Жестокий шеф. Ты унижал меня, а теперь просишь остаться!

Мы вывалились в коридор. Воздух здесь был другим: холодным, стерильным, пахущим дезинфекцией и дорогим табаком. И этим запахом был Марк.

Фонарик ударил нам в лица. Луч света был резким, режущим. Я инстинктивно подняла руку, заслоняя глаза. Лев сделал шаг вперед, закрывая меня собой.

— Марк, это моя вина, — начал он, голос чуть дрожал, но он держался прямо. — Я был здесь, проверял оборудование...

Марк не слушал. Он медленно обошел Льва, как хищник, изучающий добычу. Его глаза, привыкшие к темноте, скользнули по нам. Он не кричал. Не повышал тона. Его голос был бархатным, опасным.

— Почему лаборатория пахнет кислотой и гранатом в три часа ночи? — спросил он. Вопрос повис в воздухе.

Лев молчал. Я молчала.

Марк перевел взгляд на наши руки. Лев держался за карман, пряча ладони. Марк резко схватил его запястье. Поднял руку.

На пальцах Льва были фиолетовые пятна. Соуса.

А мои руки? Марк взял мое предплечье, развернул ладонь ко мне. Она была испачкана слабее, чем ладони Льва. Полотенце приняло на себя большую часть соуса, но под ногтями остались фиолетовые следы. Рядом с ними темнела тонкая линия пореза от стекла, затянувшаяся корочкой.

Тишина стала оглушительной. Лев побледнел. Он понял. Пятна на его руках означали одно: он касался соуса, когда помогал мне. Или когда подставлял себя.

Марк отпустил Льва. Тот сполз по стене, тяжело дыша.

Марк повернулся ко мне. Уголок его рта дернулся. Это была улыбка. Жестокая, довольная, интеллектуальная.

— Интересно, — произнес он, наклоняясь ближе, так что я чувствовала запах его одеколона и чего-то еще, темного, скрытого. — Ты научилась прятать концы быстрее, чем готовить.

Я стиснула пальцы, пряча фиолетовые ногти. Поздно. Марк переводил взгляд с моих рук на руки Льва, и я уже жалела каждое слово про холодную экстракцию. Он мог не знать, что случилось в лаборатории, но видел, что мы заранее договорились, как отвечать.

— Сегодня утром, — продолжил Марк, выпрямляясь. Его голос стал ледяным. — Принесешь мне образец «неудачного» соуса, который вы якобы испортили. Воспроизведешь вкус по памяти. До последней молекулы.

Я замерла. Воспроизвести вкус по памяти? После того, как он смешался с кислотой, с воздухом, с временем? Это невозможно. Никто не сможет.

— Если не сможешь, — Марк посмотрел на Льва, затем снова на меня, — сделка расторгается. Твой отец теряет дом. Сегодня же.

Он развернулся спиной. Сапоги застучали по плитке, удаляясь. В тишине коридора я услышала сухой щелчок замка его личного сейфа. Где-то далеко, в кабинете ректора.

Он не поверил ни слову про холодную экстракцию. Теперь мне предстояло повторить его соус — тот, который я пролила. Наша наскоро написанная легенда не спасла ни меня, ни Льва.

Лев поднялся с пола. Его лицо было серым от страха.

— Ася... — прошептал он.

Я посмотрела на свои испачканные руки. На фиолетовые тени, которые казались мне теперь везде. В глазах, в голове, в будущем.

Утром я должна была стать магом. Или рабом.

Выбора не было.

Он дал мне несколько часов. И ни одной подсказки.

Глава 4

К семи принесла восстановленный «Гранат-7». Ночь ушла на пропорции; язык уже не различал кислинку. Марк попробовал, сверился со своей пробиркой.

— Поздно добавила гранат. Но состав верный. Дом пока оставим твоему отцу.

Он забрал образец. Я дошла до групповой лаборатории без сна, зато с действующим контрактом.

