Игрушка жестокого наследника. Ты бросил мои работы в грязь и назвал плагиаторшей!

— Не положено. Иди спать, студентка. Или лучше не иди, если статус заморожен. Тебе негде спать.

Дверь захлопнулась перед моим носом с таким звуком, будто мне вырвали сердце.

Я развернулась и побежала по коридору. Нужно было вниз. В подвал. Там хранились старые станки, обрезки тканей, всё то, что считалось «хламом» для дизайнеров, но было золотом для таких, как я. Коридор второго этажа превратился в минное поле. Группа девушек с факультета графического дизайна разложила свои работы прямо на полу. Акварели, скетчи, принты — они образовали живой барьер вокруг центральной лестницы.

— Уберите ноги от святого! — визгливо крикнула одна из них, когда я шагнула ближе. — Вы топчете наши дипломы!

— Это пол, а не галерея, — процедила я сквозь зубы, переступая через их рисунки. Мои подошвы скользили по гладкой поверхности, но я не останавливалась. Каждый шаг был актом неповиновения.

Одна из девушек, та, что повыше, толкнула меня плечом. Грубо, расчетливо. Я пошатнулась и упала. Прямо в лужу. Горячий кофе, пролитый кем-то специально посреди прохода, обдал меня брызгами. Темные пятна расплывались по моей светлой блузке, смешиваясь с водой и грязью. Кофе пах горечью и унижением.

Поднявшись, я увидела улыбки. Не злодейские, а равнодушные. Для них я уже не человек. Я объект наблюдения. Экспериментальная мышь в лабиринте чужого тщеславия.

Глава 4

Я побрела дальше, к лестнице в подвал. Холод пробирался под мокрую одежду, заставляя мышцы сводиться судорогой. В подвале пахло плесенью и пылью. Контейнеры для отходов были пусты. Абсолютно. Их вымыли начисто, оставив только влажные разводы. А на стене, побеленной мелом, красовалась надпись: «Мусор для мусора».

Сердце заколотилось где-то в горле. Надежда таяла быстрее, чем снег на горячем стекле.

Из тени, откуда-то из-за штабеля старых коробок с архивными образцами, вышел Марк. Он выглядел таким же потрёпанным, как и всегда: растянутый свитер, растрепанные волосы, глаза, которые смотрят не на тебя, а сквозь тебя. В руках он держал пачку дешевой бязи и катушку черной нитки. Мое спасение. Маленькое, жалкое, но реальное.

Он протянул их мне. Пальцы коснулись моих, теплые и сухие. На секунду мир замер. Мысли о том, что есть еще кто-то, кто видит во мне личность, а не ошибку, вспыхнули ярким светом.

Но тут в конце коридора скрипнула дверь лифта. Шаги. Ритмичные, тяжелые, уверенные. Глеб Морозов. Его голос слышен даже здесь, в глубинах земли.

Марк вздрогнул. Его глаза метнулись к темноте, затем ко мне. Страх исказил его лицо, стирая ту тихую поддержку, которую он предлагал. Он резко забрал ткани обратно, пряча их за спину, и растворился в тенях раньше, чем я успела открыть рот. Оставив меня с пустыми руками и разбитым сердцем.

Глеб прошел мимо, даже не посмотрев вниз. Ему не нужно было видеть меня, чтобы знать, что я здесь.

Ночь продолжалась. Я вышла на улицу, в курилку за зданием корпуса «А», где дымил старый профессор Иван Петрович. Добродушный старик, который всегда угощал меня конфетами и говорил, что талант важнее денег.

— Иван Петрович, — мой голос дрожал, но я держалась. — Мне нужен доступ к кладовой. Хоть час. Я восстановлю курсовую вручную, если дадите нитки. Просто нитки.

Профессор не поднял глаз. Он затянулся сигаретой, выпуская кольцо дыма в сырое небо.

— Система есть система, Алиса. Правила есть правила. Если я дам тебе ключ, меня уволят. Без пенсии. Ты понимаешь?

