Счастье пахнет валерьянкой

Только было ушло напряжение между мной и Кириллом, и даже появилось нечто неуловимое, как опять все пошло наперекосяк. «Добро пожаловать в реальность», — вздыхаю я.

Забегаю к Кириллу, от него спешу в бокс перед смотровой и переодеваюсь в экстренный костюм.

Когда надеваешь маску и перчатки, будто вживаешься в другую кожу. Больничную и холодную. В ней нет места эмоциям. Только действия, только работа.

Вхожу в смотровую…

И сердце останавливается.

На каталке — Денис.

Лицо перекошено: боль, злость и, конечно, фирменное выражение «Мне все должны».

Нога его выглядит нехорошо. Даже я вижу, что дело серьезное.

— Ну чего застыла? Давай, сделай что-нибудь! — стонет он, не теряя традиционной мерзости в голосе. — Откуда таких вообще берут?

Я смотрю на него, будто впервые вижу.

Секунда. Другая.

— Аня? Ты?! — приподнимает он брови. — Точно ты. Только тебя мне сегодня не хватало.

Засмеялся. Резко, неуместно. От покрытых плиткой стен отражается эхо. Еще более неприятное, чем голос Дениса.

Я смотрю на него как на чужого. Хотя знаю все его жесты, родинку вот эту на шее тоже знаю, и маленький шрам на плече. Но теперь он просто пациент. Просто работа.

— Ну что, рада? Считаешь, это бумеранг? — доносится, будто издалека.

Я не отвечаю.

Появляется Кирилл.

— Перелом голени со смещением, — констатирует он. — Обезболили?

— Нет, я кайфую, — не может удержаться Денис. — Конечно, укололи.

— Если будете хамить, — Кирилл нисколько не меняет свою бесстрастную интонацию, — могу предложить альтернативное лечение. В отделении полиции.

И выходит.

— Надо же! — фыркает Денис. — Толстушка, он заступается за тебя. У вас роман, что ли? Поэтому ты меня бросила?

Прежде чем я успеваю отреагировать, сзади раздается резкий оклик:

— Молодой человек, у нас не базар! — Это вмешивается Игнатьевна, бойкая пожилая санитарка. — Ведите себя прилично — или я вас сама в морг отправлю. На отдых.

Денис хмурится, еще что-то бубнит себе под нос, пока, наконец, не изволит замолчать.

От стыда я опять готова провалиться сквозь землю. Но Игнатьевна лишь ободряюще мне подмигивает.

Глава 8

Наступает перерыв, но получается он скомканным: ни посидеть, ни перевести дух. Вместо уютной столовой мне пришлось зависнуть у кофейного автомата. Только я потянулась за горячим стаканчиком, как появляется Кирилл Андреевич.

Почти не глядя, он тычет в кнопки и заказывает себе крепкий черный кофе без сахара. Мы вдвоем молчим под деловитое пыхтение и похрипывание аппарата, пока, наконец, Кирилл не забирает стакан.

— Я тут подумал, — говорит он, отпивая. — Надо тебе попробовать себя в качестве операционной медсестры. Через полчаса начинаем оперировать. Идешь?

Я зависаю. Как это — я? В операционную? Мозг в панике ищет отмазку, а лицо предательски вспыхивает.

Кирилл молча допивает кофе, с хрустом сминает стакан и кидает его в урну.

Попадает мимо, но кто ему скажет?

— Если ты сейчас скажешь: «Я боюсь», — то дальше пойдешь мерить давление бабушкам. Выбирай.

Сердце тут же начинает долбиться где-то в районе шеи. Этот человек — он как ледяной душ после бессонной ночи. То приободрит, то швырнет в самое пекло.

— Я приду, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Почти получается.

— Первый раз страшно, — усмехается он, разворачиваясь. — Второй — тошно. А на третий поймешь, что жить без этого не можешь.

И уходит. Просто так. Как будто не вбросил только что в мою жизнь еще одно испытание.

Стою, перевариваю услышанное. А потом — как обухом по голове: операция-то будет у Дениса.

Сжимаю кулаки, губы складываются в беззвучную фразу из крепких выражений. Проговаривать их вслух не стану — я же на работе. Но внутри становится чуть-чуть легче.

