Мы уносим с собой

И есть одна деталь, которая особенно не даётся лёгким объяснениям. Вера не меняла ничего. Глубоко верующий и вовсе неверующий видели одно и то же и одинаково обретали покой. А ведь будь это просто работой культуры или исполнением желаний, всё было бы иначе: верующий встречал бы рай, каким его рисует церковь, а атеист не видел бы ничего. Но нет — приходило одно и то же, поверх всякой веры и неверия.

Как это выглядит с атеистической стороны, показал случай, ставший знаменитым далеко за пределами хосписов, — и он стоит короткого отступления. Летом 1988 года в лондонской клинике подавился куском копчёного лосося сэр Альфред Айер — один из влиятельнейших философов-рационалистов двадцатого века, человек, полвека доказывавший, что всякий разговор о загробном — попросту бессмыслица. Сердце его стояло четыре минуты. Очнувшись, он обнаружил, что ему, убеждённому атеисту, есть что рассказать: ярчайший красный свет, болезненный, даже когда отворачиваешься, и странное знание, что свет этот «отвечает за управление вселенной». И вот что примечательно: ни рая, ни встречающих — ничего из того, что «положено» видеть по церковной прописи; но и под его неверие опыт подстраиваться не стал — вышел чужим, ни на что не похожим. Айер описал всё в газетной статье и закончил фразой, которую стоит привести дословно: пережитое «слегка ослабило моё убеждение, что моя подлинная смерть, которая уже не за горами, станет моим концом, — хотя я продолжаю надеяться, что так и будет». Атеистом он остался; через несколько дней даже уточнил, что ослабла не сама его уверенность, а её непреклонность. Через год его не стало. А для нашей главы здесь важно одно: опыт у порога не спрашивает разрешения у убеждений — он приходит и к тем, кто всю жизнь доказывал, что его быть не может, и приносит им не то, чего они ждали, и не то, чего боялись.

И картина эта — не открытие одного хосписа в Буффало. За полвека до Керра тот же вопрос задали в куда более широком масштабе, и на двух континентах сразу. В конце пятидесятых исследователь Карлис Осис разослал десять тысяч анкет американским врачам и медсёстрам — тем, кто по роду службы стоит у смертных постелей чаще всех, — с простым, в сущности, вопросом: что вы видели у умирающих? Вернувшиеся ответы покрывали наблюдения за тридцатью пятью тысячами смертей: сотни видений — и почти всегда за ними покой, тихая просветлённость, у иных отступала даже боль. А затем Осис вместе с исландским психологом Эрлендуром Харальдссоном сделал ход, который и превратил любопытство в настоящее исследование: повторил тот же опрос в Индии. Замысел прозрачен: если видения умирающих — продукт культуры, то христианская Америка и индуистская Индия должны увидеть у последней черты совсем разное.

Вышло интереснее — в два слоя. Лица и вправду оказались местными: американцам являлись чаще всего умершие родные, индийцам — куда чаще посланцы бога смерти; культура одевает видения в свои одежды, и тут скептик прав. Но сам сюжет оказался общим: и там и там к умирающему кто-то приходит — почти всегда умерший или неземной, почти всегда «за ним», — и там и там эта встреча чаще приносит умиротворение, чем страх. В их материалах есть сцены, которые трудно забыть. Индийский больной вдруг говорит родным: «У него тележка — это, должно быть, ямдут! Он дразнит меня, что заберёт. Но я не пойду, я хочу остаться с вами», — просит держать его крепче и умирает. А в пенсильванской больнице десятилетняя девочка, уже переломившая пневмонию — врачи считали кризис позади, — спокойно говорит матери, что ангел взял её за руку, и умирает через минуту, тихая и безмятежная, безо всяких медицинских предвестий.

Честности ради, у этой широты есть цена. Ответили лишь единицы из разосланных тысяч, и — главное — рассказывали не сами умирающие, а те, кто стоял рядом: каждый случай прошёл через две человеческие памяти, прежде чем лечь на бумагу. Керр десятилетия спустя закроет ровно эту брешь — станет спрашивать самих умирающих, заранее и напрямую. Но широкая картина Осиса и Харальдссона добавляет к его тысяче четырёмстам пациентам то, чего один хоспис дать не может: два континента, две несмешивающиеся веры — и один и тот же сюжет у последней черты.

И всё же применим наш нож и здесь. Тот самый, которым мы во второй главе научились разделять каждую историю надвое.

