Игрушка жестокого мажора. Ты сделал меня рабыней, а теперь называешь любимой!

Юлия Беринг

Игрушка жестокого мажора. Ты сделал меня рабыней, а теперь называешь любимой!

Глава 1

Лекция по анатомии была похожа на пытку холодом. В аудитории «Аскепий-Холла» всегда было на пару градусов ниже нормы, чтобы трупы не воняли раньше времени, но сегодня этот холод впивался мне под куртку, как иголки. Я сидела за первой партой у окна, рядом с Артуром, стараясь дышать ровно и не смотреть на соседа. Под окном протекала труба, и лужица растекалась по линолеуму, как черная кровь.

Староста курса. Сын главного спонсора фонда. И человек, который смотрел на меня так, будто я — вирус, который он пытается стерилизовать взглядом.

Профессор Громов бубнил про фасции и сухожилия, его голос сливался в монотонный гул. Мое внимание рассеялось. Я потянулась за конспектом, лежавшим на краю парты, и мой локоть — предательски неловкий, слишком размашистый для моего тощего тела — задел планшет Артура.

Он лежал на самом краю, рядом с его локтем в безупречно отглаженном рукаве. Секунда замедлилась. Я видела, как устройство скользнуло по столешнице, перевернулось в воздухе и с глухим шлепком упало прямо в грязную воду под окном.

Тишина в аудитории стала осязаемой. Все головы повернулись к нам.

Артур не вскрикнул. Он не выругался. Он просто медленно поднялся со своего места. Его движения были плавными, хищными, как у пантеры, которая заметила мышь. Он подошел к луже, присел на корточки и молча выловил планшет из мутной жижи. Экран треснул паучьей сетью, корпус слегка погнулся от удара об пол. Капли воды стекали с дорогих часов на его запястье.

Он поднял глаза. Взгляд был пустым, стеклянным, смертельным. Это был не гнев. Это было презрение. Такое глубокое, что у меня свело живот от страха.

— Продолжим лекцию, — сухо сказал профессор, делая вид, что ничего не произошло. Но все понимали: сейчас будет ад.

После звонка я попыталась раствориться в толпе студентов, спешащих к выходу. Мне нужно было бежать. В общежитие. Под одеяло. Исчезнуть.

Но путь мне преградил высокий силуэт в идеально скроенном пальто. Артур блокировал дверной проем, засунув руки в карманы. За его спиной уже собиралась стайка любопытных, среди которых, конечно же, красовалась Марина Ларина, дочь декана, с её вечной улыбкой акулы.

— Стрельцова, — произнес он тихо, но в этой тишине было столько стали, что у меня заложило уши. — Ты хочешь уйти?

Я замерла, чувствуя, как колени становятся ватными.

— Это был несчастный случай, Артур. Я... я могу купить новое стекло. Или чехол. Дай мне неделю, я найду деньги.

Он усмехнулся. Коротко, зло.

— Стекло? Чехол? Ты думаешь, это игрушка из «Фикс Прайса»? Этот планшет стоит больше, чем твоя годовая стипендия. Умноженная на три.

Мой рот открылся, но слов не нашлось. Три стипендии. Для меня это была сумма, равная стоимости ремонта крыши в родительском доме или годам жизни без голодных пауз.

— Пункт 14.2 договора о материальной ответственности студентов за порчу имущества фонда, — процитировал он ровным канцеляритом, доставая телефон. — Ты должна возместить ущерб в полном объеме. Сейчас. Или я звоню отцу и деканату. Исключение гарантировано. Твоя «подачка», эта жалкая стипендиатская помощь, делает людей безответственными, грязными нищетой.

Слово «нищета» ударило больнее пощечины. Я чувствовала, как щеки горят, а внутри всё переворачивается от унижения. Марина хихикнула за его плечом, прикрывая рот ладошкой, но глаза её блестели от предвкушения шоу.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась я, схватившись за край его рукава. Ткань была мягкой, дорогой, кашемир. Я ненавидела себя за эту слабость. — Дайте мне время. Я найду работу. Подработку. Всё, что угодно. Только не исключайте меня. Мне некуда идти.

Артур посмотрел на мою руку, сжимающую его манжету, и аккуратно, двумя пальцами, отстранил её, словно она была заразной.

— Нет.

Он поднес телефон к уху.

Паника — звериная, темная — вспыхнула во мне ярче стыда. Если я останусь здесь без стипендии и места в общежитии, я окажусь на улице. А там, в этом городе, меня найдут те, кто знает мою фамилию. Те, кого я боюсь больше, чем исключения.

