Игрушка жестокого наследника. Ты обещал спасти маму, пока твой препарат её убивал!

Это унижало больше, чем отказ. Он покупал мою свободу за гроши, превращая в безликий аксессуар.

— Я подпишу контракт о неразглашении, — сказала я сквозь зубы.

— Уже готово, — он протянул планшет.

Вечер перед симпозиумом стал адом. Мне нужна была одежда. Не та старая студенческая толстовка, которая теперь пахла страхом, а что-то нейтральное, деловое, скрывающее нищету. Я постучала в комнату соседки, Лены, надеясь одолжить строгий жакет.

Дверь открыла не Лена, а Дарья Лисицына. Королева курса в своем привычном образе: идеальная укладка, платье от кутюр и улыбка акулы. За её спиной виднелись другие девушки нашего потока.

— Ой, Вика, — Дарья прижала руку к груди, изображая удивление. — Что случилось? Ты ищешь работу? Или, может, просишь милостыню?

— Мне нужен жакет, — я старалась говорить ровно.

— Тебе нужно зеркало, чтобы увидеть своё место, — Дарья шагнула в коридор, преграждая путь. Проходящие мимо студенты замедлили шаг. Шепоток начал распространяться, как вирус. — Знаешь, я слышала, твоя мать собирает вещи. Жалко. Хотя, учитывая твой уровень химии, наверное, лучше ей сразу на помойку.

— Уйди с дороги, Даша.

— Не хочу. Давай я подержу твою сумку? Она такая тяжелая... наверное, там камни вместо учебников? — она хихикнула, толкнув меня плечом.

Я не заплакала. После бала слезы выгорели, оставив после себя ледяную крошку в животе. Я посмотрела ей прямо в глаза, используя ту холодную ярость, которую Артур назвал слабостью, а я чувствовала как броню.

— Когда твоего отца выставят из ректората за махинации с грантами, вспомни этот момент, — прошептала я так, чтобы слышали только те, кто был рядом.

Лицо Дарьи на мгновение исказилось, прежде чем она снова натянула маску веселья. Но зерно сомнения было брошено.

Зал симпозиума пах кофе и дорогими костюмами. Деканы и профессора сидели в первом ряду, создавая стену авторитета. Я стояла сбоку от Артура, держа папку так, чтобы пальцы не дрожали. Артур выглядел безупречно: расстегнутый ворот рубашки, рукава закатаны до локтей, демонстрирующие предплечья хирурга.

Когда он закончил доклад о новых методах нейропластики, микрофон переключился на вопросы.

Профессор Громов, старый зануда с кафедры фармакологии, поднялся.

— Артур Дмитриевич, блестящая работа. Но скажите честно, почему вы взяли в команду Морозову? Её исследовательский проект был признан несостоятельным на недавней защите. Не боитесь, что ваша репутация пострадает от соседства с человеком, который путает формулу бензола с рецептом борща?

В зале повисла напряженная тишина. Все смотрели на меня, ожидая провала. Ожидая, что я покраснею, запнусь или начну оправдываться.

Артур не ответил сразу. Он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. На секунду мне показалось, что он прочитал мои мысли: «спаси меня». Но затем он отвернулся к залу.

— Бензол имеет кольцевую структуру, профессор, — голос Артура был тихим, но каждый слог резал воздух, как скальпель. — Морозова продемонстрировала интуицию, которой лишены многие ваши выпускники с красными дипломами. Она увидела побочный эффект взаимодействия ферментов, который вы пропустили в статье 2019 года. Вы хотите обсудить это технически, или вам проще продолжать обсуждать чье-то происхождение?

Громов открыл рот, закрыл его и сел. Никто никогда не отвечал ему так холодно. Артур защитил меня, но сделал это так, будто защищал свой инструмент от поломки. Я не была личностью. Я была частью его имиджа гения, который видит то, что скрыто от других.

После мероприятия, в его кабинете, Артур положил конверт на стол. Внутри лежали наличные и подтверждение банковского перевода.

— Долг закрыт, — сказал он, не садясь. — Но проценты будут начисляться. Каждый день, что ты будешь играть эту "тень", ты платишь своей независимостью. Вернешь сумму с процентами — и сможешь уйти.

— Зачем вам это? — спросила я, глядя на деньги. — Вы могли просто дать их, не требуя позора.

Глава 4

— Я купил не твою лояльность, Вика. Я купил право смотреть на тебя, когда ты страдаешь. Эмоциональные реакции — лучший катализатор для творчества. А ты, моя дорогая, сейчас очень вдохновлена.

