Герои и Титаны: Эпос Вселенной 2

Включая Мирану.

Особенно Мирану.

Дочь короля узнала о запрете от дворцового стражника.

Она не стала спорить. Только посмотрела на него так, что молодой воин невольно выпрямился и отступил на полшага.

Мирана привыкла к тому, что люди скрывают от неё правду. Сначала это делали из уважения к наследнице престола. Позже — из страха, что она задаст слишком много вопросов.

Она научилась замечать ложь не по словам, а по тому, что люди старались не произносить.

В последние недели дворец изменился. Слуги перестали задерживаться возле королевских покоев. Придворные маги разговаривали только в закрытых комнатах. А её отец, прежде требовавший ежедневных отчётов о делах империи, теперь почти не появлялся на заседаниях.

Мирана не верила, что это обычная болезнь.

Она ждала у дверей, пока стража не сменилась. Затем прошла по боковому коридору, которым пользовались служители дворца, и вошла в покои через небольшую дверь возле зимнего сада.

Эдрик сидел у окна.

На нём была простая белая рубашка, а королевская мантия лежала на спинке кресла. Он казался старше своих лет. Волосы, прежде тёмные, почти полностью поседели, а лицо приобрело сероватый оттенок.

Но глаза оставались прежними.

— Я запретил тебя впускать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я заметила.

— Значит, мои приказы всё ещё недостаточно хорошо исполняются.

— Или ты отдаёшь их по неправильным причинам.

Король посмотрел на дочь.

На мгновение в его глазах мелькнуло раздражение. Затем оно сменилось усталой улыбкой.

— Ты всё больше напоминаешь свою мать.

Мирана села напротив.

— Тогда расскажи мне, что происходит.

— Я болен.

— Это я вижу.

— Целители не смогли помочь.

— Это я тоже знаю.

Эдрик отвёл взгляд.

За окном лежал сад. Фонтаны были отключены, дорожки пустовали, а листья на деревьях потемнели раньше срока. В центре сада стояла солнечная чаша — древний артефакт, который, согласно преданию, был подарен первому императору самими небесами.

Теперь чаша не светилась.

— Иногда, — сказал Эдрик, — правитель должен принимать решения, которые его семья никогда не поймёт.

— Ты говоришь так, будто собираешься умереть.

Он не ответил.

Мирана почувствовала, как холодеют пальцы.

— Отец.

— Я пытался сохранить империю.

— От чего?

Эдрик посмотрел на неё так, словно хотел рассказать всё. Но слова не пришли. Он лишь поднял руку и коснулся серебряного перстня на пальце.

На камне перстня появился тёмный след.

Мирана заметила его сразу.

— Что это?

Король спрятал руку.

Слишком быстро.

И этого оказалось достаточно.

Мирана поднялась.

— Ты заключил сделку.

Эдрик закрыл глаза.

В комнате стало тихо. За стеной прошли слуги, где-то внизу хлопнула дверь. Обычные звуки дворца продолжали существовать, словно ничего не происходило.

— С кем? — спросила Мирана.

Король не ответил.

Но в зеркале за его спиной на мгновение отразилась фигура, которой не было в комнате.

Высокая, тёмная, с глазами, похожими на раскалённые угли.

Мирана резко обернулась.

Зеркало показывало лишь её собственное отражение и бледного короля у окна.

— Ты видела что-то? — спросил Эдрик.

Она посмотрела на него.

Теперь в его голосе был настоящий страх.

Не страх смерти.

Страх перед тем, что должно было прийти после неё.

— Да, — ответила Мирана. — И ты знаешь, что это было.

Эдрик сжал перстень.

Тёмная отметина на серебре стала глубже.

— Я хотел купить время, — прошептал он.

Мирана не сразу поняла смысл этих слов.

— Для чего?

Король посмотрел на дочь, и впервые она увидела в его лице не правителя, не человека, привыкшего отдавать приказы, а отца, который слишком поздно осознал цену собственного выбора.

— Для тебя.

В тот же миг за окном погас последний луч солнца.

И солнечная чаша в центре сада треснула.

Глава 6 Кузнец и голос дракона

Давион не любил грозу.

Он не боялся грома, не прятался от молний и не считал, что небесный гнев способен причинить вред человеку, который не совершил ничего дурного. Гроза раздражала его по другой причине: в такие ночи он почти всегда видел один и тот же сон.

Сон начинался с запаха дыма.

Затем появлялось пламя.

Оно не пожирало дома, не трогало деревья и не обжигало кожу. Оно просто горело посреди бесконечной темноты, будто весь мир вокруг него уже сгорел и теперь оставалось лишь это последнее пламя.

