«Сварогов Ковчег» книга 2 «Пепел наузов»

Юлия Соло

«Сварогов Ковчег» книга 2 «Пепел наузов»

Книга 2. «Пепел наузов»

(Трилогия «Сварогов Ковчег»)

Пролог. Гром под бетоном.

На глубине тридцати метров под асфальтом Пресни гул не затихал ни на секунду — низкий, утробный, вибрирующий в самой подошве кирзовых сапог. В заброшенном, выведенном из эксплуатации машинном зале старой узловой подстанции пахло не жертвенным дымом дубовых рощ, а перегретым трансформаторным маслом, остывающим бетоном, свинцовой пылью и сухим, колючим озоном.

Выжига спускался по ржавой железной лестнице не спеша. За трое суток, прошедших после стычки в вологодском скиту, его заимствованное тело неуловимо изменилось. Сутулый, жилистый водитель «Жигулей» словно вытянулся и затвердел изнутри: кожа на шее и скулах приобрела тусклый, пепельный оттенок, а шаги по бетонным ступеням отдавались глухим, каменным стуком, от которого с потолка осыпалась известковая побелка.

В левой руке Палач держал массивный фонарь, вырванный из бардачка брошенной на трассе фуры, а на правой ладони — там, куда впитался украденный у писцов берестяной свиток Волота — под кожей едва заметно светился тонкий, ветвистый узор переплетенного науза. Замок-ключ.

В самом центре полутемного зала, окруженный списанными масляными выключателями и толстыми, в руку толщиной, медными шинами в оплетке из почерневшей изоляции, стоял старый дежурный щит управления. На перевернутом кабельном барабане перед ним, под тусклым светом единственной аварийной лампы, сидел крупный, широкоплечий старик в застиранной синей робе энергетика с выцветшей нашивкой «Мосэнерго».

Седые, всклокоченные волосы падали ему на мощные, бугристые плечи, густая борода была перепачкана машинным маслом, а загрубевшие пальцы с почерневшими ногтями машинально перебирали обрывок толстого многожильного медного кабеля, словно старые четки. Стоило старику сжать жилы чуть сильнее, как между кончиками проводов с треском проскакивала короткая, ослепительно-белая искра.

Перун. Владыка небесного огня и грома. Три тысячи лет назад ему ставили идолов с серебряными головами и золотыми усами на высоких холмах, а теперь он доживал свой век в бетонном подземелье, поддерживая руками изношенные фидеры старой подстанции, чтобы в многоэтажках наверху не гас свет.

Дверь гермозатвора за спиной Выжиги закрылась сама собой — громадный стальной засов задвинулся с глухим лязгом.

Перун не повернул головы. Лишь его широкие плечи напряглись под синей робой, а воздух в зале мгновенно стал плотным и наэлектризованным, заставляя редкую пыль зависнуть в луче фонаря.

— Уходи, чужак, — глухо, с раскатистым, рокочущим эхом произнес старик. Голос его звучал так, словно где-то далеко за бетонными стенами перекатывались первые майские громы. — Здесь закрытый объект. Если коснешься шин без допуска — сгоришь в уголь.

Выжига остановился в пяти шагах от кабельного барабана. На его бледном, неподвижном лице не было ни прежней ласковой усмешки, ни ярости — только холодное, абсолютное спокойствие камня.

— Я не смертный, брат, — тихо сказал Палач, поднимая правую руку, на ладони которой сквозь серую кожу проступил синий рисунок берестяного науза. — И ты давно не обходчик сетей. Посмотри на себя, Громовержец. Они заперли тебя в бетонный мешок, опутали медной проволокой и выкачивают твою грозу в свои лампочки и холодильники, как воду из колодца.

Перун медленно обернулся. В его глубоко посаженных, нависших под густыми седыми бровями глазах не было старческой слепоты — там ворочались две тугие, слепящие шаровые молнии, освещавшие зал мертвенным голубым светом.

— А что мне оставалось делать, Палач? — хрипло спросил Громовержец, сжимая медный кабель так, что изоляция задымилась и потекла черными каплями. — Люди перестали бояться неба. Они понатыкали громоотводов на каждой крыше, заземлили мою ярость в землю. Я спустился сюда, чтобы хоть здесь чувствовать, как по жилам бежит ток. Кто тебя выпустил из камня?

