Игрушка жестокого наследника. Ты видел, кто сломал мне руку, но заставил умолять!

Меня увезли ещё до темноты. Сирена скользила над городом, а я лежала на носилках, смотрела в потолок машины и думала, что спина Марка — последнее, что я увидела, прежде чем мир снова погас.

Больница пахла антисептиком и отчаянием. Гипс на руке весил тонну. Каждое движение причиняло острую боль, но эмоциональная пустота была страшнее физического страдания.

Через два часа мне позвонили из кабинета декана. На экране телефона рядом с ним сидела Виктория. Она пила кофе из фарфоровой чашки, держа спину идеально прямо, с выражением ангельской невинности на лице. Декан, седой мужчина с усталыми глазами, перебирал бумаги.

— Алиса, слушай внимательно.

Я села на больничной койке, придерживая гипс здоровой рукой.

— Инцидент на репетиции расследован. По заключению комиссии, причиной стало нарушение техники безопасности со стороны студентки Волковой. Твои действия поставили под угрозу жизнь других участников и целостность оборудования.

— Но я не трогала стойку специально! — взмолилась я. — Она упала сама! Виктория могла бы подтвердить...

Виктория мягко улыбнулась.

— Я подтвердила то, что видела, дорогая. Ты была невнимательна. Мама очень обеспокоена. Такие инциденты портят репутацию нашего колледжа перед спонсорами. Лучше уйти красиво, чем быть выгнанной за небрежность.

Декан кивнул.

— Стипендия приостановлена до выяснения всех обстоятельств. Доступ к экзаменам закрыт. Тебе нужно взять академический отпуск. Или перевестись. Решение за тобой.

Мир сузился до точки. Стипендия. Экзамены. Будущее. Всё рухнуло. Я была не просто неудачницей. Я была никем. Социальное дно академии приняло меня с распростертыми объятиями унижения.

После звонка я вышла в больничный коридор, шатаясь. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им литься. Нужно было держаться. Хотя бы для того, чтобы найти выход.

В коридоре меня ждал Марк. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его куртка пахла табаком и дорогим одеколоном. Я ожидала насмешки. Или презрения. Или простого «иди отсюда».

Вместо этого он молча протянул мне свой телефон.

Экран показывал видео с камер наблюдения из репетиционного зала. Качество было высоким. Я видела себя, падающую на колени. Видела стойку. И видела крупный план рук Виктории. Она крутила винт. Медленно, уверенно, с усмешкой на губах. Затем кадр смещался на то, как она отходит, и через секунду гаснет свет. А потом — её крик: «Она сама!»

Голова закружилась. Доказательства. Настоящие доказательства.

Марк наклонился ближе. Его голос был тихим, почти интимным, несмотря на шум проходящих мимо людей.

— Я не вмешался тогда, Алиса. Мог хотя бы не подыгрывать им, но выбрал удобную версию. Система требует виноватого, и система выбрала тебя. Но теперь у меня есть запись. И мне нужна твоя помощь, чтобы её использовать.

Я посмотрела ему в глаза. Там не было жалости. Там был голод. Голод хищника, который наконец-то загнал добычу в угол. Он использовал меня. Он наблюдал. Он ждал момента, когда я буду настолько слаба, чтобы согласиться на любую сделку.

— Какую помощь? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Марк убрал телефон в карман.

— Восстановление имени. И возвращение на сцену. Но условия диктую я.

Он повернулся и пошел прочь, оставив меня стоять в пустом коридоре с одной рукой в гипсе и вторым шансом, который пах серой и опасностью.

Я поняла одну вещь: сделка с дьяволом — единственный способ вернуть себе голос. А цена? Мне еще предстояло узнать.

Глава 4

На третий день палата №12 всё ещё пахла хлоркой и чужой безысходностью. Это был запах, который я запомню навсегда: смесь антисептика, старого линолеума и моего собственного унижения.

Мне нужно было уйти. Прямо сейчас. Не завтра, не когда срастется кость, а сегодня. Я видела лицо матери в мысленном отражении больничной стены — она уже считала деньги до зарплаты, уже зажимала рот, чтобы не плакать при мне. Если я останусь здесь еще на одну ночь, стипендия окончательно испарится, как пар над спиртовкой. А если я вернусь в общежитие с гипсом на левой руке, меня вышвырнут из академии быстрее, чем Виктория успеет допить свой латте.