Лаборатория молекулярной кухни пахла озоном и дорогим кофе. Здесь всё было стерильным: белые столы, хромированные колбы, фартуки, которые стоили больше, чем моя стипендия за месяц. Я стояла у своей станции, чувствуя, как холодный металл пинцета впивается в подушечки пальцев. Это был мой щит. Мой способ контролировать хаос, который назывался моей жизнью.

Воздух дрогнул от чужого смеха. Вероника проходила мимо, её каблуки цокали по кафелю, как метроном на похоронах. Она не просто шла — она плыла, уверенная в том, что этот мир принадлежит ей по праву рождения. В руках она держала стакан с густым, кроваво-красным соусом. Не случайно. Никогда не случайно.

— Ой, Ася! Ты такая неловкая...

Слово «неловкая» повисло в воздухе, когда красный поток обрушился на меня. Густая жижа ударила в белый хлопок моего фартука, растекаясь по груди, животу, брызгая на руки. Запах ударил мне в нос раньше, чем я успела моргнуть: кислота уксуса, железо консервантов, дешевый сахар. Это было тошнотворно. Тошнотворно физически и морально.

Группа хихикнула. Кто-то даже достал телефон. Инструктор, седой мужчина с рыбьими глазами, лишь махнул рукой, не поднимая головы от журнала. Для него это была бытовая мелочь. Пятно. Не травма. Не унижение. Просто грязь.

Я замерла. Сердце колотилось так, что боль отдавала в висках. Хотелось кричать, плакать, бросить этот стакан обратно ей в лицо. Но вместо этого я медленно выдохнула, позволяя воздуху заполнить легкие до предела. Я посмотрела на свои руки, испачканные красным, как будто только что разделывала тушу.

Я стянула фартук через голову, осторожно, чтобы соус не размазался по волосам. Серая футболка под ним тоже промокла. Вероника смотрела, как я складываю грязную ткань на стол. Я расправила угол. Еще один. Занять руки оказалось легче, чем не заплакать перед ее телефоном.

Тень упала на мой стол. Высокая, длинная, пахнущая сандалом и опасностью. Марк.

Он не смотрел на толпу — смотрел только на меня, исподлобья; серые глаза были внимательными и голодными. Он взял снятый мною фартук двумя пальцами, будто это был предмет исследования, а не личная вещь. Приблизился, нарушая дистанцию, которую я пыталась сохранить с первого теста.

— Ты выглядишь как жертва, Ася, — его голос был тихим шепотом, слышимым только мне и тем, кто стоял слишком близко. От его слов по спине пробежал холодок, более сильный, чем от мокрой ткани. — Жертвы не готовят. Они едят то, что им дают. Или умирают с голоду.

Страх сжал горло. Страх быть слабой. Страх быть ненужной. Именно этим он бил чаще всего. Не криком, а тихой констатацией факта. Ты ничтожество без моего разрешения.

Я подняла подбородок, стараясь удержать лицо спокойным. Внутри все кипело, снаружи — тишина. Я перехватила его взгляд, игнорируя оскорбление, и спросила прямо, глядя ему в переносицу:

— Вы хотите, чтобы я попробовала ваш новый соус? Или вы просто наслаждаетесь зрелищем?

Тишина вокруг стала осязаемой. Хихиканье прекратилось. Люди замерли, ожидая взрыва. Никто не смеет говорить так с Марком Волковым. Никто. Кроме меня. Ибо мне нечего терять, кроме своего достоинства, которое он уже забрал.

Марк усмехнулся. Уголок его губ дернулся вверх, показывая клык. В его глазах мелькнуло что-то новое. Интерес. Голод хищника, который наконец заметил, что мышь кусается.

— Завтра в семь утра. На кухне шеф-повара. Без свидетелей, — произнес он и бросил грязный фартук в мусорный контейнер рядом с моим столом. С глухим стуком.

Лев метнулся к своему шкафчику. Его движения были быстрыми, нервными. Он схватил запасной белый фартук, свернутый в трубочку, и попытался незаметно подсунуть его мне под локоть.

— Возьми, Ася, — прошептал он, его пальцы дрожали. — Быстро. Пока никто не видит.