— Писцы, — ровно ответил Выжига и сделал шаг вперед, раскрывая ладонь с впечатанным Именем. — Я принес тебе ключ, брат. Твое Имя больше не завязано в бересте людей. Я срываю их замок.

Выжига сжал пальцы в кулак. Внутри его собственной ладони вспыхнуло синее пламя — но Палач не уничтожил древний узор. Ловким, невидимым движением воли он распустил петли писцов и тут же вплел огненную нить Перуна в свой собственный базовый науз, намертво привязывая Громовержца к себе.

По машинному залу ударил оглушительный, костедробительный грохот. Старые трансформаторы у стен взвыли на предельной частоте, изоляторы лопнули каскадом, осыпая пол фарфоровой крошкой. Перун вскочил с кабельного барабана, выгибаясь дугой — синяя роба энергетика на его груди вспыхнула и рассыпалась пеплом, обнажая могучий, покрытый старыми шрамами торс, по которому змеями заплясали слепящие разряды молнии.

Громовержец запрокинул голову и издал глухой, утробный рык, от которого задрожали бетонные перекрытия столицы, а в радиусе трех километров над Пресней разом погасли уличные фонари и вспыхнули дугами короткого замыкания подстанции.

— Я помню... — пророкотал Перун, втягивая в себя озоновый угар подземелья и с ненавистью глядя на бетонный потолок, за которым шумел многомиллионный город. — Пятнадцать тысяч лет они держали меня на поводке... Жгли свечи, просили дождя, а потом заперли в проводах...

— Иди со мной, брат, — тихо солгал Выжига, стоя посреди летающих искр абсолютно неподвижно и пряча в кулаке горящую ладонь с привязанным Именем. — Я не приказываю тебе — их замок снят, ты волен. Но в описи на том же свитке значилось: у писцов остался последний лист Сварога. Если они доберутся до Первой Кузни в северных горах, они снова скуют против нас железо и запрут тебя в камень еще на десять тысяч лет. Помоги мне сжечь их память дотла — и небо снова станет нашим.

Перун медленно разжал кулаки, глядя на пляшущие между пальцами молнии. В его глазах горела не холодная расчетливость Выжиги, а древняя, слепая, тысячелетняя ярость обманутого бога, не подозревающего, что он просто сменил одного тюремщика на другого.

— Покажи мне, где прячется этот улей, Палач, — прогремел Громовержец, шагая к железной лестнице, под сапогами которого плавился бетон. — Я выжгу их провода до самого основания.

Акт I. Охота в проводах

Глава 1. Базальтовый приемник.

Утро третьего дня после бегства из вологодских болот началось на высоком песчаном обрыве над безымянной архангельской речкой не с птичьего гомона, а с резкого, режущего глаза белого света, от которого у Артёма мгновенно заломило переносицу и заслезились глаза.

Он проснулся на разложенном у затухающего костра спальнике, резко сел и зажмурился, прижимая здоровую левую ладонь к векам. Солнце только-только поднялось над верхушками северных сосен, но его лучи били сквозь хвою как сварочная дуга, оставляя на сетчатке пляшущие фиолетовые пятна.

— Тёма, ты чего? Опять давление скачет? — рядом на корточки опустилась Галина, приложив прохладную ладонь ко лбу парня. Сама женщина выглядела измотанной после бессонных ночей за рулем и перевязок, на щеке еще темнела ссадина от прорыва через торфяную гать, но в голосе звучала привычная, собранная сила фельдшера.

— Свет слишком яркий, Галина Сергеевна, — глухо ответил Артём, осторожно приоткрывая глаза и стараясь смотреть вниз, на серый песок и остывшие угли костра. Очки в тонкой оправе, треснувшие еще в часовне скита, сидели криво, но дело было не в стеклах — по краям поля зрения дрожала мелкая, едва заметная синяя рябь. — Будто кто-то прожектор прямо в лицо включил.

— Дай-ка руку посмотрю, — нахмурилась Галина, берясь за его правое предплечье.

Артём молча протянул руку. После того отката при передаче свитка Выжиге медная проволока расплавилась и осыпалась, а сам ожог перестал светиться синим. Теперь вся кисть Артёма от кончиков пальцев до самого запястья выглядела пугающе чужой: кожа натянулась, потемнела и затвердела, превратившись в гладкий, холодный на ощупь черный базальт, пронизанный тонкими, застывшими прожилками пепельного цвета. На костяшках не было ни волосков, ни пор — только мертвый вулканический камень, который при случайном ударе о кружку или пряжку ремня отзывался глухим стуком.