— Девушка, вам нельзя вставать, — голос медсестры звучал глухо, будто из-под воды. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, как тюремный надзиратель.

Я игнорировала её. Боль была вторична. Первичным был стыд. Тот самый липкий, обжигающий стыд, который оставляет ожоги на внутренней стороне век. После утреннего обезболивающего меня клонило в сон, но я оттолкнулась от подушки здоровой рукой, напрягла пресс, пытаясь перенести вес тела на ноги. Ступни коснулись холодного пола, и мир качнулся. В голове взорвалась белая вспышка, отдающая в виски тупым пульсирующим ударом. Гипс тянул вниз, как якорь, привязанный к мертвецу.

— Алиса! — крик медсестры оборвался на полувдохе.

Я рухнула обратно на койку. Не аккуратно, не красиво. Как мешок с картошкой. Спина ударила о матрас так, что зубы клацнули. Воздух вышел из легких, и я захлебнулась собственным стоном.

Я лежала, глядя в потолок с трещиной в углу, и понимала простую, звериную истину: я беспомощна. Система, которую я ненавидела всем сердцем, только что сломала мне руку и выбила почву из-под ног. Мне некуда идти. На такси не хватит денег, сумку я не утащу, а на ошибку у меня больше нет права. Я — вещь, которую забыли на складе.

Дверь скрипнула. Не открылась резко, а мягко поддалась внутрь.

В палату вошел Денис. Он выглядел уставшим, его темные волосы были слегка растрепаны, а в руках он держал пластиковый стаканчик с водой. На нем был все тот же растянутый свитер цвета хаки, который он носил третий день подряд.

— Ты не должна быть одна, — тихо сказал он, подходя ближе. Его глаза, серые и добрые, смотрели на меня без жалости, но с тем самым выражением «я всё знаю», которое бесило больше всего. — Виктория уже начала распускать слухи. Она говорит, что ты сама толкнула стойку, потому что ревновала Марка. Декан верит ей. Но я... я видел, как ты тренировалась ночью. Я верю тебе, Алиса.

Его слова должны были согревать. Должны были стать бальзамом на мои раны. Но вместо этого они вызвали тошноту. Густую, тяжелую волну отвращения, поднявшуюся из желудка. «Верю тебе.» Что это значит? Что я жертва? Что я бедная, несчастная девочка, которой нужен защитник?

Он протянул стакан. Пальцы дрожали. Я видела, как он хочет помочь, как он готов взять на себя часть моей боли. И это было невыносимо. Его доброта подчеркивала мою слабость. Пока он стоит здесь с водой, я остаюсь той самой «пустой оболочкой», которую назвал Марк. Мне не нужна помощь. Мне нужно оружие.

— Уходи, — прошептала я.

— Что? — Денис замер.

— Уходи, Денис! — рявкнула я, чувствуя, как горло дергается от напряжения. Я махнула здоровой рукой, чуть не задев его по лицу. — Мне не нужны твои соболезнования. Мне не нужно, чтобы ты жалел меня. Выметайся.

Он побледнел. Пластиковый стакан смялся в его пальцах, вода капнула на линолеум. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, может быть, извиниться, может быть, объяснить. Но я отвернулась к стене, натянув одеяло до самого носа.

Тишина повисла густая, как смола. Через минуту послышались удаляющиеся шаги, затем — тихий щелчок выключателя и закрытие двери.

Я осталась одна. Абсолютно, тотально одна. И впервые за три дня дышать стало легче. Одиночество было холодным, но честным. Оно не требовало благодарности.

Дверь распахнулась с силой, от которой дребезгнули стекла в шкафу.

На пороге стоял Марк.

Он не постучал. Не поздоровался. Даже не посмотрел на меня сразу. Его взгляд скользил по палате, оценивая обстановку: стерильность кушетки, бледность стен, количество цветов (ноль), степень запущенности пациента. Он выглядел так, будто режиссер осматривает декорации перед генеральной репетицией. Или судья, изучающий место преступления.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Инстинкт закричал: «опасность». Тело само собой дернулось назад, и я натянула одеяло выше подбородка, закрываясь от него, от его взгляда, от того момента на прослушивании, когда он уничтожил меня одним словом.

Марк шагнул внутрь. Дверь закрылась за ним автоматически, отсекая шум коридора. В комнате стало душно, хотя кондиционер работал на полную мощность.

