос, губы тонкие, но не жестокие. На левой щеке – шрам, длинный, от виска до подбородка. Старый, уже побелевший.

Глаза – синие. Ярко-синие, как сапфиры, как вода в Карибском море на картинках. И в этих глазах – не злоба, а усталость. Смертельная усталость человека, который видел слишком много.

От него пахнет морем, порохом и чем-то сладковатым – опиум? Табак? Я не знаю. Запах тяжёлый, мужской, от него кружится голова.

– Мэри, – говорит он. Голос низкий, глубокий, как рокот волн в шторм.

Я должна ответить. Язык не слушается.

– Мэри Ормонд, – повторяет он и усмехается краешком губ. – Не бойся. Я не кусаюсь. Ну… почти.

Священник кашляет.

– Капитан Тич, церемония…

– Знаю, знаю. – Он протягивает мне руку. Ладонь широкая, грубая, в мозолях. – Идём, жена.

Я вкладываю свою руку в его. Пальцы горячие, сухие.

Священник начинает бормотать слова. Я не слышу их. Только гул крови в ушах и его дыхание рядом.

– Согласна ли ты, Мэри Ормонд…

– Да, – говорю я раньше, чем он заканчивает. Лишь бы это кончилось.

Тич усмехается.

– Торопишься?

– Тороплюсь.

Он смотрит на меня с интересом. Потом надевает кольцо мне на палец. Золотое, тяжёлое, с чёрным камнем.

– Носи. Не потеряй.

– А ты своё?

– У пиратов не бывает колец, – он показывает левую руку – пальцы пустые, только шрамы. – Но я тебя запомнил и так.

Священник объявляет нас мужем и женой.

Тич наклоняется, целует меня в губы.

Коротко, сухо. Но на секунду мир гаснет.

Я снова вижу палубу, залитую кровью. Крики. Он падает, разрубленный саблей. Голова отделяется от тела, катится по доскам, и глаза – синие, ярко-синие – смотрят прямо на меня.

Я дёргаюсь, отшатываюсь.

Он ловит меня за плечи.

– Тише, – шепчет. – Тише. Я здесь. Всё хорошо.

– Я видела…

– Знаю. Позже.

Иден хлопает в ладоши.

– Поздравляю! Вина! Шампанского!

Слуги выносят подносы. Тич берёт бокал, пьёт залпом, даже не поморщившись. Мне тоже суют – я пригубливаю, вино горчит.

– Капитан, – Иден подходит, улыбается. – Когда отплываете?

– Сегодня, – отвечает Тич. – Сейчас пообедаем и на борт.

– Так скоро?

– Дела.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий.

– Жене надо привыкать к морю.

Обед в доме отца.

Стол ломится от яств – откуда что взялось? Наверное, Иден привёз. Отец пьёт, не просыхая, уже забыл, что выдал дочь замуж. Иден тостует, говорит речи. Тич ест молча, много и быстро, как человек, привыкший есть урывками.

Я сижу рядом, кусок в горло не лезет.

– Ешь, – говорит он, не глядя. – На корабле с едой хуже.

– Не хочется.

– Захочешь. Я приказываю.

Я смотрю на него.

– Ты мне приказываешь?

– Я твой муж.

– Это не значит, что я собака.

Он поворачивает голову. В глазах – смесь удивления и любопытства.

– Дерзишь?

– Правду говорю.

Он усмехается.

– Хорошо. Ешь, потому что прошу. А не приказываю.

Я беру вилку. Мясо сухое, жёсткое. Жую через силу.

– Умная, – говорит он тихо. – И смелая. Это хорошо. Дураков я не люблю.

– А умных?

– Умных уважаю.

– И убиваешь?

Он смотрит на меня долго. Потом наклоняется ближе, шепчет:

– Только тех, кто заслужил.

После обеда – к пристани.

Отец даже не вышел проводить. Лежит на веранде, пьяный в хлам. Марта плачет в углу, суёт мне узелок с вещами.

