Лесок 125. Хроника окопных боев 1918

Эрнст Юнгер

Лесок 125

Хроника окопных боев 1918 года

Ernst Jünger

Das Wäldchen 125 Eine Chronik aus den

Grabenkämpfen 1918

© 1925, 2015 Klett-Cotta – J.G. Cotta’sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, Stuttgart

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Передовая

Всякий раз, когда я начинаю писать в одной из этих тоненьких тетрадок, которые так хорошо помещаются в планшете, мне приходит в голову мысль о том, не станет ли эта карандашная запись последней. Дома у меня собралось уже много таких, заполненных отчетами за день, короткими наблюдениями и беглыми зарисовками, и я представляю себе, как буду перелистывать их потом, в мирные времена, и вспоминать: так ты проводил дни в те странные годы.

Иногда почерк спокойный, аккуратный, всё написано чернилами, и я сразу понимаю: тогда ты уютно сидел в одном из маленьких фламандских или северофранцузских крестьянских домов или на более или менее спокойной позиции перед блиндажом, куря трубку, вслушиваясь в далекое гудение последнего самолета, совершающего свой вечерний облет. Но встречаются и неловкие, кривые записи карандашом, намалеванные в тесноте какой-нибудь дыры, забитой людьми, перед атакой или в бесконечные часы тяжелого обстрела при пляшущем пламени свечи. И, наконец, обрывки предложений, только ключевые слова, неразборчивые, как прерывистые линии сейсмографа, фиксирующего землетрясение, с длинными линиями окончаний, растянутых торопливой рукой, – это было набросано после атаки в воронках или остатках окопов, над которыми смертельный осиный рой целенаправленно сбрасывал снаряды.

Да, наверное, это будет прекрасно, в спокойный час, который ты сейчас даже не можешь себе представить, перебрать такие воспоминания, заботясь в лучшем случае лишь о том, как ты потом проведешь вечер. Одной этой причины достаточно, чтобы остаться в живых. Дома нас часто считают людьми, которые обладают такой храбростью, что они свою жизнь ни в грош не ставят; но я достаточно долго прожил среди воинов, чтобы знать: человека без страха не бывает. Без страха и храбрость лишилась бы смысла; страх – темная тень, на фоне которой смелость предстает более яркой и соблазнительной.

Но есть еще одна причина, почему меня пугает мысль о смертельном попадании, часто посещающая меня здесь в часы раздумий. Мы так глубоко погрузились в войну, что картина мирного времени кажется совершенно невообразимой. Эта война, она как джунгли, которые уже столько лет держат нас в своем темном плену, что мы начинаем сомневаться в том, есть ли что-то за пределами этого леса. И если суждено будет сейчас умереть, то это будет так, как будто тебя оторвали от напряженнейшей партии, где на кону были невероятные ставки.

И именно сейчас кажется, что мы опять вступили в новый, странный отрезок войны. Мощные весенние сражения, во время которых расход ресурсов достиг своей кульминации, которую вряд ли когда-нибудь можно будет превзойти, – эти сражения уже позади. Но к окончанию войны они не привели. За этими усилиями последовала усталость, противоречащая странным образом чудовищному количеству боевой техники, неистовство которой всё более однообразно захватывает поле сражений. Рассказывают о признаках того, что некоторые части будут расформированы на этапе, как и те, которые возвращаются с побывки или с Восточного фронта, и это не кажется странным тому, кто по собственному опыту знает, что такое связь воли к наступлению со здоровьем, физической силой, с вероятностью счастливого исхода дела.

Здесь, в полку, состоящем исключительно из молодых людей, представителей народности[1], тягучая неповоротливость которой словно создана для того, чтобы выдерживать войну на истощение, это выражается совсем в другой форме. Сражаются, руководствуясь исконной благонадежностью, но безо всяких ожиданий, я хочу сказать: без надежды, подчиняясь исключительно чувству долга. На первый план выступает ремесленное начало. Можно увидеть усталость в словах и выправке, затрагивающей даже стиль умирания. Группка старых окопных вояк, что сгрудились на солнышке у бруствера и перебрасываются словечками, в которых отпечатался весь общий опыт прошлых лет, – это союз, о духе которого потом едва ли можно будет составить представление.

