Между нами

Я выключила свет в гостиной, и за панорамными окнами осталась одна ночь: вся в огнях, как карта созвездий, которых не учат в школе. Я переоделась в пижаму, легла на кровать и закрыла глаза. В ушах еще стоял его голос, не злой, а чужой, жалющий, как приговор. Он тогда просто шел вниз по лестнице и вел обычный диалог со своим другом, а я стояла у того угла с его словами в груди.

И по какой-то причине, Адриан Кузнецов, с того самого дня больше не выходил у меня из головы.

Глава 2. Лед и анатомия

АДРИАН

Через месяц нас поставили работать вместе.

Анатомичка пахла страхом.

Я был в этой комнате не меньше пятидесяти раз с начала третьего курса, и каждый раз меня встречал один и тот же запах: коктейль из формалина и фенола, а под ним что-то еще, органическое, что никогда до конца не перебивалось. У смерти есть запах, я это давно выучил. Ничего в нем драматичного. Просто отсутствие. Нехватка того, что было теплым. Тело, лежащее на столе перед нами, когда-то было чьим-то отцом. Чьим-то мужем. Чьей-то нелепой шуткой и чьим-то «доброе утро», и той особой формой тишины, которую он оставил после себя.

Само помещение было кубом, похожим на морг: белый кафель и нержавейка. Пол чуть склонялся к центральному сливу, и эту деталь замечает каждый первокурсник и старается не думать о ней. Рядами стояли стальные столы, на каждом под простыней лежало тело. Сверху гудели лампы, ровным и беспощадным светом операционной. Часы на стене отсчитывали каждую секунду, громко в предрабочей тишине.

Сегодня меня прикрепили к столу номер четыре.

А на столе номер четыре была Жасмин Аль-Танни.

Я знал это еще до того, как увидел список на двери лаборатории. У вселенной чувство юмора, и я давно усвоил, что шутки ее почти всегда достаются мне. Поэтому, когда профессор Кузьмин зачитывал пары на сегодняшнее вскрытие, верхнюю конечность, продолжение лекции прошлой недели, и произнес «Кузнецов и Аль-Танни», я не вздрогнул.

Просто кивнул и подошел к столу.

Она уже стояла там, по ту сторону стального стола, сцепив руки перед собой, как на похоронах. Сегодня ее хиджаб был темно-зеленый, цвета сосновых игл, и глаза от этого казались почти черными. Белый халат свободно лежал на плечах. Она подняла глаза, когда я подошел, и удивления в них не было, только узнавание, будто она и сама ждала этого.

«Кузнецов».

«Аль-Танни».

Вот и все. Я натянул перчатки, латекс туго щелкнул по запястьям. Она проделала то же самое. Я отметил точность ее движений: ни заминки, ни суетливости. Перчатки сели как влитые, она один раз, по-деловому, поправила края и положила руки на край стола. Сам жест уже был…каким-то…хирургическим.

Тело на столе принадлежало мужчине лет шестидесяти, завещавшему себя науке, с кожей цвета старого пергамента. Игрекобразный разрез уже был сделан, на прошлой неделе вскрывали грудную клетку и брюшную, и теперь правая рука лежала неприкрытая: мышцы, сухожилия, фасции виднелись под отвернутой кожей. Подкожный жир отсвечивал восковой белизной консерванта. Я повидал достаточно тел, чтобы знать: у каждого своя палитра, желтая, бурая, серая, каких не найдешь ни в одном атласе.

Я взял скальпель.

«Я начну с дельтовидной. Ты бери двуглавую».

«Это неэффективно».

Я поднял глаза.

«Извини?»

«Я возьму проксимальный конец дельтовидной, вы дистальный. Встретимся посередине. Потом я сделаю двуглавую, а ты пока заканчивай трехглавую. Параллельная работа».

Я уставился на нее. Она посмотрела мне в глаза. Спокойное собранное лицо, темные глаза держат мой взгляд, ни разу не моргнув. Она не бросала мне вызов. Она констатировала факт.

«Ты ведь это уже делала» - прищурился я.

«Секционный зал в Дохе. Летний интенсив. Верхнюю конечность я препарировала дважды».

Я аж присвистнул.

«Тогда ты чувствуешь себя тут как дома».

«Именно».

Я перевел взгляд на тело, потом обратно на нее. Я ждал, что она окажется бесполезной. Ждал нерешительности, брезгливости, той аккуратной отстраненности, с какой девушка, не видавшая смерти вблизи, отстраняется от тела. Я готовился тащить на себе мертвый груз.