Я схватила конверт. Внутри что-то щелкнуло, рождая план. Он думал, что я сломана? Нет. Я начинала изучать структуру этих долгов. Откуда взялись такие суммы? Почему охранник упомянул "социальную неблагополучность" так уверенно?

Ночь в общежитии матери была холодной. Охранник, который менял замки, встретил меня странно. Он не ругался, не требовал денег. Он просто протянул мне визитку.

— Тут вчера был один господин. Дорогое пальто, шёлковый шарф. Интересовался вами. Сказал, что долг семьи можно списать, если вы согласитесь на "особые условия".

Я взяла визитку. На плотной матовой бумаге тисненым золотом значилось: «Волконск-Фарма». Головной офис.

Руки похолодели сильнее, чем от мороза. Артур знал. Он знал об этом визите заранее. Эти долги, эта угроза выселения — всё это было частью игры. Он не спасал меня. Он загонял в угол, чтобы я бежала к нему, как испуганная птица.

Я посмотрела на логотип компании, которая тестировала препараты на людях, и вспомнила лицо Артура, когда он молчал во время унижения на балу. Теперь я понимала: он не просто высокомерный ублюдок. Он — архитектор моего ада.

И самое страшное заключалось в том, что он дал мне инструменты, чтобы понять это. Ключ от клетки висел у меня на шее, но замок был с другой стороны.

Я смяла визитку в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Боль была приятной. Она означала, что я жива. И что война только началась.

Мои пальцы сводило судорогой, когда я влетела в кабинет Артура Волконского. Дверь ударила о стену с таким грохотом, что даже пыль в лучах закатного солнца вздрогнула. Я не была готова к этому визиту. Я была готова к войне, но он сидел там, как ни в чем не бывало, перебирая стеклянные ампулы с хирургической точностью маньяка.

— Закрой дверь, — не поднимая глаз, бросил он. Голос был ровным, холодным, как скальпель перед разрезом. — И перестань дрожать. Твоя истерика здесь негигиенична. Она загрязняет воздух, а мне нужно чистое пространство для работы.

Я замерла, чувствуя, как внутри меня что-то лопается. Обида? Страх? Нет. Холодная, расчетливая ярость. Он ждал слез. Ждал мольбы. Он хотел увидеть сломанную девочку из глубинки, готовую продать душу за крышу над головой. Но я уже прошла этот путь. На балу, где шампанское жгло кожу, а унижение стало частью моего гардероба.

Я молча закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал выстрелом. Потом достала из сумки папку. Не исследовательскую работу, которую он растоптал, а распечатанные логи его предыдущего эксперимента. Ошибки в расчетах дозировок. Провалы в этике. Мелочи, которые он считал несущественными, пока они не стали моим оружием.

— Вы читали это? — спросила я, кладя папку на его стол. Бумага шуршала, как сухие листья.

Артур наконец поднял глаза. Серые, бездонные, пугающе умные. Он даже не коснулся документов.

— Морозова, ты пришла просить помощи, а ведешь себя как прокурор на процессе. Тебе нужна не только крыша над головой, правда? Тебе нужны деньги на лечение матери. А их у тебя нет. Ни копейки. Долги отца уже начали звонить в колокола.

От его слов по спине пробежал мороз. Он знал. Он знал всё. За этой наблюдательностью гения стояла слежка — полная, тотальная, унизительная.

— Что вы предлагаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Сделка. Месяц личного ассистентства. Полный доступ к моим исследованиям. Взамен: погашение оставшихся долгов твоего отца и перевод вашей семьи в элитное крыло общежития. С отдельной ванной и видом на парк.

Это было слишком легко. Слишком сладко. Ловушка всегда маскируется под подарок.

— Условия? — спросила я.

Артур улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание не от восхищения, а от инстинкта самосохранения. Хищник показывал зубы, но не собирался кусать сразу.

— Ты будешь жить в моем доме. Носить одежду, которую я выберу. Молчать обо всем, что увидишь. Никаких вопросов. Никаких друзей. Только работа и служение.

Внутри меня вскипело. Прислуга? В академии, где я учусь лучше всех? Где мой мозг стоит больше, чем его фамилия?

— Нет, — отрезала я. — Я не буду «прислугой». Я стану экспертом по безопасности данных. Если я увижу незаконную деятельность, я имею право уйти без штрафов. Без последствий для моей семьи.

Артур рассмеялся. Коротко, сухо, как щелчок затвора.

— «Увидеть» означает «Молчать», Морозова. Но пункт принят. Запишем.