– Там пирожки, Мэри, и смена белья, и матушкин крестик…

– Спасибо, Марта.

– Береги себя, девочка.

Я обнимаю её в последний раз. От неё пахнет луком и старостью. И почему-то домом.

Тич ждёт у калитки. Рядом с ним двое матросов – те, что были в церкви.

– Идём, жена.

Я иду.

Шлюпка покачивается на волнах. Матросы гребут молча, лица обветренные, злые. Тич сидит рядом, я – напротив. Между нами – узелок Марты и моё колотящееся сердце.

– Ты боишься, – говорит он. Не спрашивает.

– Да.

– Правильно.

– Но ты не кричала в церкви, – продолжает он. – Не упала в обморок. Держалась молодцом.

Я молчу.

– Я видел твой страх, – говорит он. – Но ты не сломалась. За это я и выбрал тебя.

Я поднимаю глаза.

– Ты меня выбирал?

– А ты думала, просто так? Иден предлагал других. Дочку трактирщика, вдову из Чарльстона. Но я увидел тебя. Месяц назад. Ты шла по рынку с корзиной, и на тебя упал луч солнца. Волосы засветились. Я тогда подумал: вот она.

– Ты следил за мной?

– Присматривался.

Море плещет о борта. Шлюпка подходит к кораблю.

Чёрный, огромный. Борта высокие, обшивка тёмная, пахнет смолой и гнилью. На палубе – матросы, смотрят вниз, скалятся.

– Капитан с женой! – кричит кто-то.

Трап спускают. Тич подхватывает меня за талию, легко поднимает.

Я ступаю на палубу.

И мир замирает.

Доски под ногами тёплые. Слишком тёплые, как будто нагретые солнцем, хотя день пасмурный. И они будто… вздыхают? Лёгкая вибрация, почти незаметная, но я чувствую её ступнями.

– Пришла, – шепчет кто-то. Или кажется?

Я оглядываюсь. Матросы смотрят, но рты их закрыты.

Тич берёт меня за локоть.

– Не слушай, – говорит тихо. – Иди за мной.

Мы проходим по палубе. Матросы расступаются, но глаза их следят. Лица грубые, обветренные, многие в шрамах. От них пахнет потом, ромом, табаком. И ещё чем-то – страхом? Или это не они боятся, а я?

Тич открывает дверь в кормовую каюту.

– Заходи.

Я вхожу.

Каюта большая, богато убранная. Ковры на полу, резная мебель, карты на стенах, книги на полках. Койка застелена мехами – медвежьими, волчьими. На столе – секстант, подзорная труба, бутылка рома, два пистолета.

Запах здесь другой. Тоже море, но смешанное с кожей, порохом, деревом.

Дверь захлопывается.

Мы одни.

Я смотрю на него. Он на меня.

И впервые вижу в его глазах не уверенность, а… неуверенность? Сомнение? Странно видеть это в таком человеке.

– Садись, – говорит он.

Я сажусь на край койки. Мех мягкий, щекотный.

Он наливает ром в стакан, пьёт. Предлагать мне не думает.

– Слушай, Мэри, – говорит он, глядя в стену. – Здесь, на корабле, свои законы. Ты моя жена. Это значит, что команда будет смотреть на тебя как на часть меня. Если будешь вести себя достойно – будут уважать. Если струсишь, заплачешь, побежишь жаловаться – сожрут.

– Я не плачу, – говорю я.

– Видел. – Он поворачивается. – Завтра утром я выведу тебя на палубу. Будешь стоять рядом со мной, пока я представляю тебя команде.

– И всё?

– И всё. Команда увидит, что ты вышла из моей каюты, что ты рядом, что я не прячу тебя. Для них это знак.

– Какой знак?