— Я понимаю, что вы боитесь, — сказала я тихо.

— Боюсь реальности, — парировал он.

Я стянула с себя мокрую куртку. Ветер ударил в тонкую блузку, и я задрожала всем телом, зубы выбивали дробь. Мне не нужна была ваша помощь, мне нужно было ваше слово. Одно простое человеческое слово: «Я верю».

Иван Петрович вынул изо рта недокуренную сигарету. Посмотрел на неё, потом на мои дрожащие руки. И вместо того, чтобы сделать ещё затяжку, он бросил её прямо в лужу у моих ног. Шипение, пар, презрение. Он повернулся и скрылся в здании, захлопнув дверь так, что створки затряслись.

Я осталась одна на ветру. Холод проникал внутрь, вымораживая остатки оптимизма.

Вернувшись в холл общежития, где из-за ремонта толпились студенты, я увидела свободный столик. Только стол. Ни стульев, ни ламп. Идеальное место, чтобы переписать эскизы по памяти, пока они не выветрились из головы. Я опустилась на пол у стола, доставая единственный сохранившийся карандаш из-за пазухи.

Тень легла на блокнот. Высокий каблук. Белый костюм, безупречно чистый. Вика Лазарева.

Она молча поставила свой дорогой термос из матового стекла прямо на мои записи. Тяжелый предмет сдвинул карандаш, и незакрученная крышка термоса соскользнула. Кипящий чай выплеснулся на мои пальцы. Боль была острой, мгновенной, обжигающей. Я вскрикнула, отдергивая руку, но не смогла остановиться. Ярость затмила разум. Я схватила термос и с силой ударила им об стол.

Звон стекла разнесся по всему холлу. Все головы повернулись. Чай тек по столешнице, смешиваясь с осколками.

Вика не кричала. Не ругалась. Она улыбнулась своей фирменной, холодной улыбкой.

— Ты только что сломала мой термос на пять тысяч рублей, — произнесла она ровно. — Теперь ты должна мне деньги. Или работу. Выбирай, швейная машинка.

У меня не было ни денег, ни работы. Была только брошь бабушки. Золотая, с фианитом, единственная вещь, которая связывала меня с прошлым, с домом, с тем, кто я есть на самом деле.

Я направилась к ресепшену. Охранник, крупный мужчина в форме, смотрел на меня поверх монитора.

— Есть ломбард рядом? Или покупатель? — спросила я, снимая брошь с груди.

— Правила кампуса запрещают частную торговлю, — буркнул он, не глядя на украшение. — Иди спать, девочка.

— Я оставлю это как залог. За бумагу и ручку. Пожалуйста.

Он взял брошь. Медленно. Будто проверяя вес золота. Потом положил её в карман жилетки.

— Залога нет, — сказал он, отводя взгляд. — Бумага кончилась. Иди спать.

Он украл её. Прямо у меня на глазах. Никто не вмешался. Никто не заметил. Мир перевернулся, и я осталась без прошлого, без будущего, без настоящего.

Библиотека была последним пристанищем. Свет уже гас, когда я забралась под окно, чтобы рисовать пальцем на запотевшем стекле. Формулы плетения. Раппорты. Узлы. Мои руки тряслись от голода и холода, но я чувствовала ритм. Единственную вещь, которую у меня нельзя было отнять.

Вдруг свет погас окончательно. Тьма накрыла зал с головой.

— После двадцати двух часов вход запрещен, — голос библиотекарши эхом отразился от стеллажей. — Уходите.

— Я не могу уйти. Мне некуда идти, — прошептала я в темноту.

Шаги приблизились. Луч фонарика выхватил из мрака контуры книжных шкафов, затем мои руки, прижатые к стеклу. Я инстинктивно закрыла глаза, ожидая окрика или удара.

Но света стало больше. Луч задержался на моём рисунке на стекле.