Что здесь можно проверить, а что нельзя? Была ли мать, умершая сорок лет назад, в тот вечер и вправду рядом с дочерью — этого мы проверить не можем: нет ни прибора, ни способа, и пока не видно, откуда бы им взяться. Это остаётся на тарелке «только с их слов». Но вот что Керр проверил и измерил по-настоящему: что это переживание случается — почти у всех. Что оно поразительно похоже у разных, незнакомых друг с другом людей. Что оно успокаивает, а не пугает. Что оно не похоже на спутанный, обрывочный бред умирающего мозга, а ясное и связное. И что вера на него не влияет. Всё это — не чьи-то слова, а публичные, сосчитанные факты.

Видишь, как всё разложилось? Доказать, что мёртвые и вправду приходят за нами, эти данные не могут — такое вообще не по силам никакому опросу, сколько бы тысяч человек он ни охватил. Но кое-что поскромнее — и куда прочнее — из них всё же следует: что умирающие, почти все, поверх любой веры, в свои последние дни встречают нечто, что их утешает. И что медицина целый век принимала это «нечто» за бред и глушила, вместо того чтобы хотя бы выслушать.

Стоит сказать и о самом Керре, потому что в этом ключ к доверию. Он не заявляет лишнего. Он не говорит «я доказал жизнь после смерти». Он документирует явление и его утешающую силу — и честно молчит о том, откуда оно. Именно эта сдержанность и позволяет верить его числам. Он не сулит нам тот свет. Он просто вернул умирающим право быть услышанными.

Так где мы теперь? Мы ушли от одной драматичной постели — от Пэм Рейнольдс, которую всегда можно повернуть так и эдак, — к тысячам тихих, и под ногами стало заметно надёжнее: эти свидетельства собраны заранее, в реальном времени, у верующих и неверующих одинаково. И всё-таки самая сердцевина опять осталась на той, недосягаемой тарелке: мы знаем, что умирающих кто-то навещает, — но не знаем кто.

И тут начинается самое странное.

Потому что главная загадка этих палат — не в том, что видят умирающие. А в том, что иногда то же самое видит кто-то ещё — тот, кто просто сидит рядом: живой, бодрствующий, здоровый человек, которому в тот час ничего не грозило.

С них и продолжим.

Глава пятая. Здоровые у постели

Дочь сидела у постели умирающего отца, держала его за руку и не спала уже вторые сутки. И вдруг — она потом будет повторять это, сама себе не веря, — комната переменилась. Воздух будто загустел и посветлел. В изножье кровати она ощутила чьё-то присутствие, тёплое и знакомое, хотя там никого не было. На одно мгновение её саму словно потянуло куда-то вместе с отцом — мягко, без страха, — а потом отец сделал последний вдох, и всё схлынуло. Она была совершенно здорова. Бодрствовала. И не умирала.

Такие рассказы собирают давно, и у них есть имя: совместные переживания смерти. Человек, сидящий рядом с уходящим, вдруг как будто на миг заглядывает туда же, куда уходит тот. Видит свет или дымку. Чувствует, как меняется комната. Иногда — узнаёт давно умершего родственника, пришедшего, как кажется, встретить умирающего. Иногда говорит, что проводил его часть пути и повернул назад у какой-то черты. Раймонд Моуди, врач, который полвека собирал такие истории, заметил то, мимо чего трудно пройти.

Вот это «мимо чего трудно пройти» — главное в нашей главе, и я хочу, чтобы ты почувствовал его в полную силу, прежде чем мы применим наш нож.

Всю дорогу над нами висело одно объяснение, удобное и сильное: всё, что видят умирающие, рисует им умирающий мозг. Кислородное голодание, последний залп угасающих клеток — вот тебе и свет, и встречающие. Этим можно отмахнуться и от Сикориа, и от Рейнольдс, и даже от тысяч пациентов Керра. Но как отмахнуться вот этим? Здесь видит не умирающий. Здесь видит тот, кто стоит рядом — с целым, здоровым, бодрствующим мозгом, которому ничто не угрожает. Если свет и встречающие — всего лишь химия гаснущих нейронов, то почему их видит человек, чьи нейроны в полном порядке? Кажется, мы наконец нашли то самое — случай, на который «просто умирающему мозгу» уже нечего ответить.

Кажется. И вот тут я обязан остановить нас обоих — потому что иначе мы сделаем ровно то, против чего написана эта книга.

Применим наш нож. Но в этот раз — не к чужому объяснению, а к собственному восторгу.