***

Операционная встречает меня холодом и стерильной тишиной.

Здесь даже воздух кажется отфильтрованным от всякой теплоты. И свет с непривычки беспощадно бьет прямо в глаза.

Марина, высокая и стройная медсестра, за работой которой я буду наблюдать, поправляет колпак и подхватывает Дениса под плечи, Игнатьевна держит его за туловище, и они перетягивают пациента с каталки на операционный стол.

Оказавшись под лампами, Денис корчит кислую гримасу. Поморщившись, он недовольно дергается: то ли от боли, то ли от осознания, куда его привезли.

Я стою у стола с инструментами и изо всех сил стараюсь выглядеть профессионально. Не получается. В голове все еще звучат слова Дениса, сказанные мне на прощание:

«Если найдешь идиота, который захочет на тебе жениться… Только он еще должен быть слепым…»

— Шприц с анестетиком, — спокойно отдает распоряжение Кирилл, поворачиваясь к медсестре. — Приготовь физраствор.

И затем смотрит на меня:

— Замени перчатки.

Его уверенность действует на меня как успокоительное. Все ненужные терзания отступают, на их место встают четкие инструкции.

Я меняю перчатки. Спокойно, без дрожи. Без лишних мыслей. Ну почти.

— А ты, значит, теперь ассистируешь? — хрипит Денис, чуть приоткрыв глаза. — Может, еще и хирургом заделаешься?

— Усыпите пациента, — не моргнув, говорит Кирилл.

Анестезиолог, худощавый пожилой мужчина, кивает и вводит Денису в вену жидкость цвета разбавленного молока. Тот уходит в бессознательность, а я вздыхаю с облегчением. Наконец-то.

Скальпель в руке Кирилла будто сливается с его пальцами. Он делает первый надрез.

Я слежу за происходящим во все глаза — и за Кириллом, и за операционной медсестрой, и за анестезиологом.

— Интересная у тебя прошлая жизнь, — бросает Кирилл, не отрываясь от дела. — Обычно бывшие не возвращаются. Особенно вот так, на каталке.

— Это еще не худший вариант, — фыркаю. — Хуже, если бы он пришел с цветами. Хотя… приходил.

Кирилл коротко усмехается. Работа продолжается. Спустя какое-то время он делает паузу.

— Сейчас надо подождать. А ты пока потренируйся подавать инструменты.

Я киваю и сосредоточенно вглядываюсь в лоток. Все блестит, как на выставке холодного оружия.

— Вот скальпель. Знаешь, как его подать? Не по книжке, а так, чтобы я даже не задумался?

— Эм… нет, — честно признаюсь.

— Тогда смотри, — показывает Кирилл, — и слушай. Ты будешь ошибаться — я буду ругаться. Ты будешь путаться — я буду ругаться громче. Но если через месяц ты начнешь читать мои мысли, то я сам пойду к главврачу и скажу, что ты — моя находка. Идет?

— Идет. Хотя я думала, что ругаться на меня вы уже не будете.

— Сегодня суббота, а по субботам я… — хмыкает он, глядя мне в глаза.

Денис тихо стонет. Поднимает веки, смотрит в потолок мутным взглядом, как будто пытается вспомнить, кто он и что тут делает.

Анестезиолог увеличивает дозу препарата, и под тихий перестук инструментов работа продолжается.

Кажется, проходит вечность, пока Кирилл собирает раздробленную берцовую кость. Время словно застыло в этой операционной. К моменту, когда все заканчивается, у меня болит спина, как будто я три дня копала картошку. Шея противно затекла, и пальцы гудят.

— Ну что, первый блин не совсем комом, — довольно говорит Кирилл. И тут же теряет ко мне интерес. — Увезите пациента в реанимацию.

Пока соображаю, что ответить, он снимает маску и перчатки и выходит из операционной.

Глава 9

Поздний вечер. Вползаю в квартиру как герой фильма про зомби-апокалипсис, только что выдержавший битву за выживание в больничном отделении.

Ноги не идут — они тащатся, будто мне с ними не по пути. Дверь с громким стуком захлопывается за спиной, и я, проклиная цивилизацию, начинаю снимать кроссовки. Они прикипели к ногам так, что их впору уже считать моими новыми биологическими конечностями.

Из спальни появляется Васька. Застывает на пороге.