Я рванула вперед, пытаясь перехватить телефон, выбить его из рук. Мой импульс был чисто инстинктивным, защитным. Но Артур даже не дрогнул. Он легко шагнул в сторону, и я промахнулась, чуть не упав на скользкий пол.

Его лицо исказилось. Холодная ярость сменилась бешенством. Он навис надо мной, одной рукой уперевшись в стену за моей головой, загоняя в угол. Запах его одеколона — сандал и холодный металл — ударил в нос.

— Ты только что подписала себе приговор, Стрельцова, — прошипел он мне в ухо. Его дыхание было горячим, контрастирующим с ледяным тоном. — Физическое нападение на старосту. Это статья. Ты будешь исключена сегодня же. Без права апелляции.

Я отшатнулась и уперлась спиной в холодную стену. Мир рушился. Я закрыла глаза, ожидая удара, крика, конца. Но вместо этого услышала короткий сигнал телефона. Я приоткрыла глаза. На экране побежал таймер видеозаписи. Доказательство.

— Есть другой способ, — сказал он вдруг. Голос стал тише, расчетливее.

Я открыла глаза. Артур смотрел на меня с той же странной, липкой внимательностью, как хирург смотрит на орган перед вскрытием.

— Какой? — спросила я одними губами.

— Работа, — он выпрямился, поправляя манжеты. — Ты станешь моей личной ассистенткой. Тенью. До конца семестра. Выполняешь любые мои поручения. Приносишь кофе, несешь сумки, делаешь домашние задания, стоишь на контроле, пока я ем обед. Любые унижения. Пока долг не будет отработан.

Это был рабский контракт. Прямой, циничный, оскорбительный. Но альтернатива — улица, позор и потеря будущего — была хуже.

Я оглянулась. Марина перестала хихикать. Она смотрела на нас с интересом исследователя, обнаружившего новый вид насекомого. Её глаза говорили: «Ты моя. Теперь ты навсегда внизу.»

— Почему я должна соглашаться? — спросила я, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Потому что ты умная, Вера. И ты знаешь, что если я нажму кнопку вызова, тебя вынесут отсюда через час. А если ты согласишься, ты останешься. Со стипендией. С крышей над головой. Выбор за тобой.

Из портфеля он достал сложенный лист бумаги. Распечатанный договор. Чернила пахли свежестью и ловушкой.

— Подпиши.

Я взяла ручку. Она была тяжелой, металлической. Пальцы скользили по металлу от пота. Я посмотрела на бумагу. Там было написано: «Я обязуюсь служить». Не «помогать». Не «работать». Служить.

Внезапно рука Артура легла поверх моей. Его пальцы были холодными, как скальпель. Он не давил сильно, но его хватка была железной, направляющей. Он заставил моё перо коснуться бумаги.

— Пиши, — приказал он шепотом.

Я начала выводить буквы. «В-е-р-а...» Кожа под его рукой горела. Внутри меня, помимо животного страха, вспыхнула искра чего-то другого. Злости? Вызова? Азарта? Он думал, что сломает меня. Что превратит в послушную игрушку. Но в момент этого контакта, когда он управлял моей рукой, я почувствовала странную власть. Он держал меня, но я могла бы сорваться. Я не срывалась. Я подписывала. Потому что я хотела остаться здесь. Хотела доказать ему, что я не та, кем он меня считает.

«...Стрельцова.»

Последняя буква «а» получилась кривой, мокрой от пота. Артур забрал листок, свернул его и сунул в карман пиджака. Его пальцы коснулись моей щеки — мимолетно, почти невзначай, убирая прядь волос, упавшую на лицо. Жест был интимным, собственническим.

— Добро пожаловать в ад, тень, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Первый приказ: принеси мне кофе. Черный. Без сахара. Как моя совесть.

Он развернулся и ушел, оставляя меня стоять у стены с пустыми руками и полным ощущением того, что я только что продала душу. Марина обошла меня, толкнув плечом, и прошептала:

— Бедная девочка. Надеюсь, он сломает тебя быстро. Мне будет скучно смотреть на твои попытки.

Я сжала кулаки до побелевших костяшек. Ад уже начался. Но я еще жива. И я еще здесь.