Галина осторожно коснулась границы между живой кожей и черным камнем на запястье. За трое суток дороги по глухим проселкам темная, ороговевшая кромка продвинулась еще на два сантиметра вверх по предплечью, подбираясь к локтевым сухожилиям.

— Она ползет, Тёма, — тихо сказала женщина. — И пульс на этой руке почти не прощупывается. Кровь туда почти не идет.

Из-под маскировочной сетки трофейного пикапа, прикрытой лапником, выбрались заспанные девочки. Полина молча подошла к костру, кутаясь в отцовскую штормовку, и бросила быстрый, настороженный взгляд на черную кисть Артёма. А десятилетняя Алиса остановилась в двух шагах, прижимая к груди свой потрепанный альбом для рисования, и тихо, почти шепотом произнесла:

— Она не болит, дядя Артём. Она просто слушает. Как рельса перед поездом.

И словно в подтверждение ее слов в этот самый миг Артём вздрогнул. Его базальтовая правая рука сама собой дернулась и с силой прижалась ладонью к влажному песку обрыва.

В голове археолога не раздалось ни голоса, ни грохота — но сквозь кости предплечья, ключицу и череп прошел долгий, низкий, вибрирующий толчок, от которого заныли пломбы в зубах. Где-то далеко на юге, за тысячи километров от глухой архангельской тайги, словно провернулся колоссальный каменный жернов, а в воздухе над лесом на долю секунды потянуло сухим озоном и гарью.

Артём задохнулся, схватившись здоровой рукой за висок. Перед закрытыми глазами в пляшущей синей ряби на миг проступил чужой образ: темный бетонный зал, гудящие трансформаторы и две слепящие шаровые молнии вместо человеческих глаз.

— Он разбудил его... — просипел Артём, открывая слезящиеся глаза и переводя взгляд на подошедших к костру Веру, Дэна и Велеса, который тяжело опирался на свой ясеневый посох, придерживая перевязанную грудь. — Выжига спустился в Москву. Он открыл Имя Перуна.

Велес мрачно нахмурил седые брови и медленно опустился на поваленный ствол сосны. Лицо старого бога за эти дни осунулось и постарело еще на десять лет — под глазами залегли глубокие темные тени, а руки скотника заметно дрожали.

— Значит, началось, — глухо произнес ветеринар, глядя на черную каменную руку Артёма. — Твой ожог больше не маяк, парень. Свиток сгорел в руке Палача, и печать выгорела в базальт. Теперь твоя рука работает как приемник Нави. Чем громче будут греметь боги там, на юге, тем сильнее эта корка будет жрать твое тело.

— И что нам делать? — жестко спросил Дэн, стоявший чуть поодаль и методично заматывавший свежей сыромятиной рукоять своего черного клинка из Сварогова железа. — Сидеть в лесу и ждать, пока этот мясник соберет весь свой пантеон и придет за нами?

— Не ждать, Кабан, — твердо ответила Вера. Девушка всю ночь не сомкнула глаз, склонившись над вторым, нетронутым свитком волотовской школы при свете карманного фонарика, и теперь ее глаза лихорадочно блестели от недосыпа и азарта. — Я разобрала первую часть маршрута. Нам нужно на крайний север, в горный массив за полярным кругом. Там спрятана Первая Кузня Сварога. Только в ее горне можно выковать оружие, способное пробить броню Выжиги и Громовержца.

— До полярного круга еще больше тысячи километров, — отозвался Пётр Ковалёв, вылезая из-под кузова пикапа с гаечным ключом в руке и морщась от боли в сломанных ребрах. — И мы на угнанной машине наемников, которую уже третий день ищут по всем постам.

— Значит, пойдем старыми лесовозными зимниками в обход трасс, Пётр Алексеевич, — ответил Артём, поднимаясь на ноги и пряча холодную каменную руку в карман куртки, подальше от режущего глаза утреннего солнца. — У нас нет выбора. Если мы не дойдем до Кузни первыми, возвращаться нам будет уже некуда.

Глава 2. Чертеж Инженера

Утренний костер на песчаном обрыве почти догорел, оставив после себя лишь горстку седого, остывающего пепла, от которого тянуло горьким дымом смолистых еловых веток и влажным речным туманом.