Это было нарушение протокола безопасности. Использование личных вещей вне графика выдачи. Староста группы, девочка с идеальной осанкой и еще более идеальным желанием служить системе, развернулась.

— Лев, ты что делаешь? — ее голос звенел от возмущения. — Это против правил! Ректор узнает...

Преподаватель повернулся. Марк остановился на полпути к выходу. Все взгляды скрестились на нас троих. Штраф. Отчисление. Карьера Льва, которую он строил годами, зависела от этих секунд.

Я посмотрела на фартук в руке Льва. Чистый. Белый. Безопасный. Затем посмотрела на свою грязную футболку. На пятна, которые теперь стали частью меня. Староста уже смотрела на Льва, а преподаватель ждал, что он ответит. Сейчас он отдаст фартук, и виноватым окажется он. Веронике достанутся сразу двое. Я знала, как легко потом сказать: сам нарушил правила.

Я жестом руки остановила Льва. Ладонь прижата к его груди, мягко, но твердо.

— Нет, — сказала я. Громко. Чтобы услышали все.

Лев побледнел, опуская руки. Фартук остался лежать на столе, недосягаемый символ спасения, которого я отказалась принять.

Я взяла свой грязный фартук из мусорного бака. Красные пятна теперь смешались с пылью и крошками. Мерзко. Тяжело. Но это было мое. Я натянула его поверх серой футболки, завязывая тесемки за спиной. Узел затянулся туго, впиваясь в кожу.

— Я буду работать так, — объявила я, разворачиваясь к своему оборудованию. — Если вам не нравится вид, наденьте солнцезащитные очки.

По аудитории прокатился ропот. Смешанный гул шока и восхищения. Марк не двинулся с места. Он наблюдал. Как ученый наблюдает за реакцией элемента на кислоту.

Я включила индукционную плиту. Руки дрожали, но я заставила их работать. Нужно было сделать эмульсию. Соотношение 1:10. Масло и вода. Эмульгатор. Лецитин. Я отвлекалась, считая миллилитры, пытаясь заглушить запах железа в носу.

Вероника подошла к моему столу якобы за водой. Она прошла так близко, что её локоть толкнул мою руку. Я почувствовала движение воздуха, запах её духов — тяжелый, приторный жасмин. И еще один запах. Горький. Травянистый. Полынь.

Она открыла крышку моей колбы, делая вид, что читает этикетку, и быстро капнула туда что-то из маленького флакона, спрятанного в кулаке. Движение было стремительным, профессиональным. Она училась этому дольше меня.

Когда она отошла, я вернулась к работе. Налила смесь в тестовую пробирку. Взболтала. Запах изменился. Вместо нейтрального вкуса сои появилась нотка чего-то мертвого, сухого. Я понюхала глубже. Полынь. Старая, окисленная полынь. Горечь, которая убивает любые другие оттенки.

Если я скажу вслух, что мне добавили яд, они скажут, что я некомпетентна. Что я ошиблась в дозировке экстракта. Что я сама испортила блюдо. Стипендиатка всегда виновата. Королева курса всегда права.

Я посмотрела на часы. До сдачи работы три минуты. Блюдо было несъедобным. Яркая зелень, неприятный привкус металла на языке предчувствия. Выбросить? Легко. Но тогда я снова проиграю.

Нет.

Я схватила лимон. Сжала его сок прямо в колбу. Кислота. Жир. Мне нужен жир, чтобы связать горечь. Я схватила сливочное масло, растопленное в отдельной емкости, и влила его тонкой струйкой, непрерывно мешая венчиком. Эмульсия должна была распасться, стать расслоенной кашей. Но мои руки знали своё дело. Феноменальное обоняние подсказывало баланс. Капля за каплей. Минута за минутой. Я превращала ошибку в эксперимент. Рисковала получить результат, который будет хуже исходного, но я не сдавалась.

— Время! — крикнул преподаватель.

Моя тарелка стояла перед ним. Идеальная текстура. Но вкус? Вкус был вопросом.

Марк вернулся. Он занял место у края стола, положив подбородок на кулак. Он потребовал, чтобы я сдала работу первой. Потому что знал. Или потому что хотел увидеть крах.