Внутри огня кто-то двигался.

Давион никогда не мог разглядеть его целиком. Иногда он видел крыло, покрытое тёмными пластинами. Иногда — огромную голову с рогами, уходящими назад. А порой пламя расступалось, и перед ним возникали глаза.

Старые.

Усталые.

Слишком разумные для зверя.

Каждый раз Давион пытался заговорить, но не мог издать ни звука.

И каждый раз голос звучал у него внутри.

Ты помнишь?

Давион просыпался прежде, чем успевал ответить.

В детстве он рассказывал об этих снах матери. Она гладила его по волосам, говорила, что это обычные ночные страхи, и оставляла возле кровати лампу. После смерти матери он перестал рассказывать кому-либо.

Не потому, что перестал бояться.

Просто он научился скрывать страх так же, как скрывают трещину в стене: замазывают её, красят поверхность и надеются, что никто не станет проверять, насколько глубоко она уходит.

В ту ночь гроза вернулась.

И на этот раз Давион услышал голос ещё до того, как заснул.

Кузница находилась на окраине небольшого поселения, через которое проходила старая дорога на север. Дома здесь строили из тёмного дерева, крыши укрепляли камнем, а окна закрывали ставнями, когда с гор приходил ветер.

Поселение не имело собственного названия на королевских картах. В документах его обозначали как дорожный пост, хотя здесь жили семьи, работали мастера и существовал рынок, куда дважды в неделю приезжали торговцы.

Для Давиона этого было достаточно.

Он не стремился к славе. Не мечтал о замках, рыцарских орденах и золотых доспехах. Ему нравилась работа, результат которой можно было увидеть и потрогать.

Клинок получился острым — значит, он хорошо справился.

Подкова выдержала дорогу — значит, лошадь не пострадает.

Петли на воротах не скрипят — значит, кто-то сможет спокойно войти в собственный дом.

Давион считал это более честным делом, чем разговоры о чести.

В то утро он чинил сломанный топор лесоруба. За дверью шумел дождь, а кузнечный огонь горел необычно тускло. Давион уже дважды подбрасывал уголь, но пламя будто не желало разгораться.

Он нахмурился и проверил заслонку.

Всё было исправно.

Тогда он взял меха и качнул их несколько раз.

Огонь поднялся, осветив стены.

На мгновение среди обычного оранжевого пламени возникла узкая полоса белого света.

Давион замер.

Он видел такое прежде — во сне.

Но здесь огонь не исчезал. Белая полоса двигалась по углям, повторяя очертания длинного когтя.

Давион отступил.

Пламя вернулось к обычному цвету.

— Надо меньше работать по ночам, — сказал он самому себе.

— И больше спать, — раздался голос из дверей. — Тогда, может, перестанешь разговаривать с печью.

На пороге стоял старый кузнец Бренн, которому принадлежала мастерская. Давион работал у него уже шестой год. Бренн был широкоплечим, хромал на левую ногу и обладал редким талантом замечать неприятности задолго до того, как они становились очевидными.

— Печь сегодня чудит, — ответил Давион.

— Печь чудит каждый раз, когда ты не выспался.

Бренн подошёл ближе, осмотрел угли и сплюнул на каменный пол.

— Дрова сырые. Вот и вся магия.

Давион не стал спорить.

Старик снял с полки металлическую заготовку и положил её на верстак.

— Отнеси это к себе.

— Что это?

— Старый меч. Нашёл в сарае за мешками угля. Хотел выбросить, да рука не поднялась.

Клинок был длинным, тяжёлым и покрытым ржавчиной. Его рукоять обмотали кожей, давно затвердевшей от времени. На гарде сохранился странный узор: две линии, сходившиеся вокруг маленького круга.

Давион провёл пальцем по металлу.

— Это не местная работа.

— С чего взял?

— Слишком толстая спинка. Рукоять рассчитана на другую хватку. Да и гарда… Смотри.

Он повернул меч к свету.

На металле проступали неглубокие символы. Они почти исчезли под ржавчиной, но были вырезаны с такой точностью, что даже время не смогло полностью их уничтожить.

Бренн нахмурился.

— Значит, старьё из чужих земель. Отнеси в дальний ящик. Может, когда-нибудь пригодится как лом.

Давион поднял меч.

И в тот же миг кузница исчезла.

Не растворилась постепенно, не потемнела. Она словно была вырвана из мира и заменена другим местом.

Давион стоял на чёрном камне.

Перед ним лежала долина, покрытая снегом. Из земли торчали обломки огромных колонн. Вдалеке поднимались горы, а над ними висело небо цвета пепла.