Вера сидела на разложенной у сосны брезентовой плащ-палатке, поджав под себя затекшие ноги в пыльных джинсах. Рядом лежали распечатанные еще до побега топографические карты Архангельской области и Кольского полуострова, блокнот с пометками и второй, нетронутый берестяной свиток волотовской школы. Тот самый, который она успела спрятать за пазуху в разрушенной часовне скита, пока Артём отдавал Выжиге бересту с Именем Перуна.

Девушка работала медленно, почти не дыша, морща лоб от недосыпа. За три дня пути глухими лесными зимниками она изучила каждый миллиметр древней коры. В отличие от первого свитка, здесь не было перечня божественных Имен. Почти весь лист занимали сложные, выжженные тонким раскаленным острием геометрические схемы, переплетенные с рядами узелковой вязи и пометками охрой. Вера раз за разом накладывала кальку со скопированными знаками на современную геологическую карту, сверяя изгибы древних русел и горных хребтов, изменившихся за пятнадцать тысячелетий.

— Сошлось, — тихо выдохнула она, ставя красным карандашом точку в самом центре Хибинского массива. — Смотрите. Древние писцы привязывали координаты не к городам, а к магнитным аномалиям и разломам плиты. Вот здесь, в глубине северного цирка, находится Первая Кузня Сварога. Но вот этот нижний узел на чертеже... Я всю ночь над ним билась. Он не запирает Имя и не отводит силу в землю, как инверсная петля. Он пустой.

Рядом, привалившись спиной к стволу старой сосны, сидел Велес. Старый бог выглядел пугающе чужим самому себе: за трое суток после удара Палача в скиту его грузное тело словно усохло, плечи ссутулились, а в свалявшейся седой бороде не осталось ни единого темного волоска. У его ног, уткнув морду в перевязанные бинтом лапы, тревожно поскуливал во сне хромой пес.

Велес медленно повернул голову. Его болотные глаза, прежде спокойные и глубокие, теперь казались выцветшими, подернутыми мутной старческой пленкой. Старый бог долго смотрел на бересту, шевеля пересохшими губами, словно с трудом подбирая слова из давно забытого языка.

— Это... искровик, — хрипло выдавил ветеринар, раздраженно потирая висок узловатыми пальцами. — Запал, девка. Без него каменный горн Железного Отца не проснется.

— Но чем его зажечь? — вмешался подошедший к плащ-палатке Артём. Его правая рука, до середины предплечья затянутая в черный, гладкий базальт, висела вдоль тела как чужой каменный протез, а глаза прятались за темными солнцезащитными очками, которые Галина нашла в бардачке пикапа — без них утренний свет нестерпимо резал роговицу. — У Петра Алексеевича в багажнике есть газовый резак и сварочный инвертор. Не хватит?

— Игрушки это для Сварогова камня, — глухо усмехнулся Велес, но тут же закашлялся сухим, надрывным кашлем, прижимая ладонь к забинтованной груди. — Сварог сложил тот горн из глубинного базальта, который плавится только от живой небесной искры. А она пятнадцать тысяч лет назад ушла вместе с Отцом. И я вам ее не высеку. Удар Палача в скиту перебил мою связь с корнями земли. Теперь я старею по человеческому счету — с каждым днем во мне все меньше бога и все больше старого, изношенного мяса.

В тишине у костра стало слышно, как шумит на перекате безымянная северная речка. К плащ-палатке подошли остальные: Пётр Ковалёв с гаечным ключом в руке, Галина, державшая кружку с травяным отваром, Дэн и тринадцатилетняя Полина, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди и хмуро глядя в землю.

— Погоди, Вера, — глухо произнес Пётр, присаживаясь на корточки перед картой и морщась от боли в стянутых бинтом ребрах. — Ты сейчас всерьез предлагаешь нам поехать за полярный круг? Это больше тысячи километров по северным трассам. На угнанной машине наемников, которую уже ищут все посты. Ради какой-то пещеры с мертвым горном, который даже зажечь нечем?

— А у нас есть другой вариант, Петь? — тихо, но твердо спросила Галина, подходя ближе. В ее голосе не было истерики, только тяжелая, выстраданная тревога матери, которая каждый час взвешивает шансы своих детей выжить. — Домой в Приволжск нам дороги нет, там нас сразу возьмут. В крупных городах сейчас начнется ад — Артём сказал, Перун уже проснулся. Но я хочу понимать честно: если мы повезем туда Полину и Алису, ради чего мы рискуем? Что эта Кузня нам даст?