Его передняя правая лапка аккуратно поджата, а сам он, пытаясь удержать равновесие, покачивается из стороны в сторону.

— Привет, старина, — бурчу я и запускаю пальцы в его шерсть. — Скучал без меня?

Кот громко мурлычет. Мне хочется обнять его и прижать к себе.

Как хорошо, когда возвращаешься домой и там тебя ждут. Даже если это кот.

— День был сегодня… ну, если кратко — ужас, — продолжаю его наглаживать. — Прости, Вась, что меня не было так долго.

Васька смотрит молча. Но в этом взгляде столько укора, что мое чувство вины раздувается до космического масштаба.

Сажусь на банкетку. Она подо мной надрывно скрипит, будто тоже хочет пожаловаться на жизнь.

— Все еще болит? — спрашиваю, хотя вижу, что да.

Кот, демонстративно прихрамывая, делает возле меня круг почета.

Не выдерживаю и беру его на руки. Глаза у него ясные, на вид здоровые.

— Хоть с глазами порядок, — говорю с облегчением. — Капать сегодня не будем.

Пытаюсь осторожно осмотреть лапу, но Васька не позволяет мне ее трогать. Лишь слегка поджимает ее — и тут же тычется мордой в ладонь.

Я хмурюсь. Лапа выглядит обычной, но Васька явно чувствует себя хуже, чем вчера.

В голове тут же включается панический режим.

Что, если Антон ошибся? Вдруг не ушиб, а перелом? Или редкий кошачий артрит?

Чтобы отвлечься, думаю о странном: бывают ли коты-левши? Или у них лапы универсальные? Хотя какая разница — Ваське мышей ловить не надо. У него холодильник всегда полон. Ну, почти всегда.

Хотя... А вдруг у него есть мечта? Тайное желание ловить мышей на закате? А тут лапа… да еще правая…

— Пошли, — говорю, наконец. — Будет тебе за страдания компенсация. Вкусняшка.

На кухне у него включается режим пылесоса, и лакомство исчезает мгновенно.

Кот жалобно мяукает, глядя то на меня, то в пустую миску.

Мое сердце предательски капитулирует.

— Ну все, — говорю, насыпая добавку размером с Эверест. — Это в последний раз. Слышишь?

Конечно, он слышит. И конечно, он не верит.

Да и я тоже.

***

На следующий день я выхожу работать в ночную смену.

Дениса уже перевели из реанимации в обычную палату. Будь моя воля, я держалась бы от него как можно дальше, но сейчас он моя работа.

Поэтому я кладу в перевязочный лоток шприц, бинт и иду к нему.

Бывший лежит на кровати с бледным лицом, повязкой на ноге и воткнутой в руку капельницей. Или он спит, или очень старательно притворяется.

Снотворного в карте назначений нет — значит, скорее всего, притворяется. Ему не впервой.

Но все равно захожу на цыпочках, чтобы не потревожить. Мне незачем провоцировать новый виток ехидства.

Денис открывает глаза. Секунду-другую смотрит в потолок, как будто не может вспомнить, кто он и что тут делает. Потом переводит взгляд на меня.

— Живая, значит, — сипло произносит, и в голосе уже слышен знакомый сарказм.

— Вообще-то, я тут работаю, — отвечаю сухо. Надеюсь, что мой тон отобьет у него желание говорить.

Он несколько раз моргает, пытается сосредоточиться, потом слегка усмехается:

— Мне снилось, как ты мне ногу отпиливаешь.

— Даже во сне ты завышаешь мои способности. Ногу спасли, прогноз хороший. Еще и танцевать сможешь. Если найдешь добровольца, кто согласится смотреть.

Пауза. Денис снова смотрит в потолок. Потом на меня. И вдруг устало улыбается — не своей фирменной ухмылкой, от которой сразу делается тошно, а по-настоящему.

— Ты хорошая, — говорит он совершенно искренним голосом.

— Это обезболивающее, не обольщайся, — не ведусь я на его тон.

— И оно тоже. Но все равно спасибо.

Я молча подхожу к кровати, меняю капельницу. Проверяю повязку. Он чуть дергается — то ли от боли, то ли от неловкости.

— Больно?

— Немного. Но я справлюсь. Я же герой, — криво усмехается.