Вот в таком окружении я живу. Позиция, на которую мы сегодня выдвинулись, кажется – с учетом наших весьма скромных притязаний – вполне спокойной. Быть может, бог сражений подарит нам в этой отдаленной местности тихое и веселое летнее время.

Позавчера я еще чувствовал себя жителем большого города, а сегодня торчу опять в какой-то лисьей норе, где над головой у меня полметра глины. Когда я вчера вернулся из отпуска, то обнаружил свой батальон в очередной богом забытой северофранцузской дыре, одной из тех, которые одичали за четыре года и названия которых преследуют нас уже так долго либо потому, что мы там живем, либо потому, что мы должны за них сражаться. Столько крови, сколько пролилось между Аррасом, Бапомом и Камбре, не проливалось ни в одном месте земли. По прибытии я обнаружил свой батальон готовым к отправке. За два часа я отметился, принял свою роту и переоделся. Когда я почувствовал на себе свой старый, удобный, штопаный-перештопаный, несмотря на кожаную окантовку, мундир, тоска по сказочной земле с белоснежными кроватями наполовину улетучилась. Багаж тоже скоро был разобран; мой денщик Август Шюддекопф, добропорядочный и немногословный выходец из Люнебургской пустоши, который по воле судьбы служил у меня уже дольше, чем его предшественник, прекрасно усвоил все мои привычки. Он знает, какие вещи должны лежать в ранце и что именно подносчики должны доставить ему завтра на позиции, он кладет мне пистолет, стальную каску, офицерскую трость и противогаз и задает под конец один-единственный вопрос:

– Какие книги положить?

Хотя позиционная война и является самой скучной и утомительной формой боевых действий, при соответствующем багаже всё же можно позволить себе некоторую роскошь.

Я им доволен; его предшественник был болтливым парнем, бывшим официантом, который доводил меня до отчаяния и мог, если я хотел что-нибудь поесть, познакомить меня с длиннющим меню, хотя он прекрасно знал, что ничего, кроме хлеба и варенья, нет. Нужно уметь ладить, если хочешь долго выдержать такое соседство в тесноте блиндажа. Постоянная близость с человеком, по отношению к которому ты испытываешь неприязнь, может стать невыносимой, даже если вы не говорите друг другу ни слова.

С наступлением темноты подъезжают грузовики. После того как всех распределили и загрузили, как селедок в бочку, я сажусь в кабину последней машины, и мы отъезжаем с небольшими интервалами.

«Ну вот, опять начинается карусель», – думаю я, когда заводится мотор. В сущности, я был доволен, потому что, хотя я и не знал в жизни никаких особых забот, я никогда не жил так беспечно, как на фронте. Всё ясно и просто, мои права и обязанности определены, мне не нужно зарабатывать деньги, я всем обеспечен; если мне плохо, то есть тысячи товарищей по несчастью, и главное – тень смерти превращала любой вопрос в приятную мелочь. Даже если бы у меня был рак или чахотка, я бы знал, чем мне тут лечиться. Близость смерти целительна, как неведомый свет. Окружение – мужское и беспощадное, игра идет по-крупному; ты чувствуешь, что у тебя есть сила и в жилах течет настоящая кровь.

Роскошная июньская ночь, небо темное и ясное, усыпанное тысячью звезд. Мы едем с выключенными фарами, но нам и не нужен свет; пыльная дорога выделяется светлой полоской рядом с полями. В тесном кузове побрякивают стукающиеся друг о друга винтовки и каски, моторы поют свои дикие песни, которые больше берут за душу, чем любой марш, и которые, как пульс железного сердца, несут нас навстречу опасности. Быть может, они кричат нам: «Еще никогда люди не отправлялись на бой так, как вы, на странных машинах и стальных птицах, скрытые за огненными стенами облаков из смертельного газа. Земля породила ужасных животных, способных к защите, но никто из них не был таким опасным и страшным, как вы. Ни одна конная кавалькада, ни один корабль викингов не отправлялся в такое смелое путешествие. От вашей атаки разверзнется земля; огонь, яд и железные гиганты будут идти впереди вас. Вперед, вперед, без жалости и страха, речь идет о мировом господстве!»