— Ты забыла третью петлю в раппорте, — голос был низким, бархатным, но в нем не было злобы. Было странное, почти болезненное любопытство.

Я открыла глаза. Глеб Морозов стоял напротив, держа фонарь так, чтобы свет бил мне в лицо, оставляя его самого в тени. Его силуэт искажался, становясь то гигантским, то крошечным.

— Если ты ошибешься здесь, ткань порвется на первой же стирке, — продолжил он, делая шаг ближе. Запах дорогого табака и озона окутал меня. — Ты хочешь быть слабой или хочешь быть правой?

Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Это не была насмешка. Это был вызов. И в луче фонарика, падающем на стекло, я увидела не только свою ошибку. Я увидела тень за его спиной. Тень человека, который наблюдал за этим диалогом. Тень Виктории, затаившейся в углу читального зала.

Изоляция закончилась. Началась другая игра. Где одним баллом дело уже не обходилось.

Глава 5

Следующим вечером я снова спряталась в библиотеке. Стоило скрипнуть двери, и я застывала с карандашом над листом.

Стены здесь были толстыми, как в бункере, и именно поэтому я выбрала это место для своей партизанской войны. В 21:50 охранник, дородный мужчина с лицом, обтянутым серой кожей, начал свой вечерний обход. Его фонарь выхватывал из полумрака корешки редких фолиантов — моих врагов и союзников одновременно. Мне нужно было время. Меньше двух недель до повторной защиты курсовой. Нужно было восстановить эскизы, которые Глеб Морозов буквально вырвал у меня из рук, назвав «плагиатом».

Я юркнула между стеллажами раздела «Текстильное искусство XVIII века», где свет не доставал даже в обед. Но вахтерша Зинаида Петровна, женщина с глазами совы и языком змеи, заметила шевеление.

— Алиса? — её голос прозвучал слишком громко в тишине. — Что ты тут делаешь? Пропуска нет. И вообще, после инцидента в актовом зале тебе сюда вход заказан. Декан лично распорядился.

Сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из горла. Если она вызовет охрану, меня отчислят за нарушение режима доступа. Конец игры. Но я знала систему. Я знала, что декан Лазарев боится одного человека больше всего на свете — своего сына, который сейчас был где-то в Европе. А еще он боялся Глеба.

Я выпрямилась, стряхивая несуществующую пыль с куртки, и посмотрела на Зинаиду с той холодной надменностью, которую мне приходилось натягивать, как маску.

— Проверка библиографии по указанию декана, Зинаида Петровна, — солгала я ровным, скучающим тоном. — Глеб Сергеевич просил срочно сверить описи ленточных узоров для его личной коллекции. Вы хотите звонить ему посреди вечерней работы и объяснять, почему студентка не выполнила поручение куратора факультета?

Лицо вахтерши дернулось. Страх перед именем Морозова работал безотказно. Она хмыкнула, отвернулась и пошла дальше, шаркая тапками.

Я выдохнула. Блеф удался. Но победа была пирровой. Руки предательски дрожали.

В темноте читального зала, среди старых карт и атласов орнаментов, ко мне вернулась паника. Унижение в актовом зале всплывало перед глазами: смех студентов, холодный взгляд Глеба, красный ноль в ведомости. Я схватилась за карандаш, но пальцы соскользнули. Линии выходили кривыми, дрожащими мазками. Ярость затопила меня — ярость на свою слабость, на то, что они сломали меня быстрее, чем я ожидала.

«Ошибка — это часть процесса», — вдруг вспомнился голос деда. Так он говорил, когда я впервые испортила основу.

Я остановилась. Перестала пытаться рисовать идеальные эскизы. Вместо этого я начала набрасывать ошибки. Где рвалась нить. Где цвет ложился неправильно. Где нарушалась симметрия. Превращая хаос в структуру, я успокаивалась. Каждый неверный шаг становился частью плана. Это было грязно, некрасиво, но это было мое.