В центре долины находился дракон.

Он был ранен.

Чёрная кровь стекала между пластинами чешуи, а одно крыло волочилось по камню. Вокруг него горели руины, и среди дыма двигались тени, слишком многочисленные, чтобы пересчитать их.

Давион попытался шагнуть вперёд.

Его ноги не двигались.

Дракон поднял голову.

И посмотрел прямо на него.

Не позволяй им открыть дверь.

Голос прозвучал в голове Давиона так ясно, будто эти слова были произнесены его собственными мыслями.

Затем дракон ударил хвостом по камню.

Мир раскололся.

Давион снова оказался в кузнице. Меч выпал из его рук и ударился о пол. Бренн схватил его за плечо.

— Ты что, решил умереть стоя?

Давион тяжело дышал.

— Ты видел?

— Что именно?

— Долину. Снег. Дракона.

Бренн отпустил его.

На лице старика появилось выражение, которое Давион прежде видел лишь однажды — в день, когда к поселению пришли солдаты и сообщили о смерти его матери.

— Убирай меч, — тихо сказал Бренн.

— Ты знаешь, что это?

— Я знаю, что не всякая старая вещь должна находиться у нас в доме.

— Но ты сам принёс его сюда.

— И теперь жалею.

Давион посмотрел на клинок.

Ржавчина всё ещё покрывала его поверхность. Никаких следов белого света не осталось.

Но он знал, что увиденное было реальным.

— Я хочу знать, откуда он.

Бренн покачал головой.

— Иногда незнание спасает жизнь.

— А иногда убивает.

Старик долго смотрел на него.

— Ты похож на своего отца, когда говоришь так.

Давион замер.

Отец исчез из его жизни, когда Давион был ещё ребёнком. Не умер на войне, не погиб в дороге — просто однажды ушёл и не вернулся. Мать редко говорила о нём, а когда Давион подрос, отказалась отвечать на вопросы.

Он давно решил, что отец был обычным трусом.

— Ты его знал? — спросил Давион.

Бренн отвёл взгляд.

— Немного.

— Почему ты никогда не рассказывал?

— Потому что твоя мать просила не рассказывать.

— Что именно?

Старик поднял сломанный топор, который Давион должен был чинить, и положил его обратно на верстак.

— Не сейчас.

Это был ответ, который Давион ненавидел больше любого отказа.

Он хотел потребовать объяснений, но заметил, как дрожат руки Бренна. Старик не боялся его. Он боялся чего-то, что находилось за пределами кузницы и, возможно, за пределами мира, который Давион знал.

Поэтому Давион промолчал.

Впервые за долгое время он понял, что его детские сны могли принадлежать не только ему.

Вечером буря усилилась.

Ветер гнал дождь по крышам, а в окнах дрожали отражения ламп. Большинство жителей закрылись в домах. На улице остались лишь двое стражников, укрывшихся под навесом у колодца.

Давион не мог уснуть.

Меч лежал на столе, завёрнутый в грубую ткань. Он несколько раз пытался отнести его обратно в сарай, но каждый раз останавливался у двери. Ему казалось, что стоит оставить клинок в темноте — и что-то произойдёт.

Он развернул ткань.

Ржавый металл выглядел ещё более невзрачным при свете лампы.

— Кто ты? — спросил Давион.

Ответа не последовало.

Он почувствовал себя глупо и уже собирался убрать меч, когда в окно ударила молния.

На одно короткое мгновение символы на клинке засветились.

Давион увидел их ясно.

Это были не буквы. Скорее части одного знака, который он не мог понять, но почему-то узнавал. Он провёл пальцами по гарде.

Металл оказался тёплым.

Затем меч заговорил.

Не голосом человека.

Глубоким, далёким звуком, похожим на раскат грома, проходящий через толщу земли.

Ты снова здесь.

Давион отдёрнул руку.

— Кто ты?

Ты задаёшь неправильный вопрос.

— Тогда скажи, какой правильный!

Тишина.

За окном гремела гроза.

Давион поднял меч обеими руками. Он ожидал, что клинок окажется тяжёлым, но металл неожиданно легко лёг в ладони, словно был изготовлен именно для него.

Что ты помнишь? — спросил голос.

Давион стиснул зубы.

— Я ничего не помню.

Это не значит, что ты забыл.

Белый свет пробежал по клинку от рукояти к острию.

Ржавчина начала осыпаться.

Не от жара, не от трения — она исчезала, словно время отступало от металла. Под ней обнаружилась тёмная поверхность с тонкими золотистыми прожилками.

