Игрушка жестокого наследника. Ты вылил мой суп мне на голову перед всей академией!

Юлия Беринг

Игрушка жестокого наследника. Ты вылил мой суп мне на голову перед всей академией!

Глава 1

Таймер на плите мигает красным, как сердцебиение после забега. Третья минута. Шестьдесят секунд до финального свистка.

Мои пальцы горят. Пар от кастрюли с бульоном обжигает тыльную сторону ладоней, оставляя бледные волдыри под тонкой кожей. Я не чувствую боли. Чувство притуплено адреналином и страхом. Страхом не перед пламенем, а перед пустотой в кошельке отца. Перед тем, как кредиторы вынесут из их квартиры мебель, а он решит, что лучше лечь в реку, чем платить за мою ошибку.

В «Лансуа» даже остатки масла сметают в мусор раньше, чем они успевают прогоркнуть. Я смотрю на золотистую полоску у края своей кастрюли и думаю, сколько завтраков из неё вышло бы дома. Хромированные столы отражают лампы; на моём фартуке видно каждое пятно. Ася Ковалёва, девочка с грантом для «небогатых талантов», должна сегодня накормить людей, которым неудобно признать, что они голодны. Я хочу остаться здесь. Добраться до этих плит, этих продуктов, научиться всему, на что дома у нас никогда не хватит денег. И уж точно не дать им выставить папе счёт за мою мечту.

— Сервируй! — голос шефа-администратора Громова бьет по ушам, как хлыст. — У тебя тридцать секунд, Ковалёва! Если тарелка будет кривой на миллиметр, ты не сдашь экзамен. Ты просто умрешь от стыда. Или от холода на улице. Как повезет.

Я сглатываю ком в горле. В голове шумит. Руки дрожат так сильно, что краешек керамической тарелки звенит о поверхность стола.

В Лансуа требуют идеальной геометрии. Гренку надо обрезать так, чтобы ни один угол не выступал. А мне нравится именно угол: туда впитывается чесночное масло, он громче хрустит. Су-вид и эмульсии я хочу освоить, не меньше остальных. Только не понимаю, зачем ради них притворяться, что бабушкин суп был ошибкой. Мой преподаватель говорил: «Еда — это наука». Хорошо. Пусть сначала попробуют мой опыт, а потом ставят двойку.

Я смотрю на свой суп. Rustic-style. Домашний бульон из костей, которые я варила всю ночь, пока остальные спали. Гренки, обжаренные на сливочном масле с чесноком, рваные, неровные. Свежая зелень, которую я нарвала утром в парке академии, потому что тепличная микрозелень стоила мне половины месячной стипендии.

Это не красиво по стандартам Лансуа. Это грязно. Это бедно.

Но это лучшее, что я умею.

Я беру половник. Жидкость переливается через край, горячая и густая. Я добавляю гренки сверху, позволяя им частично погрузиться в бульон. Я не выравниваю края. Я не украшаю цветками из моркови. Я просто ставлю тарелку перед комиссией.

Тишина падает на кухню. Тяжелая, вязкая тишина, в которой слышно только шипение остывающих конфорок.

Я поднимаю глаза.

У стены стоит Денис Вольский.

Он не входит в официальную комиссию. Он сын владельца сети ресторанов «Вольский Групп», самый богатый студент курса, капитан команды студентов и человек, которого боятся даже преподаватели. Его взгляд холодный, пронизывающий, словно скальпель. Он держит в руках блокнот, но ничего не пишет. Просто смотрит. На меня. На мои руки, все еще влажные от пара. На мое лицо, которое, я уверена, сейчас выглядит жалко.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоит Кира Мельникова. Дочь декана. Идеальная Кира. Она шепчет своим подругам, стоящим позади нее, достаточно громко, чтобы я услышала:

— Смотри, как она дрожит. Будто никогда нож в руке не держала. Бедняжка. Даже сервировать нормально не может. Пахнет... дешевым луком и отчаянием.

Кира улыбается, и я вдруг замечаю на её идеально белом рукаве крошку. Отвести бы взгляд от этой крошки. Я ведь сейчас запомню её лучше, чем собственную подачу. Кира ждёт, когда я начну оправдываться за лук. Не дождётся: именно лук дал бульону сладость, которую я собирала всю ночь.

Мое сердце колотится где-то в горле. Я хочу опустить голову. Спрятаться. Исчезнуть. Но если я опущу голову сейчас, они увидят слабость. А слабые в Лансуа не выживают. Слабых выбрасывают.