А получил напарницу, которая работала быстрее меня.

Ее разрезы были чистыми и точными, с уверенностью человека, повторяевшего такое много раз. Ни одного лишнего движения, ни минуты колебания перед надрезом, ни вздрагивания, когда скальпель встречал сопротивление и приходилось надавить глубже. Руки не дрожали. Сосредоточенность была полной. Лезвие двигалось продолжением ее ладони, отделяя фасцию от мышцы с той бережностью, какая бывает у человека, понимающего, что каждый лишний разрез это травма.

И я поймал себя на том, что смотрю на нее.

Не так, как в первый день. Тогда я оценивал ее, разбирал по косточкам, укладывал в ячейку «богатая, чужая». Сейчас было иначе. Я смотрел на изгиб ее шеи, когда она склонялась над телом, на то, как двигаются под халатом плечи, на сосредоточенность, смягчающую ее рот и заставляющую закусить нижнюю губу. На виске выступила капля пота, и она не смахнула ее, так и работала с этой каплей.

Я отвел глаза. Вот же…блин, слишком резко.

«Здесь фасция толще», сказала она, не поднимая головы. «Возможно, хроническое воспаление. У него могла быть травма вращательной манжеты. Давняя».

«Может быть».

«Не может быть, а я права».

Она сказала это без высокомерия, как просто факт. В груди у меня что-то сдвинулось, и мне это не понравилось. Мне уже многое не нравилось в этой девчонке.Я перепоступал дважды, поэтому все ут были младше меня на 5 лет.И все же, некоторые уже были замужем…я оборвал свою мысль. Сейчас не время.

Профессор Кузьмин появился у нашего стола беззвучно, как всегда. Я заметил его краем глаза — высокий, сутулый, в халате, который висит на нем, как на вешалке, — и продолжил препарировать, делая вид, что не замечаю. Он так делал: подходил молча, смотрел, и если ты дергался — уже проиграл.

Он долго разглядывал нашу работу. Руку мы к тому времени разобрали почти до кости: дельтовидная лежала отдельно, двуглавая была прослежена до сухожилия, лучевой нерв сиял под светом ламп, как натянутая струна. Я ждал замечаний. Он молчал.

— Кто делал это? — спросил он наконец, указывая на лучевой нерв.

— Я, —выпалил я.

— А это? — Он показал на плечевое сплетение, разложенное с той особой аккуратностью, которую я уже узнавал вслепую: ни одного лишнего надреза, все ветви разведены, как пальцы раскрытой ладони.

— Жасмин, — сказал я. Имя вышло само, без титула, без фамилии, и вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.

Кузьмин перевел взгляд на нее. Она стояла по ту сторону стола, руки сложены перед собой, смотрела спокойно, без тени робости. Прядь волос снова выбилась из-под хиджаба и вилась у виска — я заметил это раньше, чем успел себя остановить.

— Откуда это? — спросил он ее по-русски, быстро, будто проверяя.

— Доха, — сказала она. — Летний интенсив. Я чувствовала в обоих сезонах. Помни, как Амир тогда удивлялся моему желанию оборвать медовый месяц, чтобы поехать учиться.

— И теперь ты будешь учить нас?

Она не улыбнулась моей шутке, но в глазах у нее что-то мелькнуло — там, в глубине, может, я задел ее, а может…нет, было что-то еще.

Кузьмин хмыкнул, потрогал край ее разреза кончиком пальца и отошел, не сказав больше ничего. Это у него была высшая оценка: молчание.

Я вернулся к работе и вдруг поймал себя на том, что говорю, не поднимая головы:

— Хорошая работа. У тебя получается совсем не как у первокурсницы.

— Знаю, — сказала она. — Спасибо.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня в упор, и на секунду мне показалось, что между нами — не стол и не тело, а что-то другое, тонкое, как та фасция, которую мы только что сняли: невидимое, но держит все вместе. Потом она опустила взгляд и взяла инструмент, и я снова остался со своим скальпелем и своим пульсом, который стучал громче, чем было положено в секционном зале.

Я все смотрел, как она работает, и не мог заставить себя отвернуться.

Утренняя сессия растянулась на три часа. К концу наш стол превратился в карту обнаженной анатомии человеческого тела: плечевое сплетение было разложено напоказ, лучевой нерв прослежен от подмышки до предплечья, плечевая кость зачищена. Жасмин отступила на шаг и потянулась, разминая шею, поведя плечами. Суставы громко хрустнули.