— Попробуй, — приказал он. Не преподавателю. Мне.

Я поднесла ложку ко рту. Физическая невозможность съесть это без гримасы давила на мышцы лица. Толпа студентов смотрела, ожидая, как я подавлюсь, как заплачу, как упаду. Давление было почти физическим весом на плечах.

Я сделала крошечный глоток.

Горечь ударила по рецепторам мгновенно. Как электрический ток. Языку стало больно. Гортань сжалась. Рвотный рефлекс подступил к горлу, горячий и неконтролируемый. Я сглотнула, заставляя себя дышать ровно. Сожгла вкус во рту, но не выплюнула.

И тогда я заговорила. Голос звучал чисто, несмотря на тошноту.

— Ваша эссенция была слишком старой. Полынь окислилась. Это не моя ошибка, шеф. Это ваша небрежность в хранении.

Тишина. Абсолютная. Даже кондиционер, казалось, замолчал.

Я указала на Марка. Не на Веронику. На него.

— Вы использовали просроченный ингредиент для проверки реакции тела на экстремальные вкусы. Вы хотели посмотреть, смогу ли я распознать источник горечи или сломаюсь от отвращения.

Глава 5

Это был блеф. Полный и тотальный. Но я знала его методы. Он никогда не использует свежие продукты для своих «пыток». Он любит старое, забытое, испорченное время. Это часть его эстетики боли.

Лицо Марка не изменилось. Но его глаза сузились.

Вероника взревела. Она шагнула вперед, её лицо исказилось от ярости.

— Ты лжешь! Ты клеветница! — закричала она, тыча пальцем в меня. — Я видела, как ты сама добавляла полынь! Настоящего ректора сюда! Немедленно!

Авторитет дочери главного спонсора против стипендиатки-должницы. Большинство на стороне сильной. Преподаватель уже потянулся к телефону.

Я схватила Веронику за запястье. Она дёрнулась, но я не отпускала. Развернув ее ладонь вверх, оттянула край рукава.

На внутренней стороне предплечья, под рукавом дорогого пиджака, темнели бурые пятна. Следы эссенции, которую она держала в кармане перед «случайным» столкновением. Концентрированная полынь оставляет такие же следы, как йод.

— Это не моя полынь, Вероника, — тихо сказала я, держа её руку так, чтобы все видели. — Это твои пятна. Твоя ложь.

Пятна были косвенным доказательством. Но достаточным, чтобы посеять сомнение. Преподаватель замер. Студенты начали переглядываться. Марк поднялся со стула.

Он сделал шаг ко мне. Потом другой. Он остановился прямо передо мной, заслоняя собой Веронику. Он посмотрел на пятна на её руке. Затем перевел взгляд на меня.

Его лицо было непроницаемым камнем.

— Горечь — это не вкус, — сказал он громко, так, чтобы слышал каждый. — Это эмоция.

Он схватил мою тарелку. Медленно. Аккуратно. И выбросил её содержимое в ближайший мусорный бак. Грязная эмульсия шлепнулась на крошки и использованные салфетки.

— Ты позволила эмоциям управлять твоей рукой. Ты проиграла, — констатировал он.

Я смотрела, как по стенке бака медленно сползает густой соус. Три минуты работы, за которые я почти спасла эмульсию, — и ему хватило секунды. Вероника все еще стояла рядом. Я отпустила ее запястье: пятна на рукаве никуда не делись, а оправдываться перед Марком второй раз я не собиралась.

Я посмотрела на мусор. На пятно на полу. И вдруг поняла.

Он не верил мне. Ему было плевать, правда ли это была его небрежность или её подлость. Ему важно было увидеть, как я сломаюсь. Но я не сломалась. Я стала тверже.

Я провела языком по нёбу. Горечь осталась; зато тошнота уже не мешала думать. Марк мог выбросить тарелку, но не мог заставить меня забыть состав. Следующий раз я дам ему попробовать то, от чего он не отделается словом «проиграла».

Развернувшись, я вышла из лаборатории. Шаги гуляли по коридору, эхом отражаясь от стен. Я не оглядывалась. Я чувствовала, как на меня смотрят десятки глаз, но они были уже не важны.