Я выпрямляю спину. Медленно. Ощущая, как хрустят позвонки от напряжения. Поднимаю подбородок. И встречаюсь взглядом с Денисом.

Его глаза темные, почти черные. В них нет злости. Там есть скука. Холодный интерес энтомолога, рассматривающего жука, который пытается ползти вверх по стеклу.

— Ваше блюдо, — говорю я. Голос срывается, хриплый. Я откашливаюсь и повторяю тверже: — Бульон «Ностальгия». С домашними гренками и свежей зеленью.

Комиссия молчит. Три профессора смотрят на тарелку. Один из них приподнимает ложку, изучает консистенцию. Другой нюхает. Они не пробуют. Они оценивают.

Денис делает шаг вперед. Его обувь — дорогие итальянские лоферы, безупречно чистые — цокает по кафелю. Этот звук кажется оглушительным в мертвой тишине зала.

Он останавливается напротив моей тарелки. Наклоняется. Нюхает. Его лицо не выражает ничего. Ни отвращения, ни любопытства. Только пустоту.

— Это что? — спрашивает он тихо. Так тихо, что приходится напрягать слух.

— Суп, — отвечаю я. — Традиционный рецепт.

Денис выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз. Он выше меня на голову. От него пахнет дорогим табаком и холодом.

— Традиционный? — он усмехается. Эта усмешка кривит его губы, делая лицо страшным. — Ты называешь традиционным то, что выглядит как содержимое помойного ведра?

По залу прокатывается смешок. Кто-то из студентов за спиной Киры фыркает.

— Это концепция, — пытаюсь объяснить я, чувствуя, как щеки горят жаром унижения. — Это простота вкусов. Честная еда. Без искусственных загустителей, без сложной техники.

— Честная еда? — перебивает Денис. Его голос становится резким, как битое стекло. — Это не еда, Ковалёва. Это мусор. Помои нищего, которые кто-то решил подать королю. Ты оскорбляешь кухню своим мусором. Ты оскорбляешь место, где учатся люди, способные создать искусство.

Мои руки сжимаются в кулаки под фартуком. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает не расплакаться. Не упасть.

— Вы даже не попробовали, — шепчу я.

— Мне не нужно пробовать дерьмо, чтобы понять, что оно воняет, — отрезает Денис.

И тогда он делает то, чего никто не ожидал. Даже я.

Денис берет мою тарелку. Аккуратно, двумя руками. Я вижу, как бульон колышется внутри керамики. Золотисто-коричневая жидкость, в которой плавают мои гренки, моя надежда, моя жизнь.

Он поднимает тарелку над головой.

Все ахают. Профессора вскакивают со своих мест.

— Денис, что ты делаешь?! — кричит один из них.

Но он не слушает. Он смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде теперь есть что-то новое. Ярость? Нет. Решимость. Жестокость, которая кажется ему оправданной гигиеной.

— Ты хочешь честности? — говорит он. — Вот твоя честность.

Он переворачивает тарелку.

Горячий бульон обрушивается на меня.

Не струйкой. Волной.

Жидкость ударяет в лицо, заставляет меня зажмуриться. Стекает по лбу, попадает в рот, в нос. Я задыхаюсь от запаха лука и жира. Волосы мгновенно слипаются, тяжелые и мокрые, падают на лицо. Гренки падают мне на плечи, скользят вниз, оставляя жирные пятна на белой рубашке формы.

Стоп-кадр.

Я стою посреди кухни. Мокрая. С меня капает. Со мной происходит что-то необратимое. Внутри меня что-то щелкает. Тихий звук ломающейся кости. Или разрывающейся связки.

Зал взрывается смехом. Не дружным, а нервным, визгливым. Девочки смеются, закрывая рты руками. Мальчики свистят. Кира хлопает в ладоши.

— Браво, Денис! — кричит она, и в ее голосе торжество победителя гладиаторских боев. — Наконец-то порядок! Никакого мусора в нашем доме!

Декан, отец Киры, сидит во главе стола. Он не встает. Он не возмущается. Он смотрит на меня через свои очки с легким раздражением, как на испорченный товар, который нужно вернуть поставщику.

— Экзамен окончен, — объявляет он сухо. — Ася Ковалёва. Результат — неудовлетворительно. Стипендия аннулируется. Условное отчисление до конца недели. Чтобы остаться в академии, тебе нужно написать объяснительную и оплатить штраф за порчу имущества. Хотя... — он кивает на мокрую форму, — пострадали не только твои вещи.