«Хорошая сессия», сказала она.

Я стянул перчатки и бросил их в бак для биологических отходов. Она сделала то же самое. Наши руки оказались в паре сантиметров друг от друга над баком, и я почувствовал тепло ее кожи раньше, чем увидел: тепло, которое расходилось даже в холоде секционного зала. От нее едва уловимо пахло цветами, жасмином, если быть точнее.

Я отдернул руку.

«Записи составлю я», сказал я. «Сможешь проверить».

«Предпочту написать их сама. Ты часто упускаешь детали».

У меня сжалась челюсть.

«Что ты имеешь в виду?»

«Ты видишь общую картину. Я вижу частности. Для отчета по лабораторной мои записи будут точнее».

Она была права. Я знал, что она права. Только от этого было не легче. Я был лучшим во всех группах со времен Электростали, и вот эта девушка, эта жена, говорит мне, что я упускаю детали.

«Хорошо», сказал я. «Пиши. Отправишь до полуночи».

«Отправлю».

Я развернулся, и ботинки тяжело застучали по плитке. Я сделал три шага, и ее голос остановил меня.

«Кузнецов».

Я оглянулся. Она все еще стояла у стола, скрестив руки, чуть склонив голову. Из-под хиджаба выбилась прядь темных волос, завилась у виска. В белом свете лаборатории ее кожа казалась теплой, живой, на фоне серой неподвижности тела рядом.

«Ты говорили обо мне. В первый день, на лестнице.Я повернулся к ней.

«Ты это слышала?».

«Слышала».

Тишина. Удар сердца. Второй. Между нами гудел свет ламп.

«Я был неправ» - выдохнул я.

Слова вырвались, прежде чем я успел их остановить. Я не собирался их говорить. Я собирался стоять на своем, защищаться, швырнуть ей в лицо ее привилегию и уйти. Но она смотрела на меня такими глазами: темными, спокойными - ничего не ожидая, и слова выпали сами.

«Насчет скальпеля. Ты умеешь держать его в руках».

Она не улыбнулась. Не просияла. Только чуть наклонила голову, принимая уступку, и во взгляде у нее что-то мелькнуло. Что-то, чему я не мог подобрать имени. Это было как смотреть, как человек приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы увидеть свет с той стороны.

«Приятно слышать», сказала она.

Она вернулась к столу и принялась чистить инструменты, осторожными привычными движениями. Я был отвергнут. Я постоял мгновение, глядя, как работают ее руки: с какой точностью она протирает каждое лезвие, как пальцы безошибочно знают, где лежит каждый инструмент. Обручальное кольцо поймало свет: золотая вспышка в белой комнате. Впервые я по-настоящему его разглядел.

Вот же...

Я вышел из лаборатории и не оглянулся.

Коридор был пуст. Я остановился у питьевого фонтанчика, наклонился и пускал холодную воду по губам, не глотая. Чаша была сколота, в ржавых подтеках. Я простоял так долгую минуту, упершись руками в фарфор, мое отражение колыхалось в мокрой поверхности. Кольцо все еще горело в памяти, золотой линией поперек зрения.

Соберись, Кузнецов. Она сокурсница. Больше ничего.

Я выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и пошел на следующую лекцию.

Вечером я был в магазинчике у общежития, как обычно по вторникам. Хозяйка, тетя Галя, держала его с девяностых: три полки консервов, витрина с кефиром, за прилавком — кнопочный телефон и икона в углу, перед которой она крестилась, когда кто-то входил. Я работал здесь за еду и угол: разгружал коробки, мыл полы, пересчитывал сдачу.

Полы я мыл хорошо. Еще в Электростали, когда отец болел и мать пропадала в больнице, вся уборка была моя, и я вывел это в систему: сначала шваброй, потом тряпкой, по углам — пальцами, чтобы не осталось ни одной катышки пыли. Руки знали работу лучше головы. Голова в такие минуты была свободна — и, как назло, заполнялась ею.

Я тер один и тот же квадрат плитки, пока тетя Галя не окликнула меня:

— Адрик, ты этот пол уже третий раз трешь. Скажи, что случилось, а?

— Ничего, — сказал я. — Задумался.

— Задумался он. — Она сняла очки и посмотрела на меня, как смотрела на своих котов, когда те приносили в дом что-то странное. — Девушка?

— Нет.

— Тогда башка болит. Студент без девушки и без головной боли не бывает.