Он обошел кровать, не глядя на меня, и остановился у тумбочки. Его пальцы, длинные и бледные, ловко положили туда маленький предмет. Флешку. Черную, блестящую, как глаз змеи.

— Подними голову, — приказал он. Голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком жесткости.

Я медленно опустила ткань. Марк сидел на краю кровати, нарушая все нормы этикета и личного пространства. Он был слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — что-то древесное, дорогое и резкое, перебивавшее хлорку.

— Ты пришла сюда, чтобы умереть? — спросил он, кивнув на флешку.

— Зачем ты здесь? — мой голос дрожал. Я ненавидела себя за это дрожание.

Марк усмехнулся. Это была не улыбка человека, а оскал хищника, обнаружившего раненого зверя. Он достал телефон и включил запись через встроенный динамик.

Звук заполнил палату. Сначала — тишина репетиции. Потом — шорох подошв. Громкий скрежет металла. Щелчок выключателя, затем отчетливый удар микрофонной стойки о пол. И мой собственный крик, искаженный страхом и болью. И голос Виктории, полный злобного удовлетворения, шепчущей: «Неудачница».

Кровь отхлынула от лица. Я хотела вырвать телефон из его рук, разбить этот адский аппарат об стену.

— Это доказательство, — прошептала я, задыхаясь. — Отдай его декану. Отдай полиции. Почему ты не сделал этого раньше?

Марк выключил звук. При последних хрипах на записи его пальцы сжались у собственного горла; он опустил руку, едва заметив мой взгляд. Тишина стала оглушающей.

— Потому что доказательства, которые падают с неба, никто не читает, — ответил он холодно. — Их используют для шантажа или бросают в мусорку. Этот файл — не подарок, Алиса. Это твой билет в ад, если ты им неправильно распорядишься.

Он положил телефон обратно в карман куртки и посмотрел мне прямо в глаза. В этих глазах не было ни жалости, ни интереса к моей судьбе. Был только расчет.

— Я предлагаю сделку.

Я моргнула. Мир вокруг покачнулся.

— Какую сделку?

— Месяц, — сказал Марк, загибая пальцы. — Тридцать дней. Твоя рука срастет. За это время я буду твоим личным тренером. По технике дыхания. По актёрскому мастерству. По тому, как перестать бояться сцены. Мы будем заниматься тайно, в пустых залах после полуночи. Я научу тебя петь так, чтобы стены тряслись.

— Зачем? — я не могла понять логику. Этот человек уничтожил меня публично. Почему он теперь строит меня заново?

— Потому что финальный показ через месяц решит всё, — продолжил он, игнорируя мой вопрос. — Если ты выступишь идеально, я передам эту запись комиссии вместе с моим заключением. Ты получишь роль. Стипендию. Репутацию. Виктория будет посрамлена публично. Но если ты сорвешься... если покажешь хоть каплю своей прежней трусости...

Он наклонился ближе. Я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

— ...я скажу всем, что ты симулируешь травму. Что ты инсценировала падение ради внимания. Эта запись станет не оправданием, а уликой против тебя. Ты будешь исключена навсегда. Без права апелляции.

Впервые за долгое время я почувствовала что-то кроме страха. Азарт. Горячая, искрящая волна гнева смешалась с надеждой. Он давил на мою самую большую боль — страх остаться никем. Страх быть забытой. И предлагал шанс выгрызть своё место зубами.

— Ты хочешь использовать меня, — сказала я. Это было утверждение, а не вопрос.

— Все хотят чего-то, — пожал плечами Марк. — Я хочу увидеть, сможет ли «пустая оболочка» наполниться смыслом. Тебе нечего терять, Алиса. Кроме статуса жертвы. Согласна?

Я смотрела на него. На его идеальную челюсть, на циничный блеск в глазах. Внутри все кричало: «нет», беги, спрячься, соглашайся на жалость Дениса. Но тело помнило вкус унижения на прослушивании. Помнило звук падения. Помнило, каково это — быть ничем.

— Есть условия, — произнесла я. Голос стал тверже. — Никаких прикосновений. Никаких личных разговоров. Только работа. Если ты перейдешь черту — я пойду к декану и расскажу всё сама. Даже если меня выгонят.

Марк усмехнулся. Широко, обнажая белые зубы. Ему нравилось это сопротивление. Ему нравилось, что жертва пытается стать бойцом.

— Принято, — кивнул он. — Но есть мое условие. Если ты сорвешь занятие без причины — я использую запись. Немедленно. Без предупреждений.