Штраф. За что? За то, что он облил меня?

Я медленно опускаю голову. Капли воды стекают с кончика носа на пол. Кафель отражает мой образ: искаженный, жалкий, мокрый крысенок.

Я не плачу. Слезам негде упасть — они смешиваются с бульоном. Я просто чувствую, как липкая жидкость засыхает на коже, стягивая лицо. Холод пробирается под одежду; меня бьёт мелкая дрожь.

— Идем, — говорит Денис. Он не смотрит на меня. Он уже отвернулся, доставая платок, чтобы вытереть руки. — Нам нужно обсудить условия.

Я не слушаю. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Шаги гулко отдаются в тишине, которая снова наступила после смеха. Следы от моих ботинок остаются на полу. Темные, жирные, отчетливые. Как маршрут моего позора.

Раздевалка девушек пустует. Все уже на балу или в барах празднуют конец семестра. Здесь пахнет дезодорантом и чужими секретами.

Я запираюсь в кабинке. Прижимаюсь спиной к холодной стене. Дрожу. Не от холода. От шока.

Телефон в кармане вибрирует. Экран светится сквозь ткань джинсов, промокших насквозь. Я достаю его. Палец соскальзывает с влажного экрана.

Папа.

Я нажимаю кнопку ответа. Голос отца звучит тихо, сорвано. Слышен кашель. Тот самый, старческий, глубокий кашель, который он прячет от меня годами.

— Ась? — спрашивает он. — Ну как? Ты сдала?

Глава 2

Я открываю рот. Хочу сказать: «Да, папа, все хорошо». Но язык не слушается. Вместо слов из горла вырывается сухой хрип.

— Ась? Что случилось? — паника в его голосе растет. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста.

Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. Смотрю в зеркало напротив.

Оттуда на меня смотрит чужая девушка. Лицо в разводах жира. Волосы прилипли ко лбу. Глаза красные, воспаленные, но сухие. В них нет жизни. Только пустота.

— Я потеряла стипендию, — говорю я. Голос звучит чуждо, механически.

На том конце провода тишина. Долгая, убийственная тишина.

— Кредиторы... — шепчет отец. — Ася, они звонили сегодня. Они сказали, что если мы не внесем первый платеж в понедельник... они придут. Заберут телевизор. Хрусталь бабушки. Может, и дом. Я не могу... я не смогу жить в пустой квартире, где нет ни света, ни тепла.

Его голос ломается.

— Я не хочу быть обузой, дочка. Я боюсь... я боюсь темноты.

Сердце пропускает удар. Потом второй. Третий.

Самоубийство. Он не скажет этого прямо. Но я знаю его. Я знаю, как он сидит на кухне в три часа ночи, глядя в одну точку. Я знаю, как он экономит на лекарствах, чтобы купить мне продукты для практики.

Если я уйду из Лансуа... я убью его. Не напрямую. Но косвенно. Своей слабостью. Своим поражением.

— Ася? — зовут меня из коридора. Голос Дениса. Он нашел меня. Конечно, он нашел меня. Ему нужна жертва, чтобы закрыть сделку, которую он, похоже, уже заключил сам для себя.

Я смотрю в зеркало. Вижу, как капля бульона скатывается по моему виску, смешиваясь с потом и слезами ненависти.

Я провожу пальцем по виску, и жир остаётся на подушечке. Он не попробовал. Из всех сегодняшних гадостей это застревает крепче всего: назвал помоями работу, которую даже не взял в рот. Я заставлю его попробовать. Ничего не объясняя про бедность. Пусть сам ищет слова после первой ложки.

Я стираю рукой жир с лица. Кожа горит. Я смотрю себе в глаза. Глубоко внутрь. Там, где раньше была вера в справедливость, теперь лежит черный уголь обиды.

Хорошо.

Если тебе нужна прислуга, Денис Вольский... если ты думаешь, что можешь играть роль Бога на этой кухне, решая, кто достоин есть, а кто должен вылизывать пол...

Я выпрямляю спину. Поднимаю подбородок. Улыбаюсь своему отражению. Улыбка получается кривой, злой, опасной.

— Я стану твоей самой дорогой ошибкой, — шепчу я в пустоту раздевалки.

И иду открывать дверь.

Голова всё ещё пахла бульоном. Не тем, что варят для гурманов, а тем, дешёвым и мутным, который в академии «Лансуа» считали оскорблением. Я вытирала лицо бумажной салфеткой, но жирные капли продолжали стекать по шее, оставляя на воротнике рубашки пятна, похожие на кровь. Комиссия уже ушла, оставив после себя только тишину и запах озона от вытяжки. Но мне было мало этой тишины. Мне нужна была справедливость. Или хотя бы признание того, что суп был горячим, а не испорченным.