И тут экран телефона погас. Батарея села в самый неподходящий момент, когда я пыталась сфотографировать старый журнал учета выдачи материалов, где виднелись следы вмешательства Виктории Лазаревой. Темнота стала абсолютной. Шаги в коридоре раздались снова, но теперь они были мягкими, осторожными.

Из тени стеллажей вышел Марк Дорн.

Он молча протянул мне пауэрбанк. Никаких вопросов, никаких жалостливых взглядов. Просто жест человека, который нашел тебя в яме и решил не спускать лестницу, а прыгнуть туда сам.

— Ты живая? — спросил он тихо.

— Почти, — ответила я, подключая телефон. Экран засветился, озаряя его уставшее лицо. Архитектор. Тот самый парень, который единственно заметил, что мой узор не скопирован, а пересобран.

Марк сел рядом за стол, открывая свой рюкзак. Он достал не еду, не одежду, а блокнот с чертежами.

— Я слышал, что ты потеряла доступ к мастерским, — сказал он, не глядя на меня. — Но ты забыла одну вещь, Алиса. Ткань — это математика. Структура переплетения подчиняется законам статики. Если нет станков, можно рассчитать нагрузку на нить.

Я посмотрела на его схемы. Нагрузка на основу. Коэффициент трения волокна. Это было сложно, абстрактно, но это давало шанс. Мы сидели вдвоем за библиотечным столом, и впервые за эти дни я почувствовала, что не одна. Марк не жалел меня. Он предлагал инструмент.

— Спасибо, — выдохнула я.

Мы работали быстро, заполняя тетрадь формулами и схемами, пока резкий щелчок не разрезал тишину. Свет в читальном зале включился. Ослепительно яркий, белый, стерильный.

Глеб Морозов стоял в дверях. Скрестив руки на груди, он смотрел на нас. Его костюм был идеально отутюжен, волосы уложены, а глаза... глаза были черными дырами, поглощающими любой свет.

У меня перехватило дыхание. Марк побледнел, сжимая кулаки. Сейчас будет скандал. Отчисление. Вызов полиции за вторжение в закрытое помещение.

Глеб сделал шаг вперед. Потом второй. Он подошел к нашему столу, где лежали наши общие записи. Не сказав ни слова, он взял карандаш из моей руки.

Его пальцы коснулись моих на долю секунды. Холодные, сильные.

Он посмотрел на схему плетения, которую мы только что составили. Затем одним быстрым движением исправил угол наклона одной нити в центре узора. Карандаш скользнул по бумаге, оставляя четкую, технически безупречную линию.

Это было не наказание. Это была демонстрация власти. Он показал, что видит ошибку там, где мы её не замечали. Что контролирует процесс, даже когда его физически нет в комнате.

Глеб положил карандаш обратно, точно в центр стола, и развернулся, чтобы уйти.

— Ждите меня в лаборатории текстиля через час, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Или уходите. Выбор ваш.

Дверь хлопнула. Тишина вернулась, но она была уже другой. Тяжелой, густой.

Марк вскочил.

— Нам надо бежать, — прошептал он, хватая меня за руку. — Он может вернуться с охраной. Это ловушка, Алиса!

Я смотрела на лист бумаги. На исправленную линию. И на крошечный символ, который Глеб нарисовал на полях, почти незаметный для чужого глаза. Логотип закрытой лаборатории. Вход туда был запрещен всем, кроме преподавателей высшего звена.

Это не было приглашением на чаепитие. Это было вызовом на дуэль.

— Нет, — сказала я, вырывая руку. — Он знает, что мы найдем это. Он хочет, чтобы мы пошли.

— Почему? — Марк выглядел растерянным.

— Потому что если бы он хотел нас поймать, он бы поймал. А он указал, куда идти.

Через час мы стояли перед тяжелой металлической дверью лаборатории. Марк надавил на дверь. Замок щёлкнул, но створка поддалась: она была только прикрыта. Внутри пахло химикатами и старой бумагой.

Но оборудования не было. Только шкафы с архивами.