Помнишь, откуда мы только что пришли? От Керра — тысяча четыреста пациентов, серия рецензируемых работ, расспросы в реальном времени, по горячему следу. Это была твёрдая земля. А здесь — собрания историй, рассказанных потом, людьми, убитыми горем, в самую тяжёлую минуту их жизни; без контрольной группы, без систематического исследования, без всего того, что делало данные Керра данными. И тот же человек, что сидел у постели, — он ведь любил уходящего больше всего на свете. А любящий, истощённый, не спавший двое суток ум в миг утраты — это самая благодатная почва для того, чтобы увидеть желаемое. Ожидание, внушение, милосердие собственной психики, накрывающее боль.

Видишь, какая злая ирония? То самое, что делает эти случаи такими сильными, — что свидетель здоров, — сидит на самой зыбкой почве, какую мы держали в руках за всю дорогу: сила заявления огромна, а опора под ним — самая тонкая. Чем громче слово, тем тоньше под ним лёд.

Итог выходит двоякий. Совместные переживания смерти и вправду лишают скептика его любимой опоры — потому что здоровый мозг не спишешь на умирание. Но опереться на них в ответ мы не можем — потому что это рассказы, а не исследование. Они снимают одно возражение и тут же ставят другое. Так и будем их держать: как поразительную возможность, а не как доказательство.

И всё же не дадим скептику закрыть тему слишком легко, потому что одно в этих историях по-настоящему упрямо. Объяснение «убитый горем ум увидел желаемое» хорошо работает, пока свидетель один. Но в некоторых случаях одно и то же в один и тот же миг видели несколько человек в комнате сразу. А ещё бывало, что свидетель замечал деталь, которой знать не мог, — и она потом подтверждалась. Один скорбящий ум можно списать на горе. Но как горе одного показывает одно и то же сразу троим? Вот здесь объяснение начинает скрипеть. Не ломается — мы по-прежнему имеем дело с рассказами, — но скрипит ощутимо.

Так где же мы оказались на этот раз? В странном месте. Перед нами феномен, который, окажись он тем, чем выглядит, снял бы главное возражение скептиков разом. И при этом он приходит к нам в самой ненадёжной из всех одёжек — как история, рассказанная у свежей могилы, а не как протокол. Опереться нельзя. Отмахнуться — тоже не получается до конца. Остаётся честно положить его на стол и идти дальше с тем же ножом.

А идти есть куда. Потому что до сих пор мы не отходили от одного-единственного места — от смертного одра. Свет, встречающие, покой — всё это мы ловили только там, у последней черты, куда человека приводит умирание.

Но в ту же самую страну, оказывается, ведёт не одна дверь. И по некоторым из этих дорог можно пройти нарочно — трезвым, по своей воле, под наблюдением, в лаборатории. С них и продолжим.

Глава шестая. Другие двери

Трое людей, которые никогда не встретятся, в один и тот же миг оказываются в одном и том же месте.

Первый умирает в больничной палате — сердце сдаёт, и его выносит в тёплый свет, где его ждут. Второй лежит на кушетке в лаборатории Лондонского университета, в вену ему медленно вводят ДМТ, он трезв, здоров, опутан датчиками — и его выносит в тёплый свет, где его ждут. Третий сидит в позе для медитации в монастыре, дышит, считает дыхания тридцатый год подряд, — и растворяется в том же тёплом свете, где исчезают границы между ним и всем остальным.

Никто из них не умирал по-настоящему, кроме первого. И всё же все трое вернутся с почти одинаковым отчётом: гиперреальная ясность, любовь без условий, чувство, что это и есть дом, — и потом, на всю оставшуюся жизнь, ослабевший страх смерти.

До сих пор мы стояли только у одной двери — у смертного одра. Но в эту страну, выходит, ведёт не один вход. И вот это открытие — что к одному и тому же пейзажу можно прийти совершенно разными дорогами — поначалу кажется сильнейшим доводом в пользу того, что пейзаж настоящий. Если место видят и умирающий, и трезвый доброволец, и монах, — значит, рассуждаем мы, место существует само по себе, а не есть бред конкретного гаснущего мозга. Дверей много — комната одна.

Красивая мысль. И ровно она же, если додумать её до конца честно, оборачивается против самой себя.