И словно сопровождая эту монотонную ужасную песню, мимо нас пролетают по сторонам дороги руины крестьянских дворов и деревень, опустевшие гнезда из белого известняка, разворошенные безжалостными когтями войны, лишенные внутренностей. Молчаливый металлический лунный свет лежит над этим, как на колдовских садах зла, и высокие кусты запущенных садов стоят словно призраки на больших кладбищах, тихо, без движения, без малейшего ветерка. Повсюду на полях и при въезде в деревни торчат крошечные кресты, воткнутые в землю, а плоские могильные холмики перед ними покрыты простреленными касками, разбитыми винтовками и обрывками мундиров. Нам до боли знакомы эти пейзажи, мимо которых мы проносимся с грохотом, и почти у каждого из нас тут лежит друг – еще несколько недель назад во время большого штурма он упал лицом вниз и остался лежать навсегда.

Но вот уже начинается привычная проба сил, раскинувшаяся сетью по всей линии фронта. В какой-то момент мы вынуждены остановиться, чтобы не выдать себя движением, потому что невидимый самолет сбрасывает с высоты ночного неба осветительные ракеты, и они долго парят над дорогой, подобно рукотворным шаровым молниям. Без передышки ощупывают дрожащие лучи прожекторов темный купол, наконец один из них останавливается на нарушителе и насаживает его, сверкающую маленькую стрекозу, на белый свет; и тут присоединяются и другие лучи, как щупальца гигантского осьминога, и обращают его в бегство. Теперь зенитки пытаются поддеть его; по меняющемуся положению вспыхивающих точек от их шрапнели можно угадать лихорадочную работу орудия. Револьверные пушки выбрасывают пучки света, и даже пистолеты-пулеметы посылают стайки смертельных светлячков, потому что, может быть, хотя бы одному-единственному из них удастся пробить жизненную клетку этого крылатого существа, чтобы оно, охваченное пламенем или разнесенное в щепки, рухнуло на землю. Одна только шестимиллиметровая пуля с раскаленным фосфором внутри, ах, только бы она попала, и мы показали бы вам: у нас есть подзорные трубы удивительной силы, таблицы для стрельбы, рассчитанные на основании холодной злой математики, и наводчики с орлиным взглядом. Мы в порядке; только попробуйте подобраться к нам!

Вот только самолет, парящий, словно бабочка среди огненных цветов, закладывает неожиданный вираж, почти вертикально опрокинув крылья, и исчезает в темном небе. Мы можем ехать дальше.

Дорога становится хуже; на обочине попадаются разбитые машины, скелет лошади, засыпанный хлорной известью, большая куча пустых корзин для снарядов и разбитые орудийные лафеты. Иногда нам приходится лавировать между глубокими воронками от гранат или обломками рухнувших на дорогу стен. Всё выглядит брошенным кое-как на произвол судьбы; в этой зоне делается только то, что необходимо для боя. Деревья стоят голые, с переломанными стволами или без ветвей. В какой-то момент мы проезжаем мимо одного из тех гигантских орудий, которые установлены здесь только для решающего часа и молча стоят в укрытии. Оно залегло, как опасное животное, в гнезде из хвороста и пестрых тряпок, и только мощное дуло угрожающе вертикально поднято вверх. Для маскировки его разрисовали разноцветными пятнами и вокруг посадили искусственный лес.

Наконец машины останавливаются. Мы оказались в зоне настильного огня: цели уже совсем рядом, и больше нет проходимых дорог. Возле высокой насыпи окопались запасные войска этого участка фронта и поджидают командиры взводов. Солдаты слезают с машин, образуют длинные цепочки, сигареты летят прочь, начинается марш-бросок через пустошь.

Мы шагаем по холмистой местности, поросшей сухой травой. Во многих местах земля взрыта и разбита воронками, некоторые появились, похоже, только вчера или сегодня. Я иду рядом с проводником, старым воякой, – я понимаю это, разумеется, не по его Железному кресту, а по деловитым коротким замечаниям.