Глава 2

В животе у меня было пусто, как в заброшенном колодце. После того как Артур Волков превратил разбитый планшет в мой долг, мои карманы зияли дырами, а кошелек весил меньше перышка. Я купила самую дешевую лапшу быстрого приготовления — три пакета по двадцать рублей каждый. Два с половиной ушли на вчерашний ужин и сегодняшний завтрак. Оставшаяся половина была моим обедом.

Столовая «Аскепий-Холла» пахла жареным мясом, свежим хлебом и чужим благополучием. Воздух здесь был густым от дорогого парфюма и уверенности в завтрашнем дне. Я шла к раздаче, сжимая поднос так, что побелели костяшки пальцев. На подносе стояла только миска с этой жалкой порцией лапши и стакан воды из кулера. Это было всё.

Я искала свободный столик. В углу, подальше от центрального зала, где крутились те, кому нечего бояться быть замеченными. Но путь мне перекрыл стул. Точнее, нога в дорогих туфлях, выставленная посреди прохода.

Марина Ларина сидела во главе своего стола, окруженная свитой. Она даже не посмотрела на меня сразу. Сначала она лениво помешала ложкой суп, который, судя по виду, стоил больше, чем моя недельная стипендия. Потом подняла глаза. Голубые, холодные, как зимнее небо над нашим городком.

— Ты уверена, что это съедобно? — её голос звенел, привлекая внимание соседних столов. Палец с безупречным маникюром ткнул в миску с лапшой. — Пахнет нищетой. И старостью. Откуда ты вообще это взяла? Из мусорного бака за академией?

Щеки вспыхнули. Жар разлился по шее, жгучий и противный. Я хотела сказать что-то колкое, дерзкое, то самое, что крутилось на языке последние три года жизни в общаге для бедных студентов. Но слова застряли в горле комком ваты. Вместо этого я просто молча обошла её ногу, стараясь не задеть поднос.

— Ой, прости! — Марина не уступила место. Она схватила меня за рукав куртки. Хватка была сильной, ногти впивались в ткань. — Я забыла, что ты теперь личная прислуга Волкова. Тебе нельзя сидеть с элитой, Вера. Ты же на контракте. Как там у вас в деревне принято есть? Стоя? На коленях?

Зал замер. Шум приборов стих. Десятки глаз уставились на нас. Я чувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом. Внутри всё кричало: «Отпусти!» Но я знала цену скандала. Одно слово против Марины Лариной, дочери декана, могло стоить мне места в университете быстрее, чем любой штраф.

Я резко одёрнула руку, чувствуя, как кожа горит от прикосновения чужого презрения.

— Пусти, — выдохнула я. Голос дрогнул, предательски тонкий.

Развернувшись, я направилась к выходу. Голод кусал живот, но стыд перебивал его. Лучше голодать, чем смотреть на эти лица. Пройдя половину пути, я почувствовала толчок в плечо. Не сильный, но точный.

Кто-то из свиты Марины — парень с самодовольной ухмылкой — задел меня локтем. Поднос взлетел вверх. Миска с лапшой перевернулась в воздухе, выплеснув еще теплый бульон. Стакан с водой опрокинулся.

Жидкость ударила о пол с громким плеском. Лапша расплескалась по белому кафелю, образуя мерзкую кашу. Часть бульона попала на мою блузку. Белую, единственную чистую рубашку, которую я надевала на пары по этике.

Тишина стала оглушительной.

Я смотрела вниз. Красноватые пятна на белой ткани выглядели как кровь. Капли стекали по воротнику, холодные и липкие. Вокруг ног натекла лужа из жира и крахмальной лапши. Запах дешевой еды смешался с запахом пота и страха.

Из дальнего угла столовой послышалось движение. Артур Волков сидел спиной к нам, но я видела его отражение в стеклянной перегородке. Он не ел. Он смотрел в телефон. Его большой палец замер над экраном. Он слышал всё. Каждое слово Марины, каждый звук падения подноса. Но он не двигался.

«Он видит», — пронеслось в голове. «Он знает, кто я такая».

Надежда — глупая, детская, необъяснимая — кольнула сердце. Может быть, он вмешается? Может быть, он скажет ей заткнуться? Ведь это он держит меня в клетке. А хозяева обычно берегут своих питомцев.

Артур медленно поднял голову. Его взгляд встретился с моим. Темный, тяжелый, непроницаемый. Я ждала защиты. Или хотя бы сочувствия.

Он встал. Аккуратно сложил салфетки треугольником. Пошел к нам. Шаг за шагом. Каждый его шаг отдавался эхом в моей груди. Сердце колотилось так, что больно.