— Герой, который в три ночи въехал пьяным в забор, — ворчу я. — Ну-ну.

— И встретил бывшую в приемном покое. Признай, это же судьба!

— Это расплата. Лучше молчи, герой.

Он хмыкает. И — о чудо! — замолкает. На целых две минуты. Пожалуй, рекорд.

Я заканчиваю, выпрямляюсь и беру лоток. Уже почти подхожу двери, когда слышу за спиной его голос:

— А может, выпьем вместе кофе как-нибудь?

Я оборачиваюсь. Он снова смотрит на меня с улыбкой, в которой нет ни капли фальши. Как будто он просто хочет быть услышанным. Как будто, может, впервые понял, что у других людей тоже есть чувства.

— Посмотрим, — слегка улыбаюсь в ответ.

Мой голос звучит спокойно, почти ласково. Только правда в том, что ничего я смотреть не собираюсь. Хватило мне его придирок и обзывательств на целую жизнь. Но, если скажу это вслух, он опять заведется и крики будут слышны на все отделение.

А мне сейчас нужна тишина и покой.

Денис серьезно кивает, будто мы заключили договор о мире.

— Я изменился…

— Попробуй сначала встать. А уже потом зови кого-нибудь на кофе.

Выключаю свет. Слышу, как он тихо усмехается, но больше ничего не говорит.

Мягко закрываю за собой дверь.

А за окном, вдалеке, медленно светает. Начинается утро.

Глава 10

День проходит без нервотрепки.

Василий все так же хромает, и я еще раз отношу его в клинику к Антону. Снимок показывает, что перелома нет и все суставы здоровы. Хорошая новость.

Следующим утром я снова мчусь на свою смену в больницу.

К Денису стараюсь не заходить. Дежурство на посту у меня на пару с Ольгой, худенькой медсестрой примерно моего возраста, и я попросила ее присмотреть за моим пациентом. В ответ пообещала, что выйду на смену вместо нее, когда ей понадобится отгул.

Мне хотелось бы увидеть Кирилла, но он, как назло, сидит закрывшись в своем кабинете и в отделении не появляется.

Ближе к вечеру привычную рутину нарушает возмущенный возглас Игнатьевны:

— Где это видано, где это слыхано!

Голос ее прогремел так, что из палат повыглядывали пациенты. А сама она, уперев руки в бока, стала посреди коридора.

— Вы о чем? — спрашиваю я, оторвавшись от карточек.

— О швабре! Ты не видела, чтобы кто-нибудь выносил швабру из отделения?

Я задумываюсь, машинально покусывая кончик ручки.

— Нет… — наконец, пожимаю плечами. — А что? Швабра пропала?

— Пропала! — Игнатьевна аж подпрыгивает от возмущения. — И не одна, а несколько!

Прищурившись, она окидывает коридор подозрительным взглядом, будто ожидает, что пропажа вот-вот материализуется сама собой.

— Не понимаю, кому они вообще сдались, — флегматично вставляет Ольга, не прекращая смотреть в монитор.

— Как это — кому сдались?! — Игнатьевна всплескивает руками, и ее халат взвивается, как крылья встревоженной птицы. — Это же были новые, дорогие швабры! С паром! С вращающейся ручкой! Ими пол мыть — одно удовольствие!

Тут в коридор забегает Настя, еще одна санитарка, отвечающая за чистоту в операционной и процедурной. Запыхавшаяся, она растерянно смотрит по сторонам.

— Робот мойщик полов тоже пропал! — выкрикивает она. — И робота для мытья окон я нигде не нашла!

В коридоре повисает тишина.

— Надо вызвать полицию, — наконец, говорю я.

— Сначала Кириллу Андреичу доложить! — резко бросает Игнатьевна и разворачивается в сторону кабинета заведующего.

Переглянувшись, мы все, словно по сигналу, двигаемся за ней. В итоге к кабинету подходит целая процессия: Игнатьевна, Ольга, Настя, я, а следом, прихрамывая, еще и пожилая пациентка из двенадцатой палаты, которой «тоже стало интересно».

Когда, постучавшись, мы вваливаемся в кабинет к Кириллу Андреевичу, он уже сидит за столом с выражением человека, готового к самому худшему.

