Зло у станицы.Гроза над курганом.

Мясной прилавок дядьки Гриши стоял в самом конце ряда, и к нему всегда была очередь.

Григорий Пантелеевич Зозуля был человек большой во всех смыслах. Высокий, грузный, с красным добродушным лицом, пышными седыми усами и руками размером с лопату. Мясо он продавал своё, со двора, и продавал дешевле всех на рынке. Пенсионеркам — ещё дешевле. А всякого пацана, проходящего мимо, непременно угощал: то кусочком домашней колбасы, то пряником из кармана фартука.

— О! Казаки пожаловали! — загудел он, увидев братьев. — Степан, ну шо твои орлы, когда вже район возьмёте?

— Возьмём, дядь Гриш, — улыбнулся Степан.

— А ты, малой? — Гриша подмигнул Матвею. — Слыхал, в Краснодар едешь, морды бить. Правильно. Казак должен уметь за себя постоять. — Он отрезал от круга колбасы толстый кусок, завернул в бумагу и сунул Матвею в руку. — На, за победу. Без денег, без денег, не обижай старика.

Матвей взял колбасу и вдруг заметил: у дядьки Гриши на левой руке, на запястье, виднелись тёмные полосы. Будто старые шрамы или следы от чего-то тугого, впившегося в кожу. Гриша поймал его взгляд и одёрнул рукав.

— Хозяйство, — сказал он легко. — Бык у меня норовистый, верёвкой как-то затянуло.

Он засмеялся, и Матвей засмеялся тоже. А потом Гриша поднял глаза к небу и долго, почему-то тревожно, смотрел на бледный дневной полумесяц над крышами.

— Через неделю полная будет, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Полная луна.

И, словно опомнившись, снова загудел своим добрым басом:

— А ну, кому свининки, кому говядинки! Подходи, станичники, не стесняйся!

* * *

Первым пропал Полкан у Сидоренков.

Старый лохматый кобель, который двенадцать лет сидел на цепи у их калитки и облаивал каждого прохожего. В среду утром тётка Сидоренчиха вышла его кормить и нашла пустую будку. Цепь была на месте. Ошейник тоже — валялся в пыли, расстёгнутый.

Не порванный. Расстёгнутый.

В четверг пропали две собаки на Садовой. В пятницу — пёс у фельдшерицы, огромная кавказская овчарка, которую боялась вся станица. От неё остался только клок шерсти на заборе и глубокие борозды на земле, будто её волокли.

К субботе в Курганной говорили только об этом.

— Волки из степи пришли, — уверенно заявлял дед Ерофеич у магазина. — В девяносто восьмом так же было, зима лютая, они до самой станицы доходили.

— Какие волки в сентябре? — возражали ему. — Это ловцы с трассы. Отлавливают и на собачьи бои продают.

— Сам ты ловец!

Матвей слушал эти споры и молчал. Он вспоминал старика на кургане. «С этой ночи в степь пойдёт всё, что там сидело. И пойдёт оно сперва в Курганную».

Вечером он сказал об этом брату.

Они сидели на крыльце. Над огородами висела почти полная луна, огромная и жёлтая, как начищенный медный таз. Где-то далеко за балкой выли собаки — те, что ещё оставались. Выли все разом, протяжно, тоскливо, в сторону кургана.

— Стёп, это оно, — сказал Матвей. — Ты же понимаешь. Это из-за нас. Мы открыли.

Степан долго молчал, глядя на луну.

— Может, и оно, — сказал он наконец. — Значит, будем закрывать.

Он сказал это так спокойно, что Матвею стало и легче, и почему-то не по себе.

Вой за балкой оборвался. Сразу, весь, будто его отрезало ножом. И в наступившей тишине откуда-то со стороны рынка донёсся другой звук. Низкий, хриплый, тягучий.

Не собачий.

Знак на руке Матвея кольнул, как от разряда тока. Он посмотрел на него и увидел, что светлые линии слабо светятся в темноте.

Степан смотрел не на руку брата. Он смотрел на луну. И Матвей не мог понять выражения его лица.

Глава 5. Полнолуние

На Петра Лукьяненко напали в ночь на воскресенье, когда луна стала полной.

Он возвращался с хутора на велосипеде, срезал путь через лесополосу у рынка. Нашли его утром пастухи: без сознания, в разорванной куртке, с глубокими рваными ранами на плече и спине. В районной больнице сказали — крупный зверь. Очень крупный. Пётр, когда пришёл в себя, твердил одно и то же: «Он на задних лапах стоял. На задних, как человек».