Когда он остановился в метре от меня, я увидела его лицо. Никакой ярости. Никакого сострадания. Только расчетливое равнодушие.

Он посмотрел на лужу на полу. Потом на мои пятна на рубашке.

— Ты испачкала пол, — сказал он ровным, бархатным голосом. Без интонаций. — Уборщица придёт через десять минут.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он не дал мне говорить.

— Ты нарушила пункт договора о поддержании чистоты рабочего места и личной гигиены студента-ассистента. Штраф: пятьсот рублей из твоей следующей выплаты.

Мир качнулся. Боль от унижения, которая уже начала отпускать, сменилась шоком. Он наказывал меня? За то, что меня облили?

— Ты... — мой шепот сорвался на хрип. — Ты видел, что они сделали?

Артур не ответил на вопрос. Он достал из внутреннего кармана пиджака платок. Белый, льняной, с тонкой вышивкой. Я напряглась, ожидая, что он протянет его мне. Что он вытрет слезы или грязь.

Но он повернулся к Марине.

— Вытрите камеру, — бросил он ей сухо. — У вас засветилась линза.

Марина хихикнула, принимая платок с довольной улыбкой. Она прижала его к носу, вдыхая запах Артура, как трофей.

— Спасибо, Артур. Такой полезный инструмент.

Она снова подняла телефон. Теперь камера была чистой. Объектив уставился прямо в мое лицо. Крупный план. Мои глаза, полные ужаса. Мокрые волосы, прилипшие к щекам. Пятна на рубашке.

— Смотрите, какая грязь, — комментировала Марина своим подписчикам, голос становился громче, театральнее. — Стипендиаты всегда такие неряхи. #бедность #стыд #аскепийхолл.

Я попыталась закрыть лицо руками, но движения сковались. Страх перед объективом был сильнее голода. Я чувствовала себя обнаженной. Грязной. Чужой.

Артур стоял рядом. Ближе к Марине, чем ко мне. Его тень легла на меня, темная и давящая. Он не отвел взгляда от телефона Марины. Он контролировал ситуацию. Но не мою сторону ситуации.

Внутри что-то щелкнуло. Звук был тихим, как ломающаяся ветка. Ничего не осталось. Ни надежды, ни желания спорить, ни сил плакать. Только пустота.

Я молча наклонилась. Руки дрожали, когда я подбирала миску из лужи лапши. Бульон капал на мои пальцы, теплые и мерзкие. Я выпрямилась и пошла к мусорному баку у выхода.

Каждый шаг оставлял мокрый след на полу. «Шлеп. Шлеп. Шлеп.»

Проходя мимо преподавателя анатомии, профессора Кима, я поймала его взгляд. Он быстро отвернулся, делая вид, что читает меню. Даже те, кто должен учить милосердию, не могли посмотреть на жертву.

Я вышла из столовой. Дверь закрылась за мной с глухим щелчком, отсекая звуки смеха и фотосессии.

До общежития я бежала. Легкие горели, ноги гудели. В комнате я не включила свет. Просто забралась под душ и намылилась до скрипа кожи. Терла пятна на рубашке, пока ткань не истончилась, но красное не уходило. Оно въелось. Как клеймо.

Запах лапши и дешевого жира пропитал волосы. Я чувствовала себя токсичной. Заразной. Такой, кого лучше не трогать.

Стук в дверь был тихим, но настойчивым. Три коротких удара. Ритм, который я запомнила после первого дня работы на Артура.

Я распахнула дверь, готовая кричать, готова защищаться последними силами.

Артур стоял в коридоре. Сквозняк шевелил полы его пальто. Он не заходил внутрь. Просто опирался на косяк. Лицо было бесстрастным, но тени под глазами выдавали бессонную ночь.

В руках он держал что-то свернутое. Он молча положил это на подоконник снаружи, за дверью. Чистая рубашка. Белая, плотная ткань, без этикетки, с безупречными швами. Дорогая.

Он не смотрел мне в глаза. Только на дверь, будто проверяя, нет ли кого-то за ней.

— Завтра в шесть утра, — произнес он тихо. Голос звучал хрипло, словно он долго молчал. — Опоздаешь — удвою штраф.

И развернулся, уходя по коридору. Сапоги гулко стучали об пол, удаляясь.

Я захлопнула дверь. Прижалась лбом к холодной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле.

Почему? Почему он забрал деньги, но оставил рубашку? Почему он публично унизил меня, назвав грязной, а потом принес чистую одежду?