Давион выронил меч.

Клинок ударился о пол, и свет погас.

Он стоял неподвижно, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Теперь у него было два выбора.

Он мог завернуть меч в ткань, спрятать его и сделать вид, что ничего не произошло. Мог дождаться утра, отнести клинок Бренну и потребовать, чтобы тот избавился от него навсегда.

Или мог попытаться выяснить, почему древнее оружие знает его голос.

Давион не был магом. Не был рыцарем. Не состоял ни в одном ордене.

Он был кузнецом.

И всё же он поднял меч.

— Если ты знаешь меня, — сказал он, — докажи.

На этот раз голос ответил сразу.

Найди долину.

Давион почувствовал, как холодеет кожа.

— Какую долину?

Ту, где снег помнит кровь.

В ту же секунду за окном раздался грохот.

Давион бросился к двери.

На улице, среди дождя, стоял незнакомец.

Он был одет в простой серый плащ. Вода стекала с его плеч, но сам он не двигался. Лицо скрывала тень, хотя рядом горел фонарь.

Давион схватил меч.

— Кто ты?

Незнакомец поднял голову.

— Человек, который пришёл предупредить тебя.

— О чём?

— Не отправляйся на север.

Давион крепче сжал рукоять.

— Почему?

— Потому что там тебя ждёт то, чего ты не сможешь победить.

— Тогда мне тем более нужно туда.

Незнакомец долго молчал.

— Именно так рассуждают те, кто становится причиной чужой гибели.

— Ты меня не знаешь.

— Я знаю, что ты слышал голос.

Давион шагнул вперёд.

— Какой голос?

— Не заставляй меня повторять.

Незнакомец повернулся к дороге.

— Если хочешь прожить долгую жизнь, забудь о мече. Если хочешь узнать правду, приготовься потерять то, что считаешь собой.

— Подожди!

Но фигура уже уходила в темноту.

Давион бросился следом, однако на дороге никого не оказалось. Только дождь стучал по камням, а ветер гнал по земле опавшие листья.

Он вернулся в кузницу.

Меч лежал на столе.

Теперь его поверхность была чистой.

И на гарде отчётливо виднелся символ восьми линий, соединённых вокруг пустого центра.

Утром Давион пришёл к Бренну.

Старик уже работал у горна, хотя ночь почти не спал. Он поднял глаза, увидел меч в руках Давиона и медленно положил молот на наковальню.

— Значит, ты всё-таки решил.

— Я отправляюсь на север.

Бренн закрыл глаза.

— Я надеялся, что у тебя хватит ума остаться.

— Ты знал о мече. Знал о моём отце. И, похоже, знаешь, что находится на севере. Я не уйду, пока не услышу правду.

— А если правда окажется хуже лжи?

— Тогда хотя бы буду знать, с чем имею дело.

Старик некоторое время молчал, потом направился к дальнему шкафу. Он достал оттуда небольшой кожаный мешочек и бросил его Давиону.

Внутри оказались несколько монет, кремень, игла, моток прочной нити и старый медный жетон.

— Твой отец оставил это перед уходом, — сказал Бренн. — Я хранил мешочек много лет. Не потому, что обещал ему. Потому что твоя мать попросила.

Давион достал жетон.

На одной стороне был изображён дракон.

На другой — горная долина, перечёркнутая тонкой линией.

— Кто был мой отец?

— Человек, который однажды тоже услышал голос.

— И что с ним случилось?

Бренн посмотрел на огонь.

— Он ушёл искать источник этого голоса. Я больше его не видел.

Давион сжал жетон.

— Почему мать ничего не сказала?

— Она хотела, чтобы ты жил обычной жизнью.

— Но теперь уже поздно.

— Нет, мальчик. Поздно будет тогда, когда ты перестанешь иметь возможность выбирать.

Бренн подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Послушай меня. Я не знаю, что происходит. Не знаю, кто говорит с тобой через этот меч. Но я знаю одно: если кто-то обещает тебе ответы, не отдавай ему за них собственную волю.

Давион вспомнил незнакомца под дождём.

Приготовься потерять то, что считаешь собой.

Он кивнул.

— Я постараюсь.

— Нет. Ты должен помнить.

Давион собрал вещи и вышел из кузницы.

На востоке занимался рассвет. Небо было серым, а над далёкими горами висли тяжёлые облака. Он направился к северной дороге, не зная, сколько времени займёт путь и что именно он найдёт в конце.

За его спиной Бренн долго стоял у открытой двери.

Когда фигура Давиона скрылась за поворотом, старик вернулся к горну и открыл нижний ящик, который не трогал много лет.