Дверь академии хлопнула за мной.

Наружный воздух ударил в лицо. Холодный. Влажный. Шел дождь. Мелкий, противный, пробирающийся под одежду. Я стояла под навесом, всё ещё в грязном фартуке, капли стекали с волос на щеки.

Впервые за год я не думала о долге отца. Не думала о выселении. Не думала о Веронике.

Я думала о том, как именно Марк моргнул, когда я заговорила про полынь.

Одно короткое, едва заметное сокращение века. Рефлекс. Он мог видеть флакон в руке Вероники. Во всяком случае, остановить ее не попытался. А когда я втянула его в свой блеф, он уничтожил блюдо вместо того, чтобы потребовать объяснений у нее.

И теперь я знала его секрет. Ему нужна не идеальная еда. Ему нужна идеальная боль. Моя боль. Его удовольствие.

Дождь усиливался, размывая границы мира. Я улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была искренней.

— Хорошо, Марк, — прошептала я ветру. — Давай играть.

Запах ударил в лицо раньше, чем я успела переступить порог лаборатории дегустаций. Ароматом еды это не пахло — это была химическая атака на мои ноздри. Гниль, сладковатая и приторная, смешанная с резким запахом аммиака и чего-то металлического, словно кровь на ржавом гвозде.

Марк стоял у длинного стального стола, скрестив руки на груди. Его белоснежный фартук не имел ни единого пятнышка. Он выглядел как хирург перед операцией, а не как шеф-повар перед подопытной крысой. Перед ним, на черной матовой тарелке, лежало то, что он называл «блюдом». Кусок мяса, облитый вязкой, зеленоватой жидкостью. Пар над ней не шел. Жидкость была холодной.

— Ешь, — приказал он. Не попросил. Не предложил. Приказал.

Мой желудок свело судорогой. Я помнила условия контракта: любая ошибка, любой отказ от теста считается нарушением дисциплины. А нарушение дисциплины означает штраф. Штрафы означают долг. Долг отца означает выселение. Мы уже жили на пороге пропасти, и теперь Марк толкал нас вниз, наслаждаясь полетом.

Я шагнула ближе. Каблуки моих дешевых туфель скрипнули по стерильному полу. В горле встал ком, но я проглотила его вместе со слюной.

— До последней капли, Ася, — добавил он тише. — Если останется хоть одна молекула этого ужаса на дне тарелки, твой отец узнает о просроченном платеже до обеда.

Руки дрожали, когда я брала ложку. Она была тяжелой, серебряной, с гравировкой академии. Я посмотрела на мясо. Оно было серым, мертвым. Я зачерпнула жидкость. Она пахла так, будто кто-то вылил содержимое мусорного бака в чашку кофе.

Первый глоток.

Тело отреагировало мгновенно. Тошнота. Позыв к рвоте поднялся из живота, обжигая пищевод кислотой. Глаза заслезились. Я едва не подавилась, захлебнувшись собственным отвращением. Но я не закрыла глаза. Я смотрела на Марка. На его спокойное, равнодушное лицо. Он наблюдал за мной, как энтомолог наблюдает за муравьем, который тащит крошку больше себя.

Второй глоток. Язык онемел. Вкус был не просто плохим — он был неправильным. Словно рецепторы мозга выдавали ошибку системы. Тошнота нарастала, превращаясь в физическую боль, тупую и ноющую в солнечном сплетении. Я сжала челюсти так сильно, что заломило зубы. Не блевать. Не показывать слабость.

Дверь лаборатории распахнулась без стука. Вероника вошла, как хозяйка положения, в своем идеальном пальто цвета верблюжьей шерсти. Она остановилась у входа, принюхалась и скривилась.

— Боже, Ася, ты опять? — ее голос звенел от притворного ужаса, но в глазах плясали искры веселья. — Мне сказали, что ректорский сынок устроил тебе мастер-класс по смирению. Я думала, тебя будут учить готовить, а не есть мусор. Бедность действительно делает людей брезгливыми, да? Ты даже не можешь отличить испорченный продукт от свежего, потому что привыкла экономить на качестве.