Он потянулся к ящику стола, доставая тонкую стопку бумаги. Чернила на документах еще пахли свежестью, хотя печать стояла вчерашнего числа. Я прищурилась, пытаясь прочитать мелкий шрифт, но Артур развернул лист так, чтобы текст оказался вверх ногами.

— Подписывай. Сейчас.

— Почему сейчас? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться чаще.

— Потому что завтра утром, ровно в восемь, служба безопасности академии исполнит предписание о выселении твоей матери из текущего общежития. Из-за задолженности, которую мы... э-э-э... не будем обсуждать. Но которая есть.

Кровь отхлынула от лица. Он не предлагал сделку. Он ставил ультиматум. Время работало против меня, и он это знал. Каждый час промедления стоил здоровья моей мамы.

Я взяла ручку. Пальцы скользили по пластику. На полях договора, рядом с графой «Согласие сторон», я оставила свою подпись так, чтобы она выглядела как часть печати, а не отдельного волеизъявления. Пусть попробует прочитать её, пусть хоть на секунду задержится над листом. «Я здесь не по своей воле. Я здесь потому, что вы убийца.»

— Готово, — произнесла я, возвращая документ.

Артур забрал бумагу, быстро просмотрев ее. Его брови чуть приподнялись, заметив мою хитрость, но он ничего не сказал. Вместо этого он встал и подошел ближе. Слишком близко. Запах его парфюма — резкий, дорогой, с нотами табака и озона — ударил в нос, смешиваясь со страхом и странным, запретным возбуждением от близости хищника.

— Теперь убери стол. Начинаем немедленно.

Я отступила назад, упираясь спиной в дверной блок.

— Это личные вещи. Я не прислуга.

Артур заблокировал выход. Его рука легла на стену над моей головой, создавая клетку из мышц и власти. Он смотрел вниз, на мои глаза, и я видела в них не злобу, а холодный интерес ученого, наблюдающего за реакцией подопытного кролика.

— По контракту, твое тело и время принадлежат мне. Уборка входит в должностные обязанности. Или ты хочешь нарушить договор в первый же день?

Я отвернулась, начиная складывать его тетради в аккуратную стопку. Руки дрожали, но движения были точными. Профессиональными.

— Я хочу найти лазейку, — пробормотала я, водя пальцем по мелкому шрифту последней страницы. — Там написано, что расторжение возможно только через суд...

— Любой суд признает этот контракт действительным, — прервал он мягко, забирая документ у меня из рук. — Потому что ты добровольно пошла на него ради спасения матери. Ты взрослая девушка, Вика. Ты знаешь цену свободы.

Он прав. Он продумал всё до мелочей. Нет выхода. Кроме одного. Если он хочет мой мозг, я дам ему его. Но наполню ложными данными. Буду играть роль идеальной помощницы, пока не найду ключ к сейфу, где хранится правда о его семье.

Артур вернулся к своему столу и протянул мне толстую, пыльную папку. Кожаный переплет трескался, словно старая кожа.

— Первая задача. Расшифруй этот архив. Эксперименты моего отца. Официально они были уничтожены после... некоторых событий. Мне нужен порядок.

Я открыла папку. Внутри лежали рукописные записи. Почерк был знакомый. Колючий, неровный, с характерным наклоном влево. Тот самый почерк, который я видела на старых рецептах матери. Те же названия препаратов. Те же побочные эффекты.

Замедление сердца. Тишина стала оглушающей.

— Это те же лекарства, что вызвали болезнь моей мамы, — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Артур не отвел взгляда. В его глазах мелькнуло что-то новое. Не вина. Не раскаяние. Расчет.

— Знаешь, почему я держу тебя рядом, Морозова? — спросил он тихо. — Не потому, что ты умная. И не потому, что ты красивая в своем унижении. А потому, что ты единственная, кто знает правду о том, что сделали Волконские. Я не использовал тебя для жилья. Я поймал заложницу тайны.

Я снова посмотрела на знакомый почерк в папке. Мамины рецепты, его контракт, моя подпись — всё сходилось на этом столе. Когда он успел подготовиться? За месяц? Ещё до моего поступления? Он знал о связи моей матери с его семьей с самого начала. Стоит мне заговорить об этих лекарствах, и он первым напомнит про договор и долги. А мама снова останется без помощи.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогла вернуть ясность ума. Ненависть — вот топливо, которое осталось. И оно горело синим пламенем.

Артур протянул мне тяжелый металлический ключ.

— Твой первый день начинается сегодня. Квартира находится в пяти минутах ходьбы. И не смей опаздывать, Морозова. Я ненавижу ждать.