Потому что стоит присмотреться ко второй двери внимательнее — и красивая мысль даёт трещину. Доброволец в лаборатории не умирал. Его мозг не голодал без кислорода. С ним не случилось ничего, кроме одной молекулы, отмеренной шприцом. И этого хватило, чтобы получить весь набор: свет, существ, любовь, обзор, ощущение «реальнее реального». А раз известное вещество, введённое в здоровую вену, надёжно, повторяемо, в любой вторник воспроизводит то самое переживание, — то простейшее объяснение напрашивается само, и звучит оно сурово: переживание это и есть состояние мозга. Его можно вызвать химией, потому что оно химией и порождается. И тогда смертный одр — лишь ещё один способ запустить тот же механизм: умирающий мозг сам, без всякого шприца, выбрасывает то, что доброволец получает из ампулы.

Это, пожалуй, самое сильное, что есть у скептика за всю нашу книгу. И было бы нечестно протащить его скороговоркой и побежать дальше. Если одну и ту же дверь открывает и смерть, и наркотик, то бритва Оккама указывает не на иной мир, а на нейрохимию. Я должен сказать это прямо, потому что обещал, что наш нож различает в обе стороны: сейчас он поворачивается к самой надежде — и всерьёз.

Что можно ответить — не в оправдание, а по-честному?

Первое. «Ближе всего» — не значит «то же самое». Самое тщательное сравнение, какое проводили, сопоставило тысячи отчётов о ста шестидесяти пяти веществах с рассказами переживших клиническую смерть. Ближе всех к околосмертному опыту подошёл кетамин — ближе всех, но не вплотную. Остался зазор. Пережившие настоящую смерть описывают что-то, чего нет в наркотическом трипе, — чувство необратимости, «точки невозврата», иное качество реальности. Сходство огромно. Тождества нет.

Второе, тоньше. То, что мозг можно заставить произвести переживание, само по себе ещё не доказывает, что переживание только мозгом и создаётся. Химия и умирающий мозг могут действовать на сознание так же, как удар действует на старый радиоприёмник: стукни его — и он издаст звук. Но из этого не следует, что вся музыка, которую он вообще играет, рождается у него внутри, а не приходит по волнам откуда-то ещё. Возможно, и химия, и умирание просто на время приоткрывают один и тот же клапан. Возможно. Но честность требует тут же добавить: это лишь возможность, логическая лазейка, а не доказательство. Сама по себе она ничего не весит — она только не даёт скептику закрыть дверь окончательно.

Так что взвесим без самообмана. На одной чаше — поразительное схождение: один пейзаж, добытый смертью, химией и тишиной ума, поверх всех различий. На другой — простое и тяжёлое наблюдение: если таблетка делает то же, что смерть, то проще считать это работой мозга. И этот раунд остаётся за скептиком — признаем это прямо. У этой двери счёт не в нашу пользу: схождение входов само по себе не открывает иной мир, и проще предположить, что у всех этих состояний общая нейрохимическая подкладка.

Но запомним слово «раунд». Это один довод, а не весь спор — мы пока только раскладываем фигуры на доске.

И всё-таки одно остаётся — не как доказательство, а как заноза, которую материализм не вынимает до конца. Пусть переживание рождается в мозге. Но почему оно меняет людей навсегда? Обычная галлюцинация проходит, как сон, не оставляя следа. А эти — и вызванные веществом вроде ДМТ, и предсмертные, — годами, а то и десятилетиями держат человека другим: без страха смерти, мягче, добрее. Большой опрос нескольких тысяч людей, переживших под ДМТ встречу с иным существом, показал: у восьми из десяти пережитое не прошло бесследно — они говорят, что оно навсегда изменило их картину реальности. Но у этого сравнения, честности ради, есть слабое место. За предсмертным опытом можно проследить вперёд, годами наблюдая одних и тех же людей, — так и сделал ван Ломмель. Такого же долгого, заранее спланированного наблюдения именно для ДМТ пока не проводили: есть только то, что люди сами вспоминают о пережитом спустя годы, а не то, что было зафиксировано заранее и перепроверено потом. Если это просто химический морок, отчего морок перестраивает жизнь прочнее любого реального события? Ответа у нас пока нет ни с той, ни с другой стороны — и заноза остаётся сидеть, где сидела.

А пока подведём итог этой двери: пейзаж один, входов много, и сам этот факт, как ни горько для романтика, кренит весы к нейрохимии, а не от неё.

Но есть ещё кое-что, о чём я нарочно молчал всю главу.

Все эти двери — и смерть, и ампула, и медитация — у нас открывались в свет. В тепло, в любовь, в чувство дома. Будто там, за порогом, по какой дороге ни приди, ждёт одно и то же сияние.