Я промолчал, и она ушла пересчитывать кассу, оставив меня с ведром, со шваброй и с кольцом, которое горело в памяти золотой линией поперек зрения, сколько я ни тер этот пол.

В одиннадцать я закрыл магазин, запер дверь, забрал свой кефир и хлеб, которые тетя Галя откладывала мне с вечера, и пошел через двор к общежитию. Ночь была холодная, сентябрьская, пахло мокрыми листьями и дальним дымом. Я шел и перебирал в голове, как анатомию, свои резоны: она замужем. Она чья-то жена. У нее жизнь на пятьдесят четыре этажа выше моей, и если я хоть на секунду позволю себе смотреть на нее иначе, чем на сокурсницу, — я стану тем, кого презираю: человеком, который берет чужое, потому что свое не заработал.

«Глаза — это одно, — сказал я себе, останавливаясь у двери общежития. — А руки — другое. Руки я держу при себе».

Во дворе было пусто, только фонарь гудел и кидал желтый свет на мокрый асфальт, и я постоял под ним минуту, глядя на свою тень, длинную, чужую, потом поднялся к себе, в теплую вонь коридора, где пахло борщом и чужими жизнями.

В ту ночь я лежал на кровати в общей комнате общежития и смотрел в потолок. Комната была маленькая: две кровати, два стола, окно, упиравшееся в бетонную стену соседнего здания так близко, что до нее почти можно было достать рукой. Стены тонкие, я слышал, как мой сосед Павел кашляет в соседней комнате, слышал приглушенный бас чьей-то музыки через три двери. Радиатор лязгал и шипел, проигрывая бой сентябрьскому холоду.

Я не хотел думать.

Но мысли все возвращались в анатомическую. К ее рукам. К тому, как скальпель был продолжением ее собственной кисти. К пряди волос, завившейся у виска. К тому, как она сказала «слышала», не со злостью, без обиды, просто фиксируя факт и оставляя рану открытой, чтобы я ее увидел.

Я прижал ладони к глазам.

Она замужем. Она жена миллиардера. Она из того мира, где все не так, как у меня: там внедорожники и квартиры на пятьдесят четвертом этаже, там украшения дороже, чем моя семья зарабатывает за десять лет. Мир, в котором не бывает потертых манжет, потому что вещи выкидывают раньше, чем они потрутся.

И все же.

Я видел, как она двигается. Как держится: не принцесса, ждущая своего замка, а солдат, ждущий приказа. Под ее тихой оболочкой пряталось что-то острое, что не совпадало с картинкой, которую я себе построил. Что-то, что смотрело на меня через рассеченную руку и говорило «я права» так, словно это самая естественная вещь на свете.

Просто очередное украшение богача.

Я это говорил. И я это имел в виду, стоя в той лестничной клетке рядом с Сергеем. Я увидел очередную богатую девочку, которая играла в учебу, и поставил ее в один ряд со всеми другими богатыми девочками, которых видал плывущими по жизни, не касаясь грязи.

Но она коснулась грязи. Она коснулась руки мертвеца спокойной рукой и не вздрогнула. И она была хороша. Хороша той хорошестью, которая рождается из желания большего, чем сон, чем комфорт, чем легкая жизнь, которая у нее могла бы быть.

Я повернулся на бок, проминая подушку. Кровать жалобно скрипнула подо мной.

Это не имело значения. Она замужем. Она не для меня. Она была осложнением болезни, которое мне не нужно.

Я лежал в темноте, и комната дышала вокруг меня чужими звуками: Павел за стеной кашлянул, радиатор лязгнул, кто-то в конце коридора долго искал ключи. Я смотрел в потолок и думал о других вещах. О том, как я сюда попал.

Вокзал в Электростали — маленький, желтый, с дощатой платформой, — помню так, будто уезжал вчера. Мать стояла на перроне в своем пальто, в том самом, в котором ходила в больницу, подшитом на локтях, с бейджем, который она забыла снять после смены: «Наталья Петровна, постовой». Она держала меня за рукав и говорила быстро, как всегда, когда волновалась:

— Ты кушай. Не сиди над книжками до утра. Приедешь — напиши.

— Мам, я напишу.

— Не дай им сделать тебя маленьким, Адрик. Ты у меня большой. — Она сжала мне руку так, что хрустнули костяшки, и в глазах у нее стояли слезы, которые она не позволяла себе пролить, потому что на перроне были люди. — Отец бы тобой гордился.