— Опять что-то случилось? — спрашивает он устало.

— Кирилл Андреич! — Игнатьевна снова упирает руки в бока. — У нас техника пропадает! Швабры, роботы!

Заведующий медленно переводит взгляд с нее на нас, потом на дверь, за которой уже толпятся любопытные, и глубоко вздыхает. Потерев переносицу, он выносит вердикт:

— Ищите швабры. Все переверните. Если не найдете — будем заказывать новые.

— Да какие «новые»! — всплескивает руками Игнатьевна. — Эти же с подогревом, с турбощеткой! Таких сейчас днем с огнем…

— Ищите, — перебивает ее заведующий, и в его голосе звенит сталь.

Мы разбредаемся по отделению и начинаем заглядывать в каждый угол. Вскоре к нам присоединяются санитарки из терапевтического корпуса — Марина, Людка и Зоя, которые, услышав о пропаже, сразу загорелись идеей помочь.

— Может, в подвал заглянем? — предлагает Людка, поправляя резиновые перчатки. — Вдруг вор припрятал их там среди хлама?

Подвал больницы оказывается местом мрачным и сырым, с низкими сводами и липким от влаги полом. Фонарики наших телефонов выхватывают из темноты груды старых картонных коробок, сломанные штативы для капельниц и прочий пыльный хлам.

Мы обходим несколько помещений, но ничего, кроме такого же мусора, в них нет. Добираемся до закутка, расположенного в самой глубине подвала.

И вдруг я вижу, как среди серой пыли в свете телефона мелькнули яркие трубки.

— Ого! — ахает Настя, указывая в угол.

Там, аккуратно прислоненные к стене, стоят две швабры. Рядом робот-мойщик — валяется, будто его бросили на полпути.

— Ну наконец-то! — бросается Игнатьевна к заветным орудиям и выхватывает свою любимую швабру, с синей ручкой.

И тут Зоя резко ахает.

— Фу-у-у… — морщась, поднимает она ногу. — На что это я наступила?

Фонарик выхватывает из темноты яркую полоску: в пыли валяется лента с красными блестками, будто ее только что обронили.

Сердце вдруг бешено заколотилось: я узнала ее. Это же моя заколка! Машинально трогаю пустое место у себя затылке. Я ведь помню, как утром цепляла ее на прическу!..

«Кто-то взял мою заколку и подбросил сюда. Чтобы обвинить меня?» — мысль кажется дикой.

Почему? Зачем?

Я ведь никому не перешла дорогу, не навредила.

Колени слегка подкашиваются.

Игнатьевна наклоняется, поднимает ленту и вертит в руках.

— Чья это? — оглядывает она всех по очереди.

Я замираю. Вспомнят ли? В четверг я точно носила ее. Ольга, которая тогда тоже была моей напарницей, даже сказала, что красный хорошо сочетается с моими волосами. Но сейчас она молчит и лишь пытливо разглядывает находку в руках санитарки.

— Не знаю… — бормочет Настя.

— Может, Ларисы? — подает голос Людка. — Но она неделю как в отпуске.

Я чуть не выдохнула с облегчением. Но тут Игнатьевна прищуривается:

— Аня, тебе эта заколка ничего не напоминает?

«Она знает», — запульсировало в висках от страха.

—Н-нет… — я постаралась сделать лицо безмятежным, но голос предательски дрогнул.

Игнатьевна медленно кивает, забирает ленту себе в карман халата и твердо говорит:

— Пойдемте к Кириллу Андреичу!

Остальные, зашевелившись, направляются к выходу, а я застреваю на месте и пытаюсь лихорадочно сообразить, что же делать.

Бежать?

Выдумать алиби?

Сказать, что ленту украли?

— Аня, а ты чего? — оборачивается Ольга.

— Иду, — выдавливаю я и плетусь за всеми.

Все мысли только об улике в кармане Игнатьевны. Что обо мне подумает Кирилл Андреевич?.. Лицо вспыхивает, в глазах темнеет от напряжения.

Сказать правду? Или понадеяться, что мне показалось и Игнатьевна ничего не вспомнила?

Мы приближаемся к кабинету заведующего, его приоткрытая дверь покачивается на сквозняке.

Так ничего и не решив, я глубоко вздыхаю и последней захожу в кабинет.