Он считает, что позиция ненадежная: плохие блиндажи, засыпанные окопы, необходимость постоянного патрулирования и значительные потери за короткое время. Пока же у меня нет чувства, что мы попали в беспокойное место. Всполохи на горизонте не слишком яркие, и ракеты взлетают с постоянными интервалами. У нас бывали и другие смены. Дальше справа, похоже, слабое место. Без передышки прокатываются над ним тяжелые удары – с такой частотой, что невозможно отличить один от другого, и кровавое зарево полыхает на небе, и далеко слева, где линия фронта описывает дугу, почти заходя к нам в тыл, тоже, кажется, весьма жарко. Быть может, завтра в военной сводке, этой самой большой и самой немногословной газете на свете, будет сказано о повышенной интенсивности огня на отдельных участках фронта.

И тем не менее я тороплю, во время марш-броска по неизвестной местности всегда ждешь каких-нибудь сюрпризов. Это может быть огневой удар, во время которого будет убит проводник, и тогда придется блуждать всю ночь, чтобы в конечном счете, как уже не раз бывало, угодить в окопы противника. К тому же и дикий облик пейзажа подбрасывает фантазии ряд ужасных видéний, которые мозг без остановки пытается отмести как недостоверные. Справляться с этим в течение долгого времени гораздо сложнее, чем кажется.

Поэтому мы радуемся, когда добираемся наконец до околицы уничтоженной деревни, находящейся как будто за передовой. Узкая затоптанная тропинка вьется среди остатков дворов, садов, изгородей. Здесь особенно сильны миражи. Вид разрушенного мира угнетает чувства, и они пытаются дополнить картину, построить свое и наполняют пространство странными явлениями. Так вырастают тут сверкающие дворцы, здания правильной формы или мрачные низенькие строения, которые притаились в своем одиночестве, как низкопробные кабаки или развалившиеся мельницы; эти образы расплываются, громоздятся, уходят под землю или превращаются в другие. Кажется, что именно бледный лунный свет создает эту прозрачную архитектурную музыку, которая мучительно обволакивает мысли. Из покинутых мест изливается печальная призрачная атмосфера: среди руин как будто живет одна большая жалоба.

От деревни тянется обширное поле кратеров, воронка к воронке. Мы исчезаем в низком, местами разрушенном окопе. Некоторые отряды, получившие смену, идут нам навстречу. Быстро, не говоря ни слова, мы протискиваемся мимо друг друга. Переплетение траншей становится плотнее и запутаннее, тут и там мы проходим мимо блиндажей, из которых тянется дым от горящих дров. Пересекаем мощную укрепленную траншею, где стоят неподвижные часовые, – главный оборонительный рубеж. Осталась лишь полоса предполья, и мы у цели.

Вот! Мы слишком рано радовались, ведь до сих пор всё шло слишком хорошо! Неожиданно я оказываюсь в скрюченном положении рядом с проводником, толком не понимая, как я тут оказался. И еще раз! Залп шрапнели, разрывающий с визгом воздух, яркие всполохи пламени у самой земли, взрывы, свистящие стаи пуль и шлепающие удары по глинистой почве – всё одновременно. Жгучий, разъедающий дым тянется вдоль окопов. За нами крики, ругань, какой-то человек в полной выкладке спотыкается о меня, поднимается на ноги и мчится дальше. Из темноты выныривает Шюддекопф и поднимает мою каску. Похоже, в очередной раз всё обошлось. На ходу я смотрю еще раз на спасительный угол и понимаю, что нам хватило тех секунд, чтобы найти самое надежное место и воспользоваться им.

До цели всего несколько шагов. Мой спутник останавливается перед дырой в земле, занавешенной разорванным в клочья и прорешеченным пулями полотнищем. На первой деревянной раме прибита деревянная табличка «Командир взвода». Наверх пробиваются лучи света.

– Эй!

– Что такое, смена?

– Смена!

Снизу раздается грохот. Я соскальзываю внутрь, Шюддекопф и связист, оставившие свой багаж снаружи, вслед за мной.

Внизу мы обнаруживаем знакомую картину: крошечный стол, ящики с гранатами в качестве сидений, буржуйка и три растянутые на палках проволочные сетки, вделанные в продольную стену. Между двумя досками опалубки в глину воткнут штык, на рукояти которого горит неровным пламенем свеча; на проволоке висят сигнальные пистолеты и ручные гранаты. В нише пристроен громкоговоритель; он опечатан, и пользоваться им можно только в случае объявления атаки. Вот в таких норах обитает уже несколько лет молодежь разных народов, в этих тесных задымленных жилых крепостях, которые так часто становились могилами.