Я ворвалась в кабинет декана так резко, что дверь ударила о стену с оглушительным хлопком. Заведующая кафедрой гастрономии, Валентина Степановна, даже не вздрогнула. Она аккуратно перелистывала страницу отчёта, её очки бликовали под лампой.

— Ася Ковалёва. Выйдите. У вас нет пропуска на приёмную комиссию.

— Он облил меня! — голос сорвался на визг, который я тут же подавила, сжав челюсти до боли. — Денис Вольский. Он взял мою работу и... это не критика, это вандализм. Блюдо было готово идеально. Соль, баланс кислотности, текстура. Почему в протоколе нет ни слова о том, что он сделал?

Валентина Степановна медленно приспустила очки и посмотрела на меня поверх оправы. Взгляд был пустым, как тарелка после обеда.

— Протокол зафиксирован, Ася. Экспертное мнение Вольского имеет вес. Если он говорит, что блюдо «несъедобно», значит, оно таково. Правила написаны кровью победителей, деточка, а не слезами проигравших. Иди.

Валентина Степановна уже надела очки обратно. Для неё разговор закончен; мне ещё нужно пройти коридор, не растеряв лицо. Я считаю двери до туалета. Две. Четыре. Мокрый воротник натирает шею, хочется содрать рубашку и всё, что к ней прилипло. Телефон вибрирует в кармане джинсов. «Папа». У стены туалета я наконец позволяю себе остановиться.

Я прижалась спиной к холодной стене туалета и ответила.

— Ася? Ты там? — голос отца дрожал, трясся, как лист бумаги на ветру.

— Пап, я здесь. Что случилось? Почему ты звонишь в такое время?

— Они пришли сегодня. Коллекторы. Описали телевизор, стиральную машину... всё, что было. Ася, они сказали, если завтра до полудня не будет половины суммы, они придут к тете Люде. К ней нельзя. Она больная, она не переживёт...

— Сколько? — спросила я тихо, хотя внутри всё кричало.

— Сто двадцать тысяч. До завтра. Только половина, чтобы взяли паузу. Ася, прости. Прости, что тяну тебя за собой в эту яму. Я не хотел, чтобы ты училась в этом аду из-за моих долгов. Я лучше... я лучше умру, чем видеть, как ты унижаешься.

Связь оборвалась. Гудки. Я сползла по стене на кафельный пол, обхватив голову руками. Голодные мысли кружились в висках: 120 тысяч. До завтра. Нищета или жизнь. Абстракция бедности превратилась в конкретную цифру, которая жгла глаза. Я поднялась, вымыла руки ледяной водой, глядя на своё отражение. Тушь потекла, кожа стала серой. Я выглядела как призрак.

Дверь туалета открылась, и вошла Кира Мельникова. Идеальная прическа, белоснежная форма шеф-повара, ни единого пятнышка. Она увидела меня и усмехнулась.

— Опять рыдаешь, Ковалёва? Твой спектакль окончен. Весь курс знает, что ты теперь никто. Даже стажер на кухне отказывается мыть твою посуду.

Кира подошла ближе и толкнула меня плечом. Резко, злобно.

— Такие, как ты, должны уходить со стыдом. Исчезни, грязь.

После толчка Кира задержалась, проверяя, получится ли ещё один ролик. Я убрала руки за спину. Ударить её хотелось так, что пришлось упереть ногти в запястья. Она могла позволить себе скандал. У меня до полудня — сто двадцать тысяч, и от моего крика эта цифра не уменьшится. Я смотрела мимо неё на дверь: уйти отсюда нужно самой, пока она не решила, что вытолкнула меня.

Я стояла перед дверью кабинета Дениса Вольского. Закрытая зона власти. Там сидел человек, который только что уничтожил мою репутацию. Внутри всё переворачивалось от ненависти. Я помнила вкус унижения на губах, тепло бульона на макушке. Просить милостыню у палача? Это ломало мой внутренний стержень. Гордая беднячка, которая никогда не кланялась, сейчас должна была склониться. Ради отца. Ради жизни.

Я постучала. Один раз. Второй.

— Войдите.

Кабинет был минималистичным и дорогим. Кожа, стекло, металл. Денис сидел за столом, отвернувшись к окну. Он ел яблоко. Хруст раздавался в тишине, как выстрелы.