Поезд тронулся, она шла за вагоном, потом побежала, потом остановилась на платформе, маленькая в своем пальто и платке, подняв руку, — и я смотрел на нее, пока станция не слилась с темнотой, а потом еще долго смотрел в черное окно, потому что не хотел, чтобы она увидела, если я заплачу. Я не заплакал. Целый час держал это в горле, как комок, и не заплакал.

Отец умер, когда я был на первом курсе. Горячий цех, сердце, тридцать лет стажа — врачи сказали, что сердце у него было как у старика, хотя ему не было и пятидесяти пяти. Мать осталась одна в доме, где все пахло им: инструменты в гараже, очки на подоконнике, его чашка с отбитой ручкой, которую она так и не выбросила. «Не выбрасываю, — говорила она. — Рука помнит».

Я поступил в региональный медицинский на бюджет, отучился первый курс, перевелся в Москву, в Первый, — стипендией и вечерними сменами у тети Гали, магазинными полами и ночными дежурствами в приемном, куда брали студентов за спасибо. Я не просил ничего ни у кого, кроме отца, но он не мог дать.

В Москве я понял одну вещь: если хочешь выбраться — ты должен быть лучше всех. Не хорошим. Лучшим. Потому что хороших много, а лучшим здесь никого не жалко, кроме тебя самого.

Потолок в темноте, трещина, тянущаяся к углу, как дорога, по которой я шел все эти годы. Я сжал кулаки под одеялом.

Девушка с темными глазами — это красиво, но больно и глупо. А я приехал сюда не за этим. Я приехал сюда, чтобы стать лучшим, и никто, ни одна золотая вспышка на безымянном пальце не собьет меня с этой дороги. Мать ждет. Отец смотрит. Полы вымыты, кефир в холодильнике, завтра — лекции, и все, что мне нужно, у меня уже есть: две руки, одна голова и ни одного лишнего долга.

Я закрыл глаза — и увидел ее шею. Проклятие.

Но когда я закрывал глаза, я видел ее шею, изгиб, когда она склоняется над телом, пульс, бьющийся на горле, свет ламп, ловивший край ее челюсти. Видел ее пальцы, сжимающие скальпель, твердые, как камень.

Я ненавидел себя за то, что замечаю.

Я перевернулся, снова взбил подушку и уставился в трещину на потолке. Дом успокаивался вокруг меня малыми звуками: стон старых труб, скрип половиц в комнате этажом выше. Где-то спустили воду в туалете. Я думал о маме, оставшейся в Электростали, о том, как она работает в две смены в больнице. Я всем пожертвовал, чтобы выбраться. Не прогадай, говорил я себе, сжав плечи, перед тем как сесть на поезд. Не дай им сделать тебя маленьким. Думал о том, чтобы рассказать ей про девушку с темными глазами и твердой рукой. Думал, что бы она сказала. Наверняка: «Она замужем, Адриан. Найди свою дорогу».

Но трещина на потолке не ответила, и тишина тоже.

Наутро я был в библиотеке до рассвета, разбираясь в конспектах по фармакологии. Кампус молчал, слышно было только гудение кофемашины в углу да редкий скрип старых труб. Свет падал сквозь высокие окна бледно-желтыми прямоугольниками, золотя пылинки, плававшие в воздухе. Я просидел так часа три, когда поднял голову с чашкой в руке и увидел ее.

Она сидела за дальним столом, перед ней раскрытый ноутбук, рядом стопка учебников. Без хиджаба: простой серый свитер, темные волосы распущены по плечам, волнами, ловящими свет так, что сжимало грудь. За ухом у нее ручка, она хмурилась в экран, пальцы застыли над клавиатурой. Без хиджаба она выглядела моложе. Мягче. Я видел форму ее головы, линию челюсти, то, как падают волосы на щеку, когда она склоняет голову. Это было похоже на подглядывание за чем-то личным, что мне видеть не положено.

Ее здесь быть не должно. Замужние женщины с пентхаусами не занимаются в обшарпанной библиотеке кампуса в шесть утра. У них репетиторы. У них домашние кабинеты с лучшим светом. У них жизнь, в которой нет места рядом с сыном заводского рабочего из Электростали.

И все же.

Она подняла глаза, будто почувствовала мой взгляд. Наши взгляды встретились через комнату. Между нами было метров пятнадцать, но казалось, весь город сжался в эти пятнадцать метров: бедность Электростали, богатство Дохи, холод московской зимы, прижимающийся к окнам.

И вдруг, Жасмин улыбнулась.