Мой предшественник, фельдфебель-лейтенант[2], уже сидит у стола, готовый, перепоясанный, с каской на голове. Короткое приветствие, и я сажусь рядом с ним, чтобы принять участок, потому что знаю: после долгого нахождения на позиции хочется как можно скорее повернуться к окопам спиной. Я получаю служебную записку об участке, фотографии аэросъемки и карту позиции, в то время как боец пересчитывает запасы боекомплектов.

Пока обсуждаются детали, появляются трое связистов взвода, чтобы вручить небольшие послания, в которых написано, что всё передано и принято в установленном порядке. В одном из них отмечается: «При передаче позиций двое бойцов получили легкие ранения». Стало быть, небольшая артиллерийская атака всё-таки зацепила нас. Теперь и мы можем написать похожую записку и отправить, скрепив двумя подписями, в батальон.

Теперь мы готовы, мой предшественник желает мне спокойных дней и прощается. Выбравшись наверх, он возвращается, чтобы обсудить поперечную баррикаду, которую начал возводить. Я знаю это чувство по отношению к позиции, к которой мы, несмотря ни на что, привязаны душой, поскольку вложили в нее много труда и так вникли в ее возможности, что она стала нам почти родной, будто живое существо. Раньше, до битвы на Сомме, когда мы обитали в окопах, которые долго рыли и затем укрепляли железобетоном, а также снабдили подземными ходами, это чувство было еще более сильным.

Наконец я один. Я закуриваю сигарету и выбираюсь еще раз наверх, чтобы посмотреть на ночной пейзаж. Луна зашла, темный и безмолвный, лежит передо мной участок – за него я только что взял на себя ответственность, это кусок земли в тысячу шагов длиной и пятьсот шагов глубиной с лабиринтом пещер и соединений, где залегли в засаде сто пятьдесят вооруженных людей, перед которыми от одного движения пальца может взвиться огненный занавес.

Этот кусок земли, который в любой момент может превратиться в кратер, представляет собой поле, нам предстоит его обработать, и быть может, мы сами будем брошены в него семенами. За нами, на востоке, находится наша родина, ее воля к жизни олицетворяется в нашей воле к смерти, а перед нами в неровном свете, там, куда направлены дула наших орудий, залег враг. Между этими двумя мощными «гирями», как стрелка весов, за которой следит бесчисленное множество глаз, пролегает нейтральная полоса.

Всё спокойно. Впереди шипит, по временам извиваясь змеей, осветительная ракета – это дежурный по траншее офицер знакомится с прилегающей территорией. Я могу прилечь на несколько часов; возле блиндажа стоит часовой, при малейшей опасности он поднимет тревогу. На всякий случай я спрашиваю его, какие сигналы он должен подать при заградительном огне или при газовой атаке, затем я снова спускаюсь в блиндаж, которому Шюддекопф успел придать более жилой вид, ложусь на койку и натягиваю одеяло на голову.

Передовая

Первое утро я потратил на детальное изучение позиции, чтобы потом – хоть днем, хоть ночью, хоть под дождем, хоть под огнем – мог тут ориентироваться.

Участок обозначен литерой А, он образует правый фланг позиции полка. Перед ним простирается территория, которая идет слегка вверх до обширного леса и на которой только смутно прорисовываются светло-коричневые брустверы английских окопов. Справа тянется необитаемый отрезок траншеи, соединяющий с соседним полком, слева он граничит со следующим ротным участком батальона. Я нанес визит обоим командирам. Целый ряд широких полуобвалившихся соединительных окопов ведет к главному оборонительному рубежу. За ним, отделенная несколькими насыпями, находится деревня, через которую мы проходили вчера вечером. Она называется Пюизьё-о-Мон, а на нашем языке, если я не ошибаюсь, должна была бы именоваться Бергбронн. Мы видим только ее верхнюю часть с редкими остатками белых стен и руинами церкви, окруженной пеньками и превратившейся из-за обстрела в кучу красно-коричневых камней. Англичане предполагают, что в этой горе обломков располагается точка артиллерийского наблюдения, и потому всё утро забрасывают снарядами, летящими высоко над нашими головами.