Я сжала зубы. Клетка закрылась. Ключ был у него в кармане. Но впервые за три дня я увидела в этой клетке окно.

— Хорошо, — сказала я.

Глава 5

Марк встал, забрал флешку с тумбочки и сунул в карман. Его движение было быстрым, почти агрессивным. Он даже не оглянулся. В этот момент его шарф — серый кашемир, дорогой и мягкий — соскользнул с шеи и упал у моего одеяла.

Я увидела в зеркальной дверце шкафа его открытую шею: бледную линию рубца и следы грубого хирургического шва от уха к ключице. Марк поправил воротник и направился к двери.

Он не заметил. Хлопнул дверью, оставляя меня в тишине.

Я долго смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на шарф. Медленно, преодолевая боль в спине, я потянулась здоровой рукой. Пальцы коснулись ткани. Она была теплой. От него.

Поднимая шарф, я снова вспомнила рубец. Он прятал его под воротником и дорогой тканью так же тщательно, как я прятала дрожь перед выходом на сцену. Мне хотелось вернуть шарф и спросить прямо. Но дверь уже закрылась.

У сына декана, звезды академии, человека, который смеялся над моими ошибками, была медицинская история. Серьезная. Видимая только тогда, когда он терял контроль или забывал о маске.

Почему? Что случилось с его голосом? Или с его телом? Этот образ перевернул всё. Он не просто богатый мальчик-тиран. Он сломан. И он собирается починить меня, потому что сам боится собственной неполноценности.

Я легла обратно на подушку, сжимая шарф в кулаке. Запах дерева и мяты проникал в легкие.

В голове билась одна мысль, четкая, как набат: он не спасает меня. Он использует меня, чтобы заполнить дыру в себе. И самое страшное — мне нужно было узнать, какая именно дыра у него внутри. Прежде чем он убьет меня, я убью его секреты.

Мой гипс весил как свинцовая плита, прибитая к предплечью. Но настоящую тяжесть чувствовала не рука — она давила на грудь, сжимая лёгкие в тугой кулак. На следующий день после выписки мы шли по коридору второго этажа, туда, где пахло старой краской и чужим презрением. Марк шёл слева, идеально прямой, будто его позвоночник выковали из стали, а я волочилась справа, шаркая стопой о линолеум.

Студенты расступались, но их глаза оставались приклеенными ко мне. Шепотки вспарывали тишину: «Сломанная», «Никчёмность», «Марк опять играет в куклы». Моё тело самопроизвольно сжалось, превращаясь в ком. Я хотела остановиться, спрятаться за дверью туалета, исчезнуть.

— Не останавливайся, — голос Марка был тихим, но резким, как скальпель.

Я замерла. Пальцы заныли от холода, который пробирал сквозь ткань куртки. Он не посмотрел на меня. Просто перехватил мою здоровую руку своей ладонью — грубо, без права на выбор — и потянул вперёд. Его пальцы были горячими и сухими.

— Мир уже решил, что ты мёртвая, Алиса, — бросил он, даже не сбавляя шага. — Только движение доказывает обратное. Хватит жалеть себя, это скучно.

Мы ворвались в репетиционный зал №3. Дверь хлопнула, отсекая шум внешнего мира. Здесь было пусто и гулко. Зеркала вдоль стен отражали наши силуэты: высокий, доминирующий мужской профиль и маленькую, сутулую фигурку девушки с гипсом.

Марк подошёл к пульту, щёлкнул тумблером. Из колонок полился звук. Сначала — скрип стульев жюри, потом мой собственный голос. Тот самый день прослушивания. Я слышала, как вместо первой ноты вырывается хрип, как срывается дыхание, как моё имя произносят с жалостью. Это было невыносимо. Живой стыд обжигал уши лучше любого огня.

— Спой это сейчас, — приказал он, не глядя на пульт, пока запись продолжала крутиться. — Глядя мне в глаза.

Я открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов вырвался сдавленный всхлип. Комок гордости и унижения застрял в горле. Слезы покатились сами собой, горячие и солёные, размывая отражение в зеркале. Я плакала от бессилия, от того, что этот человек заставляет меня переживать свой худший момент снова и снова.

Запись оборвалась. Тишина стала оглушающей.