— Она даст нам единственное оружие, способное пробить броню Выжиги, — ответила Вера, глядя прямо в глаза женщине. — Обычное железо и медная проволока больше не работают. Вы сами видели в скиту: Выжига забирает Имена богов и становится сильнее с каждым часом. Если мы не дойдем до Кузни и не выкуем оружие по чертежам Сварога, через неделю он сожжет всех, кто знает о нем, а следом придет за нами — куда бы мы ни спрятались.

— Ага, супер, — вдруг резко, со злой горечью бросила Полина, поднимая голову. Синяя челка упала ей на глаза, но девочка даже не поправила ее. — Сначала мы бежали из дома, потом сидели в болотах, теперь поедем в какие-то ледяные горы за сказочной наковальней! А если этот ваш горн вообще не зажжется? Мы просто замерзнем там все вместе, да?!

— Поля, замолчи, — негромко, но властно остановила дочь Галина, положив руку ей на плечо, хотя по ее напряженному лицу было видно, что она сама думает о том же самом.

— Нет, она права, — неожиданно поддержал девочку Дэн, переставший заматывать рукоять своего черного клинка. — В словах мелкой есть резон. Зачем тащиться за тысячу верст к мертвой печке, если нет спичек?

Вера опустила взгляд на пустой узел в нижней части берестяного чертежа, а затем медленно подняла голову на Артёма и Велеса.

— Спички есть, — тихо произнесла она. — Вадим Николаевич сам сказал в ту ночь у пионерлагеря: когда Сварог ушел с неба, последняя его искра упала в медную жилу. И выросла в наших проводах. Наблюдатель сети — это и есть осколок искры Сварога. Если мы выйдем с ним на связь через старую северную линию, он сможет перебросить разряд в горн.

Артём сжал здоровую левую руку в кулак, мгновенно осознавая цену такого шага.

— Он торгуется с Выжигой, Вера. И за координаты скита он уже выпил досуха один живой науз. Если мы снова выйдем с ним на связь, он потребует плату, которую мы не сможем отдать.

— Значит, будем торговаться, когда дойдем до севера, — твердо сказал Пётр, поднимаясь на ноги и обводя взглядом семью и друзей. Решение далось сварщику тяжело, но его инженерный, практический ум уже просчитал все остальные пути и признал их тупиковыми. — Полина, убирай спальники. Галина, проверь аптечку и запас воды. Мы не можем сидеть в лесу и ждать, пока нас прихлопнут как мух. Едем в Хибины. И по дороге я обошью этот пикап свинцом и медью так, чтобы нас ни один радар и ни один дух не учуял.

Спор закончился. Никто не питал иллюзий и не радовался предстоящей дороге, но теперь каждый в команде понимал: северные горы — это не сказка из свитка, а их единственный шанс выжить.

Глава 3. Ярость Громовержца.

Ночная Москва с высоты технического яруса старой ТЭЦ на Бережковской набережной выглядела как гигантская, дышащая жаром электрическая плата. Миллионы желтых и белых огней тянулись вдоль проспектов, гудели высоковольтные трансформаторы на открытом распределительном устройстве, а в сыром ночном воздухе пахло мазутным дымом, речной тиной и раскаленной медью.

Перун стоял на самом краю металлического мостика над градирнями, широко расставив ноги. Оборванная, прожженная в нескольких местах синяя роба энергетика трепалась на речном ветру, обнажая мощную, покрытую седыми волосами и старыми шрамами грудь. В его глубоко посаженных глазах ворочались две тугие шаровые молнии, освещая закопченное лицо мертвенным сине-белым светом.

Позади него, в двух шагах у железной лестницы, абсолютно неподвижно стоял Выжига. На бледном лице бывшего водителя не было ни единой эмоции — лишь тонкая, едва заметная трещина на левой скуле напоминала о том, какой ценой далось пробуждение брата. На правой ладони Палача под серой кожей тускло пульсировал переплетенный в собственный узор науз Перуна — замок, который Громовержец считал навсегда сломанным.

Перун сжал кулаки. Над крышей машинного зала ТЭЦ без единого облака в небе глухо, раскатисто заворчал сухой гром, а по громоотводам на трубах пробежали синие огни святого Эльма.