Медленно. Почти незаметно. Чуть вогнулась линия губ, легкий наклон головы, как дверь, приоткрывшаяся ровно настолько, чтобы пропустить полоску света. Она смотрела мне в глаза, и в этот миг вся библиотека отступила, стеллажи и столы, пыльные углы, все растворилось в сером.

Вот же…

Я вернулся к конспектам. Но буквы расплывались, а пульс глухим гулом стоял в ушах. Я чувствовал на затылке призрачную тяжесть ее внимания, тепло, которому нечего было делать в шесть утра в холодной библиотеке.

Я снова поднял глаза. Она все еще смотрела на меня. Улыбка исчезла, а взгляд не сдвинулся.

Дверь была приоткрыта. И я не мог ее закрыть.

Глава 3. Муж

ЖАСМИН

Ресторан назывался «Турандот», и это было место, где официанты ходили во фраках, а люстры стоили больше, чем квартиры большинства людей. По потолку тек золотой лист, где-то скрыто журчало фортепиано, играющее Шопена. Скатерти были настолько белые, что светились. Каждая поверхность отполирована, каждый угол выверен, каждый звук заглушен богатством.

Я сидела за круглым столом, накрытым белым полотном, в окружении восьми мужчин в темных костюмах и их жен в бриллиантах, и пыталась вспомнить, как дышать.

Амир был справа от меня, его рука то и дело касалась моего предплечья жестом, который должен был интерпретироваться нежность. Ногти у него были безупречные, ухоженные, руки человека, который в жизни не вымыл ни одной тарелки. Слева от меня сидели его партнеры по бизнесу, катарцы, русские, один эмиратец, и они обсуждали что-то о нефтяных фьючерсах, за чем я перестала следить минут двадцать назад. Цифры проплывали мимо: проценты, баррели, стратегии хеджирования, ни одно не задерживалось.

Я улыбалась, кивала. Отщипывала маленькие кусочки лосося, который положили передо мной, хотя желудок был затянут в узел. Вино стояло нетронутым у моего бокала; я не пью, официанту об этом сказали, но бутылку все равно поставили рядом с моей тарелкой, как немое напоминание о том, что ожидается. Лосось был приготовлен идеально, нежный как масло, и я не чувствовала его вкуса.

«Вы очень мало говорите, Жасмин».

Это сказала Фатима, жена одного из партнеров Амира. Лет сорока, безупречно одетая в костюм от Диор, волосы собраны в гладкий боб, который стоил дороже, чем мое месячное содержание. Ногти у нее были кроваво-красные. Улыбка острая.

«Я еще учу русский», сказала я. «Не хочу смущать мужа».

«Ну что вы, что вы», Фатима махнула рукой. Бриллиант размером с нут поймал свет. «Вы должны говорить. Мы здесь все свои. Расскажите о своей учебе. Вы ведь в медицинском университете, да?»

«Да».

«Как увлекательно». В голосе Фатимы не было ни капли интереса. Это был тон человека, спрашивающего о необычном питомце: о трехлапой кошке, о птице, умеющей называть свое имя. «Такая требовательная область. А вы такая… юная».

«Я люблю вызовы».

«Не сомневаюсь». Глаза Фатимы скользнули к Амиру, взвешивая его реакцию. «Ваша жена очень амбициозна, Амир».

Амир рассмеялся, звуком натренированным и легким. «Ей нравится быть при деле. Это держит ее подальше от неприятностей».

Стол засмеялся. Моя улыбка так и осталась на лице. Мышцы щек давно выучили точное напряжение, нужное, чтобы удерживать ее на месте. Я считала расстояния: от стола до двери двенадцать шагов, от двери до улицы еще десять. Расчеты давали мне занятие.

«Ее родня из Пуэрто-Рико, верно?» спросила другая жена. Моложе, лет тридцати, с повадкой человека, который коллекционирует факты о людях так, как другие женщины коллекционируют туфли. «Я была в Сан-Хуане однажды. Красивые пляжи».

«Моя мать пуэрториканка. Отец катарец».

«Как экзотично», сказала Фатима, и это слово ударило меня как пощечина.

Я слышала его раньше. В Дохе, где моя более темная кожа и более свободные кудри отмечали меня как чужую среди арабов Залива. В Сан-Хуане, где мое арабское имя и свободный испанский заставляли людей замедляться. Куда бы я ни ехала, я была экзотичным питомцем, диковинкой, вещью, о которой принято рассказывать. Никогда человеком. Никогда просто собой. Вечно гибридом, полукровкой, интересной смесью.