Я взяла ключ. Металл был холодным и острым, впиваясь в кожу, оставляя красную полоску на подушечках пальцев. Я посмотрела на Артура, потом на ключ, потом снова на него.

Я только что продала душу дьяволу. Но дьявол оказался красивым, смертельно опасным и, кажется, тоже одержимым.

— Я не опоздаю, — сказала я, и в моих словах было обещание войны, которую он еще не начал выигрывать.

Глава 5

Коридор пах дезинфекцией и чужим богатством. Полированный гранит под моими стоптанными кедами скрипел так, будто я вторглась в храм, а не просто шла по академии «Асклепий». В кармане лежал контракт Артура Волконского — сложенный вдвое листок бумаги, который стоил мне свободы на месяц. Или больше. Я не знала, что меня ждёт за дверью лаборатории №4, но знала одно: отступать некуда. Вчера мать шептала сквозь слёзы про очередное предписание о выселении. Подписанный договор ещё не означал, что Артур исполнил обещание. Если я не выполню первую часть сделки, её вышвырнут на улицу вместе с вещами.

Я остановилась перед тяжелой стальной дверью с красным индикатором замка. Нажала кнопку вызова. Тишина. Ещё раз. Никакой реакции.

— Морозова? — голос Артура прорезался из динамика, холодный и скучающий. — Ты опаздываешь на две минуты.

— Система безопасности не пускает меня, — ответила я, чувствуя, как горят щеки. — У меня нет доступа. Я числюсь студенткой, а не персоналом.

В динамике повисла пауза. Потом раздался короткий смешок.

— Значит, ты бесполезна. Жди снаружи. Может, дождь смоет твою глупость.

Связь оборвалась. Я осталась одна в пустом коридоре. Страх сжимал горло, но злость оказалась сильнее. Он проверял меня. Не на знания, а на хитрость. На готовность нарушать правила ради результата. Я огляделась. Рядом с дверью была панель управления, но она была защищена антивандальным стеклом. Зато выше, у потолка, торчал пучок проводов для вентиляции. Старая, советская разводка, которую никто не удосужился спрятать под короб.

Мои пальцы дрожали, но не от холода. Я сняла куртку, достала из сумки маленькую отвёртку, которую стащила из мастерской Левы, и сунула её в карман свитера. Подпрыгнула, уцепилась за выступ над дверным косяком и подтянулась. Ткань свитера задралась, обнажая поясницу. Воздух коснулся кожи, но отпустить перекладину, чтобы одёрнуть одежду, я не могла. Голова кружилась от напряжения, но я видела, как синий и красный провода питания замка переплетаются с землёй. Это было грубо, опасно и незаконно. Но это работало.

Уперев кеды в боковые выступы дверной рамы, я освободила одну руку и достала отвёртку из кармана. Отвернула винты на крышке распределительной коробки, которая висела прямо над входом. Внутри был простой релейный блок. Если я замкну контакты ручного открывания на время...

Артур мог наблюдать через камеру. Мне было плевать. Я действовала. Короткое замыкание просвистело в ушах. Замок щёлкнул. Тяжёлая дверь со скрипом открылась внутрь.

Я спрыгнула на пол, тяжело дыша. Голубые искры всё ещё плясали перед глазами.

— Впечатляет, — произнёс Артур, стоя в глубине помещения. Он даже не повернул голову, изучая экран планшета. — Хотя метод варварский. Ты могла убить себя.

— Но я жива, — парировала я, выпрямляясь. — И внутри.

— Для начала этого достаточно.

Лаборатория №4 напоминала морг. Высокие потолки, ряды стеклянных шкафов, заполненных колбами с разноцветными реагентами, и ледяной сквозняк, бьющий в лицо. Термометр на стене показывал +12°C.

— Почему так холодно? — спросила я, стискивая зубы.

— Реактивы нестабильны при температуре выше пятнадцати градусов, — ответил он, не отрывая взгляда от пробирки. — А ты будешь работать руками. Так что привыкай. Или уходи.

Он отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. Я шагнула внутрь, и холод мгновенно проник под одежду. Пальцы онемели за секунды. Кожа покрылась мурашками. Я посмотрела на свои руки — они были белыми, почти синими. Как же я смогу держать пипетку? Как смогу точно отмерять миллилитры жидкости, когда тело трясётся от озноба?

«Это проверка,» — поняла я. «Он хочет видеть, сломаюсь ли я.»

Подняв оставленную у двери куртку, я повесила её на спинку стула. В тонком сером свитере стало ещё холоднее, мурашки пошли волнами. Прижала локти к бокам, чтобы унять дрожь. Движения стали механическими, точными. Я подошла к центральному столу, где лежала схема синтеза того самого реагента, который должен был стать основой для эксперимента Артура.