Так вот: не всегда. Иногда дверь открывается совсем в другое. И к этим — тёмным — дверям мы сейчас и подойдём.

Глава седьмая. Тёмная сторона

Не все возвращаются из света.

Шесть глав подряд мы шли за людьми, которых у последней черты встречали тепло, любовь и сияние, и легко было поверить, что так бывает всегда. Так бывает не всегда. Часть вернувшихся рассказывает совсем другое — и долго эти рассказы почти никто не хотел слушать, ни верующие, ни врачи, потому что они портят красивую картину обеим сторонам.

Одни описывают пустоту. Не тьму с чудовищами, а кое-что страшнее — абсолютное, бесконечное одиночество. Сознание есть, а вокруг нет ничего и никого, и нет надежды, что когда-нибудь будет, и это «никогда» ощущается как окончательный приговор. Другие — те самые редкие случаи — рассказывают про места, до жути похожие на ад из старых проповедей: серые пространства, скрежет, стоны, фигуры, отдалённо напоминающие людей, искажённые и мучающиеся. А третьи переживают всё то же, что и счастливцы, — тот же тоннель, тот же свет, — но переживают это как угрозу: свет не обнимает, а надвигается, и от него хочется бежать.

Психиатры Брюс Грейсон и Нэнси Эванс Буш, которые первыми взялись изучать эти случаи всерьёз, разделили их на эти три рода — перевёрнутый, пустотный и адский. И по самым осторожным подсчётам тяжёлый опыт переживает примерно каждый пятый. Цифра эта, скорее всего, занижена, и причина проста и человечна: о светлом ОСО рассказать легко и приятно, а о том, что ты побывал в аду, молчат — из стыда, из страха, из нежелания возвращаться туда даже памятью.

Остановимся, потому что здесь — поворот, ради которого стоило заводить эту тяжёлую главу.

Помнишь, чем кончилась прошлая? Раунд остался за скептиком: если химия умирающего мозга так похоже воспроизводит свет и покой, проще считать, что мозг их и сочиняет. Объяснение было — гипоксия и эндорфины дарят гаснущему сознанию блаженство напоследок, милосердный наркоз перед концом. Хорошее объяснение. Ровно до этой главы.

Потому что если умирание — это химический подарок, последняя щедрость гаснущих нейронов, то откуда ад? Зачем мозгу, отключаясь, дарить одному бесконечный покой, а другому — бесконечное одиночество? Гипотеза «приятной химии» предсказывает блаженство для всех. А получается блаженство для большинства и ужас для заметного меньшинства. И это меньшинство — камень в ботинке у простого объяснения. Тёмная сторона ничего не говорит нам о том, есть ад или нет, — но она ломает ленивую картинку, в которой ОСО — это всегда умиротворяющий сон угасающего мозга. Сон так не работает. Кошмар — другое дело.

И ещё одно делает тёмные случаи упрямыми — и тут стоит вспомнить прошлую главу. Там дверь ДМТ била по нам: трезвый доброволец видел тот же свет, что и умирающий, и скептик торжествовал — вот, всё та же химия. Но за той же самой дверью бывает и другое. Доброволец под ДМТ, трезвый и здоровый, иногда возвращается не со светлыми проводниками, а с встречей с чем-то злым и осуждающим. Один из первых исследователей этого вещества свернул свои опыты в том числе потому, что слишком многие его участники возвращались по-настоящему напуганными. Десятилетия спустя большой опрос больше двух тысяч таких встреч подтвердил то же самое: у восьми из десяти существа были добрыми — а почти у каждого десятого злонамеренными, и почти половина опрошенных в момент встречи испытывала неподдельный страх, что бы ни было дальше. Видишь, что вышло? Нет, химия этим не опровергнута — химии как раз не привыкать действовать по-разному: то же вино одного веселит, а другого делает мрачным, и загадки в этом нет. Удар приходится точнее. Скептик ведь говорил не просто «это химия» — он говорил «это химия милосердия», покой, которым угасающий мозг напоследок укрывает сознание. Но та же молекула, что приносит свет, приносит и ужас — а значит, встроенного милосердия в ней нет, и от уверенного «в конце нас ждёт покой» остаётся только «в конце может быть что угодно». А это уже не объяснение, а пожатие плечами: оно ничего не предсказывает — ни света, ни тьмы, ни того, кому что выпадет. И снова то же схождение, что и со светом, только в обратном, тёмном регистре: разные двери — и за частью из них один и тот же мрак.