– Что ты под моей защитой. – Он смотрит на меня в упор. – Пираты – люди простые, Мэри. Они не верят в бумаги и церковные церемонии. Они верят в то, что видят. Увидят тебя рядом со мной утром – значит, жена. Увидят, что я с тобой разговариваю, что ты не боишься – значит, своя.

– А если я буду бояться?

– Будешь. Но не покажешь. – Он усмехается. – Играть умеешь?

– Приходилось. С отцом, когда он пьяный буянил.

– Значит, справишься.

Он подходит ближе. Смотрит в глаза.

– А теперь ложись спать. Завтра трудный день.

Я не двигаюсь.

– Ты не понял, – говорю я. – Я не буду с тобой спать.

Он замирает.

– Что?

– Ты взял меня в жёны насильно. Я не давала согласия. Ни на этот брак, ни на это.

Тишина. Тяжёлая, как якорь.

– Это твоя обязанность, – говорит он медленно.

– Это не моя обязанность. Это моё тело.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я вижу, как в его глазах что-то меняется – злость? Удивление? Уважение?

– И что теперь? – спрашиваю я. – Изнасилуешь меня?

Он вдруг усмехается. Коротко, хрипло.

– Нет, – говорит он. – Пока что ты такого не заслуживаешь.

Я выдыхаю. Сама не замечала, что не дышала.

Он отворачивается, идёт к столу. Наливает ром, пьёт.

– Ложись спать, – говорит, не глядя. – Я посижу.

– А завтра?

– А завтра будешь стоять рядом со мной, как договорились. И делать вид, что всё хорошо. Справишься?

– Справлюсь.

Я ложусь на койку. Мех мягкий, пахнет зверем и морем. Он садится в кресло у стола, ставит ром, смотрит в иллюминатор.

Засыпая, я слышу, как он бормочет:

– Первая женщина, которая мне отказала. Забавно.

И сквозь дрёму мне кажется, что в его голосе не злость, а что-то другое. То, чему я пока не знаю названия.

Среди ночи я просыпаюсь от шёпота.

Не его. Он спит в кресле, дыхание ровное.

Шёпот идёт из стен. Из дерева. Множество голосов, тихих, далёких.

– Наша… наша… наша…

Я замираю.

– Тсс, – шепчу я сама себе. – Это просто ветер. Просто корабль.

Но голоса не стихают.

– Наша… наша… наша…

Я смотрю на Тича. Он спит. Лицо во сне не расслабленное – напряжённое, будто даже во сне он ждёт опасности.

Я прижимаюсь к стене. Шёпот становится громче.

– Ты наша… наша… наша…

– Нет, – шепчу я. – Я ничья.

Тишина.

Голоса исчезают.

Но я знаю – они вернутся.

Те, кто уже здесь, в этих стенах, в этом дереве.

И они ждут.

Глава 3. Лицом к лицу

Просыпаюсь от скрипа.

Резкого, пронзительного, будто корабль стонет. Сажусь на койке, сердце колотится где-то в горле. В каюте серо – раннее утро, солнце только начало пробиваться сквозь иллюминатор.

Тич сидит в кресле.

Он не спит. Смотрит на меня. В руке – стакан с ромом, хотя пить с утра… впрочем, кто я такая, чтобы судить пирата.

– Доброе утро, Мэри.

Голос хриплый, будто он не спал всю ночь.

Я моргаю. Он впервые называет меня по имени. Вчера было «жена», сегодня – Мэри.

– Доброе, – отвечаю я. Губы пересохли.

– Спала?

– Спала.

– Врёшь. – Он усмехается. – Я слышал, как ты ворочалась. И шептала что-то.

Я молчу.

– Слышала голоса? – спрашивает он вдруг.

Я замираю.

– Какие голоса?

– Не притворяйся. Корабль говорит по ночам. Ты не первая, кто слышит.

– Там… в стенах… – Я сглатываю. – Шептали. «Наша».

Он кивает. Будто не удивлён.

– Бывает. Не обращай внимания.