Мы начали рыться. И нашли. Папки с эскизами других студентов. Множество папок. Все помечены красным маркером: «Присвоено. В.Л.». Виктория Лазарева. Королева курса. Та самая, кто обвинила меня в плагиате.

— Боже мой, — прошептал Марк, держа в руках украденный дизайн ткани. — Она ворует работы всех. Всех, кто попадает в немилость.

И тут свет в дальнем углу лаборатории мигнул. Из тени, откуда-то из-за стеллажей с реагентами, вышел Глеб. Он не кричал. Не угрожал. Он просто наблюдал, как мы перевариваем правду.

— Вы думаете, я защищал вас от неё? — его голос был сухим, как осенний лист. — Нет. Я использовал вас.

Моя кровь застыла в жилах.

— Чтобы она расслабилась, — продолжил Глеб, подходя ближе. — Чтобы она показала все свои карты. Кражи, подтасовки, фальсификацию результатов комиссии. Теперь вы знаете правду. Вопрос в том, кто из нас станет следующим ходом?

Я смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Этот человек... этот монстр... он не просто садист. Он манипулятор. Он готов пожертвовать репутацией целого поколения студентов, включая мою, ради того, чтобы уничтожить систему изнутри. Даже если это рассорит его с собственным отцом.

— Ты подлец, — сказала я, но голос дрогнул не от страха, а от осознания масштаба игры.

— Возможно, — он усмехнулся, но в улыбке не было тепла. — Но я единственный, кто может дать тебе шанс выиграть. Не потому, что я добрый. А потому, что ты нужна мне как доказательство.

Он протянул мне связку ключей. Тяжелых, холодных.

— Если ты хочешь победить, тебе нужно стать хуже меня, Алиса. Сделай выбор до рассвета.

Свет в лаборатории погас, оставив меня в темноте с ключом в руке и ощущением, что война только началась.

Глава 6

Марк не смотрел мне в глаза. Он перебирал карандаши на своем столе, выстраивая их в идеальную линию, и я знала этот жест: он пытался контролировать хаос вокруг себя, потому что внутри у него все рушилось.

— Алиса, — его голос был тихим, как шелест бумаги. — Я не могу. Если меня поймают с бейджем куратора или если сервер будет взломан... У меня дипломная работа через месяц. Архитектура — это не текстиль, тут за любую ошибку вылетают без права восстановления. Я не могу потерять всё ради твоих швов.

Внутри меня что-то щелкнуло. Не боль, а холодное понимание. Марк был добрым, но его доброта заканчивалась там, где начиналась опасность для его собственного статуса. Он выбрал безопасность. Снова.

— Поняла, — сказала я ровно, поднимаясь со стула. — Тогда я справлюсь одна.

Связка Глеба открывала мастерскую и служебные люки, но электронный вход в административное крыло ей не поддавался.

Я вышла в коридор общежития, чувствуя, как холодный линолеум впивается в мои стопы. В холле дежурил старый вахтер, Семеныч. Он спал, уронив голову на грудь, храп тихо гудел в тишине ночи. Из нагрудного кармана его куртки, небрежно брошенной на спинку стула, виднелся край универсального магнитного ключа от служебных помещений.

Мои пальцы дрогнули. Я вспомнила технику «невидимого узла», которой учила меня бабушка, когда мы вышивали сложные орнаменты на тонком льне. Нужно не тянуть, а скользить. Я подошла к куртке. Застежка кармана была тугая, но ткань податлива. Я использовала кончик булавки, которую всегда носила в волосах, чтобы аккуратно разжать замок, не издав ни звука. Мелкая моторика — мой единственный союзник сейчас. Ключ перешел в мою ладонь. Тяжелый, пластиковый, пахнущий потом и табаком.

Семеныч шевельнулся, но не проснулся. Я схватила ключ и юркнула в темноту лестничного пролета, ведущего к административному крылу. Приложила украденную карту к считывателю: зелёный огонёк, тихий щелчок. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в висках.