— Ася Ковалёва. Не ожидал увидеть тебя живой после экзамена. Обычно те, кого я критикую, либо плачут, либо уходят.

Он не обернулся. Просто игнорировал меня, будто я была пылью на столе.

— Мне нужны деньги. Отсрочка. Пересмотр оценки.

Денис хмыкнул. Он повернул стул, и я увидела его лицо. Холодное, красивое, бесчувственное. Глаза цвета стали.

— Эмоциональная истеричка. Ты думаешь, я интересуюсь твоими слезами? Твой суп был дерьмом. Техническим и вкусовым. Точка.

— Это ложь! — крик вырвался раньше, чем я успела заткнуть рот. — Вы хотите уничтожить меня, потому что я не согласилась быть вашей куклой в первом семестре! Это месть!

Денис резко бросил недоеденное яблоко в мусорную корзину. Звук удара о пластиковую корзину заставил меня замолчать. Его равнодушие было страшнее любой злобы. Он видел во мне не человека, а проблему, которую нужно решить быстро и эффективно.

На стол лег лист бумаги. Плотный, дорогой картон.

— Читай.

Я взяла контракт. Руки мелко тряслись. Текст был сухим, юридически безупречным и отвратительным.

Условия сотрудничества:

1. Статус: Личная тестовая кухня («пробирка») господина Вольского.

2. График: Работа без выходных, круглосуточная доступность.

3. Обязанности: Приготовление и оценка рецептур по указанию господина Вольского. Полная конфиденциальность.

4. Штрафы: Нарушение условий влечет мгновенное отчисление и публикацию материалов о «профессиональной некомпетентности» студента в СМИ.

— Ты предлагаешь мне рабство? — прошептала я.

— Я предлагаю тебе спасение, — сказал он спокойно. — Ты будешь есть то, что я готовлю. Давать отзыв. Терпеть мои капризы. Взамен я гарантирую, что ты останешься в академии, и твои долги будут закрыты. Я оплачу их сегодня.

Моё тело и мой вкус становились товаром. Меня продавали за еду.

— Почему я? — спросила я, глядя ему в глаза. — У тебя есть другие студенты. Более богатые. Более послушные.

Денис усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то странное. Не торжество, а усталость.

— Потому что ты единственная, кто чувствует правду в еде. Даже если эта правда горькая.

Лицо отца вспыхнуло в памяти. Плачущие глаза, голос, ломающийся на словах «умру».

— Двести сорок тысяч, — сказала я, открывая на телефоне присланные отцом реквизиты. — Сто двадцать сейчас, чтобы они отстали. Но закрыть нужно всё.

— Другие долги есть?

Я показала ему сообщение отца: «Это всё, Ася. Больше никому». Денис переписал номер договора.

Глава 3

Я взяла ручку. Перо скрежетало по бумаге, как нож по кости. Подпись получилась кривой, неровной. Я поставила точку.

Денис забрал листок. Он наконец посмотрел на меня внимательно. В его взгляде не было тепла. Только холодный расчет и легкая брезгливость, словно он держал в руках использованный шприц.

Он набрал сумму в банковском приложении и повернул экран ко мне. Двести сорок тысяч. Получатель — кредитор, назначение — полное погашение по отцовскому договору. Затем пришло сообщение от папы: «Зачислили. Остаток ноль. Они ушли». Я смотрела на сообщение, пока Денис не убрал свой телефон. Папа останется жив. А мне завтра придётся вернуться сюда.

— Завтра в шесть утра. Опоздаешь — контракт аннулируется. Иди.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя опустошенной оболочкой. Ноги еле держали. Как только дверь за моей спиной закрылась, я услышала тихий, почти неразличимый голос. Денис говорил вслух, сам себе:

— Наконец-то хоть кто-то ест то, что я делаю, а не то, что модно.

Я задержалась за дверью на полшага. Он только что назвал мой суп дерьмом. Теперь ему вдруг нужен человек, который будет есть его еду всерьёз? От этого хотелось вернуться и ударить листом договора по столу. Но подпись уже стояла. Я пошла дальше, запоминая его фразу. Она пригодится, когда он снова станет рассказывать мне, что чувствовать вкус — моя ошибка.

В общежитии царил хаос. Мои вещи были вывалены из шкафа на пол. Соседки по комнате, две девочки из обеспеченных семей, стояли посреди комнаты и смеялись.

— Грязь уходит, — сказала одна, поправляя сумку Киры, которая лежала на моей кровати. — Кира победила. Мы празднуем.