Она подошла ближе, наклонилась и провела ногтем по краю тарелки, оставив след.

— Выглядит аппетитно для тех, кто привык рыться в контейнерах за супермаркетами. Но для эстетов... это слишком.

Марк не шевельнулся. Он только перевел взгляд с меня на Веронику, а потом снова на меня. Ожидание. Чего он ждал? Стыда? Истерии? Просьбы о помощи?

Я медленно пережевала кусок мяса. Зубы впивались в волокна, которые казались резиновыми. Во рту скопилась мерзкая масса. Я не отвернулась от Вероники. Я посмотрела ей прямо в глаза. В эти холодные, пустые голубые озера.

Ем, — сказала я своим телом. Смотрю на тебя. И мне плевать, что ты думаешь.

Вероника побледнела. Улыбка сползла с её лица, уступив место растерянности. Она ожидала увидеть жертву, загнанную в угол. Вместо этого она увидела зверя, который ест падаль, чтобы выжить. Она хмыкнула, развернулась и вышла, хлопнув дверью сильнее, чем нужно.

Тишина вернулась, став еще тяжелее.

Марк взял маленький стеклянный флакончик с темной жидкостью. Откупорил. Запах полыни ударил в нос с такой силой, что я почувствовала вкус металла на языке. Это была концентрированная эссенция, ядовитая, горькая, вызывающая спазмы мышц.

— Последний ингредиент, — сказал он ровным голосом. — Для баланса.

Он плеснул несколько капель в мою тарелку. Жидкость вспенилась, издав тихий шипящий звук.

— Доедай.

Я взяла ложку. Руки больше не дрожали. Они были каменными. Я набрала полную ложку смеси гнили, химии и полыни. Поднесла ко рту.

Я различала полынь даже поверх мяса. Он смотрел на ложку, будто все уже решено: сейчас я проглочу. А я вдруг представила, как отец завтра будет паковать вещи, если я откажусь, — и все равно не смогла поднести эту дрянь ближе.

Я остановилась. Ложка замерла в воздухе, в сантиметре от моих губ.

Марк приподнял бровь.

— Что такое?

— Нет, — произнесла я. Слово вышло хриплым, но твердым.

— Повтори.

— Я сказала нет.

Я опустила ложку обратно в тарелку. Металлический звон прозвучал как выстрел.

Лицо Марка не изменилось, но воздух вокруг него стал другим. Холоднее. Опаснее.

— Ты понимаешь, что происходит? — спросил он, подходя ближе. Каждое его слово было иглой. — Это не выбор, Ася. Это условие. Ты либо ешь, либо твой отец теряет дом. Тебе двадцать лет, а ты ведешь себя как капризный ребенок, которому не дали конфету.

Глава 6

— Я не ребенок, — ответила я, глядя ему в глаза. Впервые за все время я не отводила взгляд. — И я не буду есть яд просто потому, что так велено.

Марк усмехнулся. Это была жестокая, хищная улыбка.

— Инстинкт самосохранения? Какой трогательный рефлекс. Но ты забываешь, где находишься. Здесь нет места морали. Есть только результат. Ты нарушаешь контракт.

— Тогда увольняй меня, — бросила я. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Я блефовала. Или нет? Может быть, страх потери дома был сильнее страха боли?

Но в тот момент, когда запах полыни заполнил рот, физическая боль оказалась сильнее абстрактного страха будущего. Я выбрала настоящее.

Дверь открылась снова. Лев.

Он выглядел испуганным. Его очки съехали на нос, волосы растрепаны. Он держал в руках блокнот.

— Марк, пожалуйста, — начал Лев, его голос дрожал. — Можно провести тест иначе. Только на нюхательных пробниках. Ася может описать профиль ароматов, не употребляя их внутрь. Это стандартная практика в сенсорных лабораториях. Её обонятельная память феноменальна, вам не нужно подвергать её риску...

— Заткнись, Лев, — перебил Марк. Резко. Без интонации. Просто факт.