Я снова открыла дверь. Рубашка лежала на подоконнике в коридоре, освещенная луной. Я взяла её. Ткань была теплой. От неё пахло им. Сандалом, табаком и чем-то металлическим, холодным. Парфюмом, который я чувствовала каждый день, когда он проходил мимо меня в коридоре факультета.

Я перевернула воротник.

На внутренней стороне, там, где шея касается ткани, были вышиты монограммы. Буквы «А.В.» и дата рождения. Дата рождения Артура Волкова.

Эта вещь была снята с него самого. Прямо сейчас. Пока я мылась в душе, он переодевался. И оставил свою рубашку здесь. Для меня.

Руки затряслись. Не от холода. От липкого, ползучего страха.

Он не защищает меня. Он управляет активом. Он знает, что если я буду выглядеть опрятно, Марина потеряет повод для новых фото. Он знает, что я привязана к нему договором. Он дает мне ровно столько, сколько нужно, чтобы я не сломалась окончательно, но не достаточно, чтобы я могла уйти.

Это не дружба. Это не любовь. Это клетка с золотыми прутьями.

Я прижала рубашку к лицу. Запах его кожи, его власти, его тайн заполнил легкие. В глазах защипало. Не от боли. От понимания того, насколько глубоко он видит меня. Насколько точно он рассчитывает каждый мой шаг.

Он знает о моих слабостях больше, чем я сама. И ему нравится держать меня на коротком поводке.

А завтра в шесть утра я должна буду прийти. И надеть эту рубашку. И улыбаться. Потому что альтернативы нет.

Только долг. И холодный взгляд человека, который считает меня своей собственностью.

Глава 3

Тишина в библиотеке «Аскепий-Холл» после десяти вечера была не пустой, а давящей. Она пахла старой бумагой, пылью и чем-то еще — возможно, моим собственным страхом. Я сидела за огромным дубовым столом, стараясь не дышать слишком громко, чтобы не привлечь внимание монстра на диване напротив. Артур Волков занимал там всё пространство: длинные ноги вытянуты, руки скрещены на груди, лицо скрыто тенью от настольной лампы. Но я чувствовала его взгляд. Он сверлил меня даже через закрытые веки, если он вообще спал.

Мой телефон вибрировал в кармане каждый раз, когда кто-то из курса выкладывал сторис с вечеринки, где Марина Ларина пила дорогое шампанское и хихикала над чьей-то бедностью. А я здесь. В этом холодном мраморном гробу.

— Планшет, — бросил Артур, не открывая глаз. Голос был сухим, как пергамент.

Я вздрогнула, хотя он говорил тихо. Подняв глаза, я увидела, что он уже смотрит на меня. В его серых радужках не было ни капли сочувствия, только расчетливая скука. Он щелкнул пальцами, указывая на экран своего устройства, который светился синеватым мертвенным светом. Электронику после моей лужи уже починили; трещины под защитной плёнкой он оставил. Напоминание о долге лежало между нами даже сейчас.

— Что? — спросила я, чувствуя, как предательски дрожат губы.

— Отчёт о проделанной работе. Заполняй. Почерком. На бумаге.

Я моргнула.

— У нас же цифровая система сдачи...

— Моя система требует твоего почерка, Стрельцова. Твоя компьютерная грамотность вызывает у меня аллергию. Или ты хочешь сказать, что твои руки трясет не от холода, а от того, что ты боишься написать правду?

Он не повысил голос. Это было хуже крика. Это была констатация факта.

Я взяла ручку. Пальцы сводило судорогой. Бумага передо мной казалась ледяной плиткой, на которой нужно было высечь приговор самому себе. Каждая буква требовала усилий. «Систематизировать данные по анатомии...» Я писала медленно, боясь ошибиться в запятой. Ошибка означала бы, что он снова вспомнит о долге. О том, что моя жизнь висит на волоске от его каприза.

На третьей странице я сделала паузу, чтобы протереть вспотевшие ладони о джинсы. Взгляд соскользнул с бумаги. Я посмотрела на Артура. Он не спал. Он наблюдал. Не за текстом, а за тем, как белеют костяшки моих пальцев.

И тогда я допустила ошибку. Вместо цифры «14» написала «12». Мелочь. Но в мире Артура Волкова мелочей не существовало. Только безупречность или смерть репутации.

Сердце пропустило удар. Я замерла, ожидая удара кулаком по столу, оскорбления, угрозы исключения. Тишина стала оглушительной.