Они смотрели на меня с презрением и жалостью одновременно. Я не произнесла ни слова. Просто прошла мимо них к своему углу.

В окне напротив отражалась моя фигура. Темная, угловатая, с пятнами на одежде. Я больше не студентка-грантополучатель. Даже любовь к отцу теперь казалась обязательством, которое можно купить. Я — собственность Дениса Вольского. Инструмент. Пробирка.

Завтра я должна прийти к нему голодной. Чтобы начать есть его еду. И дышать его дымом, пока не стану частью этого яда.

Коридор третьего этажа пах дорогим парфюмом и холодным мрамором. Я шла, сжимая в кармане пальто бумажник так сильно, что костяшки побелели. Внутри лежали не деньги — там была пустота, которую я должна была заполнить собой.

Дверь кабинета Дениса Вольского была приоткрыта. Секретарша, женщина с лицом, будто вырезанным из фарфора, подняла на меня глаза.

— Мистер Вольский занят, — её голос был гладким, как лакированная столешница. — Важные дела. Вы не можете войти.

Я не остановилась. Не стала объяснять, просить или умолять. Просто толкнула дверь плечом. Петли скрипнули. Секретарша ахнула, но я уже была внутри, оставив за спиной запах чужого равнодушия.

Лампа на столе Дениса освещала стопку документов, а его лицо оставалось в тени. Я подошла так, чтобы он всё-таки увидел меня. Если он способен распознать лишнюю крупинку соли в соусе, пусть попробует не заметить девушку перед собственным столом. Он продолжал читать. Спина прямая, палец прижат к строке; ни секунды мне в подарок.

— Ты пахнешь страхом, — произнес он, не поднимая головы. Голос был низкий, бархатный и от этого еще более мерзкий. — И дешевым мылом из общежития. Это раздражает.

Мои кулаки сжались до боли. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Хотелось закричать, разбить эту идеальную тишину, швырнуть в него бумажник с долгами отца. Но вместо этого я сделала вдох. Воздух здесь был сухим, кондиционированным, мертвым.

— Ты обещал, что я останусь в академии, — мой голос дрожал, но слова звучали четко. — За мою работу. Если я останусь без жилья и стипендии, ты потеряешь инструмент. А тебе нужен именно этот инструмент. Мой вкус.

Денис наконец поднял глаза. Они были серыми, как зимнее небо над свалкой. В них не было злости, только расчетливый интерес.

— Гарантии? Серьезно? — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Ты думаешь, я боюсь нарушить обещание?

Он резко встал. Кресло скрипнуло, словно предупреждая об опасности. Денис обошел стол и подошел вплотную. Его присутствие давило физически, заполняя собой всё пространство. Я чувствовала запах его одеколона — сандал и горький грейпфрут.

— Назови цену своей лояльности, Ася, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. Его губы были почти у моего уха. — Что ты готова отдать? Свой язык? Свои секреты? Или просто перестать дышать, когда я скажу?

Шаг назад. Один шаг. Мои каблуки заскользили по паркету, но я не упала. Я посмотрела ему прямо в эти серые бездны.

— Я буду готовить то, что ты скажешь, и молчать там, где ты прикажешь, — сказала я, и каждое слово резало горло. — Но я не буду спать с тобой. И я не буду лгать перед комиссией. Даже если ты приказываешь.

Я ждала ответа про комиссию. Именно про неё, не про постель. Он мог насмехаться сколько угодно, но под блюдом я собиралась ставить своё имя, а не его удобную версию меня.

Денис рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья. Он схватил со стола черновик контракта — тот самый, который он подсунул мне накануне. Резкое движение. Ткань бумаги треснула. Он порвал договор пополам, потом еще раз и еще. Обрывки полетели в лицо, как белый снег.

— Устно, — сказал он, отбрасывая клочки. — Бумага оставляет следы. А я люблю чистоту.

Я медленно присела на корточки. Колени затекли, спина заныла. Я начала собирать клочки бумаги с пола. Аккуратно. Подбирая каждый осколок своего достоинства. Кладя их в карман фартука.

— Ты унижаешься, — заметил он сверху.

— Я принимаю правила игры, — ответила я, не поднимая глаз. Ритуал был важнее слов.

Ручка двери повернулась. Щелчок.

В кабинет вошла Кира Мельникова. Идеальная прическа, дорогой жакет, улыбка хищницы. Она замерла, увидев меня на полу среди мусора и Дениса, нависающего надо мной.