Внутри лежала старая записка.

Бумага пожелтела, чернила выцвели, но последние слова оставались различимыми:

«Если мальчик услышит дракона, не пытайся удержать его. Но если дракон заговорит с ним человеческим голосом — беги».

Бренн перечитал строку.

Затем сжёг записку.

Он не знал, почему вспомнил её именно сейчас.

Но когда бумага превратилась в пепел, огонь в горне на мгновение стал белым.

Глава 7 Те, кто помнит камень

Зет не любил смотреть на мир глазами смертных.

И дело было не в том, что смертные видели слишком мало. Напротив, порой они замечали детали, которые ускользали даже от существ, наблюдавших за мирозданием с самого начала.

Но смертное зрение было привязано к мгновению.

Человек видел, как падает камень, и не замечал, что этот камень начал падать задолго до рождения его предков. Он видел, как умирает звезда, и не мог представить, сколько миров зависело от её света. Он смотрел на трещину в стене и не знал, что иногда подобная трещина проходит через само устройство пространства.

Зет видел иначе.

Для него мир представлял собой бесконечную сеть причин, последствий и возможностей. Каждое событие оставляло след. Каждое решение меняло направление множества других событий. Даже молчание могло стать причиной катастрофы, если его выбирали в неправильный момент.

И теперь в этой сети возникали пустоты.

Одна появилась над Квойдором.

Другая — в Долине Чёрного Снега.

Третья медленно распространялась по южным землям, начиная с дворца Империи Солнца.

Зет наблюдал за ними и не мог определить, какая из них опаснее.

Он находился за пределами привычного пространства, в месте, которое не имело ни стен, ни пола, ни потолка. Вокруг него двигались световые структуры — сложные узоры, отражавшие состояние печатей. Восемь линий удерживали равновесие. Каждая была связана с одним из стражей.

Одна из линий теперь пульсировала красным.

Зет протянул руку.

Его пальцы коснулись узора, и перед ним возник образ Слайрака, стоящего возле повреждённой плиты.

Дракон не двигался.

Но Зет чувствовал его сомнение.

Это беспокоило его больше самой трещины.

— Ты не должен был прийти к нему, — произнёс Зет.

Он обращался не к Слайраку.

Он обращался к тому, кто наблюдал из-за пределов узора.

Ответ пришёл не сразу.

— Ты всегда считал, что молчание способно удержать мир.

Голос Элдер Титана звучал тяжело, словно каждое слово проходило через толщу камня.

— Иногда оно удерживает, — ответил Зет.

— А иногда лишь позволяет лжи жить дольше.

Зет повернулся.

Элдер Титан стоял неподалёку. Его огромная фигура казалась частью самого пространства. В очертаниях тела угадывались следы древнего созидания: он был не просто существом, пришедшим из другого мира, но одним из тех, кто понимал устройство материи на уровне, недоступном даже великим магам.

Он смотрел на световые линии.

— Три возмущения, — сказал он. — И все связаны с печатями.

— Пока мы не можем утверждать, что все три вызваны одной причиной.

— Ты пытаешься убедить меня или себя?

Зет не ответил.

Элдер Титан приблизился к одной из линий. Вокруг его пальцев возникли крошечные искры, и на мгновение световая структура показала иной образ: древний город, разрушенный до основания, и огромную Луну над ним.

— Ты помнишь, как создавалась темница? — спросил он.

— Я помню всё, что необходимо помнить.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

Элдер Титан посмотрел на него.

— Тогда ты уже начал совершать ту же ошибку, что и прежде.

В пространстве стало тихо.

Зет не любил, когда ему напоминали о прошлом. Не потому, что стыдился своих решений. Он принимал последствия собственных действий и не пытался переложить ответственность на других.

Но существовали события, которые нельзя было исправить, не разрушив то, что возникло после них.

— Если мы расскажем смертным всё, — произнёс он, — они попытаются вмешаться.

— Возможно.

— Они откроют печати, не понимая последствий.

— Возможно.

— Они станут оружием в руках Террорблейда.

Элдер Титан медленно повернул голову.

— А если мы ничего им не расскажем, они всё равно станут оружием. Только не будут знать, кто держит рукоять.

Зет отвернулся.

Он видел множество вариантов будущего. В одних смертные оставались в неведении и погибали, когда печати разрушались. В других они узнавали правду слишком рано и своими действиями ускоряли катастрофу. В третьих отдельные герои находили способ повлиять на исход событий.

Но ни один вариант не был устойчивым.

— Ты предлагаешь довериться им? — спросил Зет.