«Не допустив ошибок», — звучало в голове.

Я начала работу. Руки болели, суставы хрустели. Каждый шаг требовал концентрации. Я измеряла плотность растворов, смешивала кислоты, следила за цветом осадка. Время растянулось. Минуты превращались в часы. Я не чувствовала ног, только кончики пальцев, которые всё ещё слушались меня.

Артур молчал. Он сидел в углу, наблюдая за мной боковым зрением. Его молчание было громче любого крика.

На четвёртом часу работы я добавила катализатор. Реакция должна была пойти ровно. Но отводная трубка колбы, которую я держала, дала трещину. Тонкую, почти незаметную. Из неё сочился едкий пар, запах которого ударил в нос, обжигая слизистую. Инстинкт кричал: беги! Отпусти! Спасай лёгкие!

Но если я отпущу, реакция сорвётся. Весь эксперимент будет потерян. Месяц рабства станет бессмысленным. Мать потеряет дом.

Я увидела рядом ловушку с нейтрализующим раствором. Прижала отводную трубку к её входу, перехватив едкий пар. Соединение зашипело. Горячая брызга попала мне на предплечье. Боль была острой, белой вспышкой.

Я не вскрикнула. Только сжала челюсти так, что заболели скулы. Поставив колбу в держатель, я сунула предплечье под воду. Смывала брызги, пока в колбе завершалась реакция.

Реакция стабилизировалась. Цвет раствора изменился на нужный — глубокий фиолетовый.

Я проверила колбу в держателе. Руки тряслись уже не от холода, а от шока.

Артур поднялся. Медленно, бесшумно подошёл ко мне. Он взял мою руку, перевернул предплечье. Кожа была красной, пузыри начинали подниматься.

— Дура, — сказал он тихо. В его голосе не было презрения. Только странная, глухая ярость. — Ты могла потерять глаз. Или кожу.

— Я спасла результат, — прошептала я, глядя ему в глаза. Они были тёмными, бездонными.

Он молча развернул аптечку, которая лежала на соседнем столе. Достал стерильный бинт и мазь. Его пальцы касались моей кожи грубо, но движения были точными. Холодные подушечки пальцев скользили по горящей ране. Запах его дорогого одеколона, сандала и табака, смешался с запахом озона и страха. Я чувствовала биение его пульса на своих запястьях, когда он закреплял повязку.

— Скорость реакции выше нормы, — произнёс он, не глядя на меня, занимаясь перевязкой. — Интуитивно верное решение. Технически грамотное.

Это был комплимент? Нет. Это была оценка инструмента.

— Вы всегда так проверяете людей на прочность? — спросила я, используя момент слабости между нами.

Артур закончил завязывать узел. Поднял голову. Его взгляд стал тяжёлым.

— Иногда.

Он отошёл к дальней части комнаты, где находилась зона отдыха. Маленький диванчик, книжные полки и кофемашина. Единственный источник тепла в этом аду.

— Кофе? — спросил он, не спрашивая разрешения, включая аппарат.

— Да, — согласилась я, потому что отказывать было бы глупостью.

Он налил две чашки. Одну протянул мне. Мы сели напротив друг друга. Он скрестил ноги, держа чашку двумя руками, как будто грелся сам.

— Эта лаборатория построена моим отцом, — начал он, глядя в окно, за которым чернела ночь. — Десять лет назад. Тогда здесь проводились исследования по регенерации тканей. Идеальные условия. Идеальная изоляция. Никто не знал, что происходит за этими стенами. Только семья. Только Волконские.

Я слушала, чувствуя, как тепло кофе проникает в желудок, согревая изнутри. Но слова Артура были холодными. Он рассказывал историю власти. Историю, в которой я была лишь статистом.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.

— Чтобы ты понимала масштаб игры, — ответил он, поворачиваясь ко мне. — Ты вошла в логово зверя, Вика. Здесь не учат милосердию. Здесь учат контролю. Мой отец строил эту академию не для того, чтобы лечить. Он строил её, чтобы иметь власть над жизнью и смертью тех, кто зависит от его препаратов.

Глава 6

Его монолог был манипуляцией. Он хотел напугать меня. Показать, насколько я уязвима. Но я вспомнила другую вещь. Ту, которая не давала мне спать ночами. Ту, которая привела меня сюда.

— А препарат «Нейро-Лекс»? — резко перебила я.

Артур замер. Чашка в его руке дрогнула. Капли кофе упали на светлую рубашку, оставив темные пятна.