— Плачешь? — спросил Марк. В его тоне не было сочувствия, только холодный интерес исследователя. — Хорошо. Теперь используй эту соль как специю для ноты. Боль делает звук объёмным. Давай ещё раз.

Он не давал передышки. Я попыталась взять высокую ноту из арии, которую мы разбирали до падения. Голос прорезал воздух чисто, мощно, но на пике в рёбрах вспыхнула белая вспышка боли. Последствие падения — ушиб грудной клетки, о котором предупреждал врач. Ноги подкосились. Я рухнула на колени, хватаясь рукой за грудь, задыхаясь.

Надо мной выросла тень. Марк стоял вплотную, нависая. Я ждала помощи, ждала, что он протянет руку. Вместо этого он поставил ногу рядом с моим коленом, создавая барьер.

— Встань, — сказал он тихо. — Или уходи навсегда. Если ты сломаешься от одной ноты, тебе нет места на сцене.

Я подняла голову. В его глазах не было злобы. Там была проверка. Холодная, жесткая, но честная. Он хотел увидеть, есть ли во мне хоть капля стали. Медленно, опираясь здоровой рукой о стену, я встала. Колени дрожали, но я выпрямила спину. Посмотрела ему прямо в лицо. Вызов заменил страх.

В этот момент дверь скрипнула.

Денис. Он стоял в проёме с термосом и пакетом перевязочных материалов. Его лицо выражало тревогу, когда он увидел меня у стены, бледную, с влажными глазами.

— Марк, хватит, — Денис шагнул внутрь, игнорируя хозяина зала. — Ты её добиваешь. Алиса, давай к нам. Дома безопасно. Чай, одеяло, никаких этих твоих пыток.

Марк не повысил голос. Он даже не повернулся к Денису полностью.

— Ты лечишь симптомы, Денис. Рану. А я лечу болезнь. Страх.

— Она не должна страдать ради амбиций!

— Она хочет жить, — отрезал Марк, наконец посмотрев на друга. — А ты хочешь, чтобы она была целой и мёртвой внутри. Выбирай, что ей нужно больше.

Денис замешкался. Он посмотрел на меня. Я взяла термос из его рук, но не сделала ни шага к выходу.

— Спасибо, Денис. Но я останусь.

Это было первое моё «нет» безопасности. И первое «да» опасности. Денис вздохнул, развернулся и ушёл, хлопнув дверью мягче, чем Марк.

Но тишины не наступило. Через десять минут дверь распахнулась снова. Виктория. Она вошла, будто в собственную гостиную, поправляя идеальные локоны. Её взгляд скользнул по мне, оценивающе, с ноткой отвращения.

— О, работа идёт полным ходом? — её голос звенел фальшивой заботой. — Ты выглядишь... слишком бодрой для той, кто сломал себе жизнь по собственной неаккуратности. Может, стоит перестать изображать жертву?

Она подошла ближе, её духи душили. Я сжала зубы, готовясь к ответу, но Марк опередил меня. Он не кричал. Он говорил так, словно читал меню в ресторане.

— Она работает над ролью, которую ты никогда не получишь, Виктория. Потому что у тебя нет глубины. Есть только картинка. А картинку можно нарисовать любой. А вот душу — нет.

Виктория побледнела. Не от злости. От удара по самому больному месту — по её уверенности в исключительности. Она открыла рот, чтобы съязвить, но слова застряли. Марк просто смотрел на неё, и в этом взгляде было полное отсутствие интереса. Для него она была фоном. Алисой же он занимался.

Виктория развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали зеркала. Но я видела, как дрогнули её руки. Фундамент её власти дал первую трещину.

Марк отвернулся к окну. Свет заката падал на его профиль, очерчивая скулы.

— Ещё раз, — сказал он. — Та нота, которая сорвалась.

Он стоял спиной ко мне — ни давления глаз, ни контроля, просто слушал. Я закрыла глаза, вспоминая вкус соли на губах, холод пола, жар его пальцев на моей здоровой руке. Я набрала воздуха. Лёгкие горели, но я не боялась боли. Я использовала её.

Голос вырвался. Чистый, мощный, пронзающий тишину зала. На последнем такте я почувствовала, как мир вокруг становится прозрачным. Нота держалась, летела, не гасла. Когда я открыла глаза, Марк обернулся.

В его лице не было торжества. Не было удовлетворения учителя, получившего результат. Была странная, почти болезненная нежность. И что-то другое. Голод.

— Это было чисто, — произнес он хрипло.