Окопы оплыли, дождями их размыло, они стали низкими и широкими. Во многих местах их укрепили досками, чтобы предотвратить полное разрушение. Они являются частью большой сети траншей, за которую шли сражения во время битвы на Сомме и которая после подрыва всех блиндажей потом была заброшена, но позднее, после того как она простояла долгое время без дела, в дни большой мартовской битвы ее снова задействовали. Эти края, стало быть, кое-что повидали. Поэтому тут нет ни единого места, которое не было бы изрыто воронками. Большинство из них уже покрыты толстой подушкой из травы, в которой, однако, уже опять видны новые раны.

Сеть траншей уже, стало быть, была готова, но у нее имелось одно неприятное свойство: она была соединена ходами сообщения с позициями неприятеля. Эти ходы перегорожены колючей проволокой и рогатками, охраняются пулеметами и часовыми, и тем не менее они будут отправной точкой нападения. Еще одна особенность этой позиции заключается в том, что здесь полностью отсутствуют проволочные заграждения. Это должно продемонстрировать нашу волю к наступлению, и тем не менее вид голого поля впереди вызывает во мне двойственное чувство. Те три секунды, которые нужны атакующему, чтобы преодолеть заграждение, и когда он вынужден показаться в полный рост, являются для обороны столь важным преимуществом, что отказываться от этого совсем не хочется.

О блиндажах тоже ничего хорошего сказать нельзя. Это так называемые бункеры Зигфрида – полукруглые горизонтальные углубления по высоте человеческого роста, вырытые в стенке окопа и защищенные слоем земли всего лишь в два метра. Они укреплены изогнутыми жестяными рамами, выдерживающими груз земли, и предоставляют место для двух бойцов, которые могут устроиться тут лежа, вытянувшись рядом друг с другом. В любом случае люди, производящие эти клетки, находятся в более выгодном положении, чем те, кто вынужден, сидя здесь под огнем, пялиться на оцинкованную крышку этой мышеловки, которая будет разнесена в клочья при любом тяжелом попадании. Домайер – а я во время визита на соседний левый участок увидел, как он вместе с денщиком отдыхал в одном из таких сооружений – обнаружил, кстати, и утешительные достоинства конструкции:

– Если бы эти штуковины не пружинили, – сказал он, – дело было бы плохо.

Единственное укрытие на всём участке, которое при желании можно было бы назвать штольней, мое. Уже одно это, даже без учета невыгодности его расположения за правым крылом соседнего участка, было достаточной причиной, чтобы как можно скорее поменять его на другое.

Уровень безопасности укрытий существенно снизился по сравнению с теми временами, когда мы окапывались на глубину десяти и более метров. Какие это были роскошные позиции – с проходами в штольнях, длинные и уютные, как диккенсовские романы; в разные стороны – вправо и влево отходили помещения для дневного времяпрепровождения и сна, отсеки для боеприпасов, а также выходы и поперечные соединения, по которым можно было перемещаться по всей линии, как крот, не видя белого света. В Монши у меня, помимо удобного блиндажа для спокойных часов, где через широкую шахту на письменный стол падал дневной свет, еще имелось подземное жилище, к которому вело сорок ступенек, выдолбленных в известняковой скале, так что даже самые тяжелые снаряды на такой глубине воспринимались как приятные сотрясения, когда мы сходились на наши сборища. В одной стене я распорядился устроить себе ложе, основательное, как шкафы-кровати в вестфальских деревенских домах, на котором я, отгороженный от малейшего шума тяжелыми дубовыми досками, спал среди мягкого сухого известняка. У изножья висела электрическая лампочка, так что я мог предаваться уютному чтению, пока не уставал; стены были оклеены цветными страницами из журнала «Югенд», и темно-красный полог, отодвигавшийся на кольцах, отделял всё это от внешнего мира и демонстрировался посетителям под соответствующие шуточки как верх разврата. Тогда, благодаря защите проволочных заграждений шириной в пятьдесят шагов, можно было позволить себе спать в пижаме, а армейский пистолет, лежавший на расстоянии вытянутой руки возле портсигара, использовался только тогда, когда хотелось, чтобы развеять скуку, предпринять какую-нибудь вылазку. Это были чудесные времена.