— Посмотри на них, Выжига, — хрипло пророкотал Громовержец, глядя на светящиеся окна многоэтажек на другом берегу реки. В его голосе звучала не холодная расчетливость Палача, а горькая, выстраданная за тысячелетия обида хозяина, которого собственные слуги посадили на цепь. — Они думают, что приручили небо. Они загнали мою молнию в медные жилы, опутали землю проводами, поставили счетчики в каждом подвале и делят мой огонь на киловатты! Они включают меня щелчком пластмассовой кнопки на стене, чтобы греть воду в чайниках и крутить свои картинки в стеклянных коробках!

Громовержец с силой ударил кулаком по стальному поручню мостика. Металл жалобно завизжал и пошел белыми трещинами, а по всей длине эстакады с треском лопнули плафоны освещения.

— А когда я спустился в их подземелья, чтобы хоть там дышать этим током, они забыли даже мое Имя! — голос Перуна сорвался на низкий, вибрирующий гул, от которого в соседнем квартале сработали сигнализации у десятков припаркованных машин. — Ни костра на холме, ни честного боя, ни страха перед грозой. Только гул проводов и пыль в трансформаторных будках. Я больше не буду их батарейкой, Палач.

Выжига неторопливо шагнул вперед, встав рядом с братом. От тела Палача не шло прежнего испепеляющего жара — только сухой, каменный холод древнего базальта.

— Они тратят твою силу неэффективно, брат, — ровно, почти без интонаций произнес Выжига, глядя на огни столицы. — Они построили слишком плотный улей. Но пока в их сетях течет ток, а в серверах хранится память о наших Именах, этот контур будет держать нас внизу. Чтобы забрать небо обратно, нам нужно обнулить их сеть. Выжечь предохранители.

Перун медленно повернул голову к Палачу. В глубине его светящихся глаз вспыхнула хищная, разрушительная радость.

— Покажи мне главный узел этой паутины, — пророкотал Громовержец. — Я сожгу их провода до самого основания.

Перун поднял обе руки к чистому ночному небу.

Над Москвой не собралось ни одной тучи, но воздух над ТЭЦ мгновенно сгустился и затрещал от чудовищного статического напряжения. С кончиков загрубевших пальцев бога в открытое распределительное устройство подстанции ударили три ослепительно-белые, ветвистые молнии.

Раздался оглушительный, разрывающий перепонки треск короткого замыкания. Масляные выключатели внизу взорвались каскадом, выбрасывая в ночь фонтаны горящего масла и черного дыма. Волна перенапряжения мгновенно ударила по магистральным кабелям — в трех центральных округах столицы разом погасли кварталы, встали поезда в тоннелях метро, а в глубоких дата-центрах завыли сирены аварийного сброса нагрузки.

В недрах сети, сквозь тысячи километров оптоволокна и медных шин, зашевелился и глухо отозвался Наблюдатель, впервые почувствовавший, что в его мир пришел древний хозяин грозы. А на лице Выжиги, освещенном заревом горящей подстанции, не дрогнул ни один мускул — оптимизация контура началась.

Глава 4. Голос из омута.

К полуночи четвертого дня пути трофейный пикап окончательно увяз в разбитой лесовозной колее на границе Архангельской области и Карелии. Дальше просека обрывалась у берега глухого, заросшего низкорослым сосняком лесного озера с темной, торфяной водой. Пётр решил не рисковать подвеской в темноте и разбил стоянку на сухом мысу, скрытом от неба плотными кронами вековых елей.

Костер решили не разводить — даже дым в этих пустынных местах мог привлечь внимание вертолетов лесоохраны или полиции. Галина раздала всем горячий чай из термосов и бутерброды с тушенкой, после чего уложила уставших девочек спать на разложенных в кузове под тентом спальниках, а сама устроилась рядом, приглядывая за тяжело дышащим во сне Велесом.

Дэн сидел на поваленной валежине у самой кромки воды, медленно крутя в забинтованных пальцах свой черный клинок из Сварогова железа. После боя в скиту лезвие покрылось мелкими зазубринами, но в темноте по его граням все так же пробегала едва заметная сизая рябь. Рядом на пне сидел Артём, натянув на глаза темные очки даже в густых сумерках — без них режущий отблеск луны на воде вызывал у него головную боль и слезы.

— Слышишь? — негромко спросил Артём, касаясь базальтовой правой рукой земли. — В Москве снова рвануло. Будто подстанцию на куски разнесло. Выжига с Перуном рвут сети.