Ему не поверили. Сказали — шок.

Матвей поверил сразу.

— Идём туда, — сказал он брату вечером. — Сегодня. Луна ещё полная.

Он ждал, что Степан начнёт спорить: про турнир, про мать, про то, что это дело милиции. Старший всегда спорил. Но Степан только кивнул.

— Идём.

* * *

Из дома выбрались после полуночи. Матвей взял фонарик и бейсбольную биту, которую когда-то выиграл в тире. Степан не взял ничего.

— Ты чего с пустыми руками?

— А чем его бить? — пожал плечами Степан. — Битой? Ты видел, что он с Петром сделал.

Станица спала. Луна заливала Главную улицу белым мертвенным светом, тени от ореховых деревьев лежали на асфальте чёрными сетями. Ни одна собака не лаяла. Те, что остались, забились в будки и молчали.

У рынка Матвей остановился.

На пыльной земле между пустыми прилавками отпечатались следы. Огромные, шире его ладони, с длинными бороздами от когтей. Четыре отпечатка — потом два. Потом снова четыре.

— Видишь? — прошептал Матвей. — На задних лапах. Пётр не врал.

Следы уходили в лесополосу. Братья пошли за ними.

В лесополосе было темно, как в погребе. Свет фонарика выхватывал стволы акаций, колючие кусты, мусор, брошенный станичниками. Пахло прелыми листьями и чем-то ещё — тяжёлым, мускусным, звериным.

Чтобы не слышать собственного сердца, Матвей заговорил:

— Стёп, помнишь, как мы в детстве тут в «волков и пастухов» играли? И ты всегда кричал…

Он замолчал, давая брату закончить. Это была их фраза. Их с самого детства. Степан орал её каждый раз, когда «волк» выскакивал из кустов, и Матвей, маленький, хохотал до икоты. Они повторяли её потом годами, при каждом удобном случае, и никто, кроме них двоих, не понимал, почему это смешно.

Степан молчал.

— Ну? — Матвей посветил на него фонариком. — Чего ты кричал?

— Не помню, Матюш, — виновато улыбнулся Степан. — Голова после молнии не та. Всё как в тумане.

Матвей хотел что-то сказать, но не успел.

Впереди хрустнула ветка.

Он направил туда фонарик. Луч дрогнул и упёрся в густые заросли тёрна. Ничего. Только листья, только тени.

А потом из темноты на них посмотрели два глаза. Жёлтые, круглые, высоко над землёй — выше, чем у любого волка. На уровне человеческого роста.

Знак на руке Матвея вспыхнул так ярко, что осветил кусты вокруг.

И в этом голубом свете он увидел его.

Зверь стоял на задних лапах, сгорбленный, огромный, покрытый свалявшейся серой шерстью. Длинная волчья морда, оскаленные жёлтые клыки. А ниже, на передней лапе, у самого запястья, Матвей разглядел тёмные полосы, вросшие в шерсть.

Будто старые шрамы. Будто следы от чего-то тугого, впившегося в кожу.

Зверь зарычал. Низко, хрипло, тягуче. Тем самым звуком, который они слышали с крыльца.

А потом развернулся и ушёл в темноту — бесшумно, огромными прыжками, будто его что-то позвало.

Матвей стоял и не мог пошевелиться. Бита выскользнула из пальцев.

— Стёпа, — сказал он. — Стёпа, я знаю, где видел такие шрамы.

Глава 6. Погреб

Двор Зозули стоял на краю станицы, у самой балки. Крепкий дом из красного кирпича, сараи, загон для скотины, высокий забор из профнастила. Утром братья пришли туда под видом того, что бабушка просила мяса на воскресный борщ.

Гриша открыл калитку не сразу. Лицо серое, под глазами мешки, правая рука замотана бинтом от запястья до локтя.

— А, Казаки, — сказал он, но без прежнего баса. Голос хриплый, сорванный. — Мяса нет сегодня. Приболел я. В другой раз.

— Что с рукой, дядь Гриш? — спросил Матвей.

— Бык, — коротко ответил Гриша и захлопнул калитку.

Матвей стоял перед закрытой калиткой и вспоминал, что сказал Гриша неделю назад: бык затянул верёвкой. Тогда — левую руку. Теперь — правую.