Артур поднялся. Его тень накрыла мой стол. Он протянул руку. Я инстинктивно отшатнулась, зажмурившись. Но вместо боли почувствовала лишь легкий шорох бумаги. Он молча вырвал листок из моих рук. Смял его в комок. Бросил в корзину для макулатуры под столом.

Затем положил передо мной новый чистый лист.

— Спишь? — спросил он тихо. В его голосе не было злости. Была странная, искаженная нота, похожая на усталость. — Или думаешь о том, как я тебя уничтожу завтра?

Я открыла глаза. Он стоял надо мной, высокий, неподвижный, как статуя из гранита. Но его глаза... они были красными от недосыпа.

— Я не думаю об уничтожении, — прошептала я, ненавидя себя за то, что мой голос звучит так жалко. — Я просто голодная.

Живот предательски заурчал. Звук был таким громким в этой стерильной тишине, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Весь день Марина забирала мою еду, комментируя это перед всей аудиторией: «Бедные девочки должны экономить на обеде, чтобы учиться лучше». А я не ела с утра.

Артур не ответил сразу. Он повернулся спиной к столу, достал свой телефон и набрал номер доставки.

— Доставка, — сказал он в трубку, не глядя на меня. — Две коробки пиццы, кола, салаты. Адрес: центральная библиотека, третий этаж. Имя заказчика: Волков.

Он положил телефон на стол экраном вниз.

— Если ты умрёшь от истощения во время моей смены, мне придётся писать объяснительную ректору. Не хочу тратить лишнее время, Стрельцова. Ешь.

Это не было милосердием. Это было управление ресурсами. Я была инструментом, который нельзя ломать раньше срока.

Через двадцать минут курьер постучал в дверь зоны выдачи книг. Артур встал и направился к выходу. Я осталась на месте, вцепившись руками в край стола. Из двери уже тянуло чесноком и сыром. Запах нормальной жизни, до которой мне больше нельзя было дотронуться.

Когда Артур вернулся, он поставил коробку на стол. Открыл крышку. Пар, горячий и живой, ударил мне в лицо.

— Бери, — приказал он.

Я покачала головой.

— Нет.

Он замер.

— Что значит «нет»?

— Это подачка. Ты купил мне ужин, потому что я нужна тебе здоровой. Я не вещь, которую можно смазать маслом, чтобы она не скрипела.

Гнев вспыхнул внутри меня, яростный и слепой. Мне хотелось выбежать из библиотеки, забыть этот контракт, умереть от голода, но сохранить достоинство.

Артур сделал шаг вперед. Затем еще один. Он оказался прямо передо мной, блокируя путь к двери. Он не касался меня. Просто стоял, создавая физическую стену из своих плеч и своего присутствия. Запах дорогого парфюма смешался с запахом пиццы.

— Возьми, — произнес он шепотом. Его тон был ровным, почти дружелюбным, но глаза оставались черными от решимости. — Или я скажу Марине, что ты стащила мои учебники по фармакологии. Выбор за тобой.

Я посмотрела на него. В его взгляде не было злорадства. Там была холодная, математическая необходимость контроля. Он готов был использовать грязь, ложь, шантаж — все средства, которые презирал сам, — только ради того, чтобы заставить меня есть.

Это пугало. Больше, чем его крики. Потому что теперь я понимала: его моральный компас был сломан, но стрелка всегда указывала на меня.

Я схватила кусок пиццы. Жесткие корочки царапали нёбо, сыр тянулся длинными нитями. Я жевала механически, не чувствуя вкуса. Артур сел напротив, откусил свой кусок и отвернулся к окну, за которым чернело небо кампуса.

Мы ели в тишине. Хруст корочек, глотание воды. Звуки, которые казались неприличными.

— Почему именно я? — вдруг спросила я. Вопрос вырвался сам собой, как пуля.

Артур перестал жевать. Медленно повернул голову. Свет лампы подчеркивал тени под его глазами, делал его лицо осунувшимся, хищным.

— Что?

— Почему ты так ненавидишь стипендиатов? Почему ты выбрал меня? У нас сотни должников.

Его челюсть напряглась. Он отложил корку обратно в коробку, аккуратно, как хирург кладет инструмент.

— Потому что ты пахнешь страхом, — сказал он ровно. — А я люблю запах страха. Он честнее твоего высокомерия.

Глава 4

Он встал, оттолкнул стул назад. Стул заскрипел по паркету.