Перед входом в архив текстильного факультета дежурил преподаватель истории искусств, Виктор Андреевич. Он курил электронную сигарету, выпуская облако сладковатого пара. Его глаза сузились, когда он увидел меня.

— Ветрова? Ты здесь? Комендантский час уже час как начался. Объясни, почему ты шатаешься по академии?

Страх сковал горло, но я заставила себя выпрямить спину. Вика научила меня одному: ложь должна звучать скучно. Абсолютно буднично.

— Глеб Сергеевич Морозов вызвал меня срочно, — произнесла я, глядя ему прямо в переносицу. — Инвентаризация поврежденных тканей после протечки. Он сказал, что нужно проверить фонд XIX века до утра, пока комиссия не увидела убытки. Вы же знаете его методы работы, Виктор Андреевич. Он ненавидит сюрпризы.

Лицо преподавателя исказилось. Страх перед именем Морозова перевесил здравый смысл. Глеб был сыном владельца холдинга, и даже декан боялся его взгляда.

— Ладно, — буркнул он, открывая дверь своим ключом. — Но если он это отрицает, ты летишь. Без права апелляции. Иди. Быстро.

Я шагнула внутрь логова льва, солгав от его имени. И впервые с провала на защите почувствовала вкус власти.

Архив встречал меня запахом плесени, старого клея и пыли. Темнота была густой, как смола. Свет мигал, экономя энергию. Электронные стеллажи требовали отдельного архивного допуска — карта вахтера открывала двери, но не каталог. Пришлось искать руками. Коробки громоздились друг на друга, пахли сыростью и временем.

Я включила фонарик на телефоне, прикрыв луч рукой, чтобы свет не бил в окна. Мне нужен был аналоговый журнал выдачи материалов. Бумажный след нельзя стереть одним кликом мышки.

Я нашла нужный шкаф в глубине помещения. Толстая книга лежала поверх коробок с нитками. Я открыла её. Пальцы скользили по желтым страницам, оставляя черные полосы от грязи. Дата выдачи гобелена «Серебряная нить» совпадала с датой начала моей курсовой работы. Запись гласила: «Гобелен "Серебряная нить" — выдача студентке Лазарева В., цель: курсовой проект».

Значит, Вика взяла оригинал в тот день, когда я начала работу? Или она подделала дату позже? Запутанность росла, превращаясь в клубок противоречий. Я перевернула страницу и замерла. Там, где должно было быть имя Виктории, кто-то аккуратно, черными чернилами, вывел: «Ветрова А.» Почерк был ровным, без помарок. Подделка? Или ошибка?

— Красивая попытка, но жалкая.

Голос раздался за спиной. Холодный, низкий, знакомый до тошноты.

Я резко обернулась. В дверях стоял Глеб Морозов. Он не удивился. Он ждал. Его силуэт высветился контровым светом из коридора, подчеркивая острые плечи и длинный пиджак.

Он сделал шаг вперед, блокируя выход. Медленно, хищно. Я попятилась, ударившись спиной о металлическую полку. Журнал выскользнул из моих рук, и Глеб поймал его одной рукой, прежде чем тот упал на пол.

— Ты думаешь, — начал он, листая страницы, — что я не вижу, как ты пытаешься оправдать свой нулевой балл поиском оправданий в мусоре?

Его глаза метнули молнии. Он нашел нужную строку и посмотрел на меня с презрением, которое резало больнее ножа.

— Подделка, — констатировал он вслух. — Непрофессиональная. Чернила не того оттенка. И ты оставила отпечатки на полях.

Резким движением он оторвал страницу. Шуршание бумаги в тишине архива прозвучало как выстрел. Он повёл рукой в сторону корзины для бумаг.

Но я видела. Я видела, как его рука не выбросила обрывок в мусор, а быстро, ловко, засунула его во внутренний карман своего пиджака. Это был не жест жестокости. Это было сохранение улики. Почему?