Прощай, собака Павлова!

— Что ты делаешь? Так нельзя! Я рассказываю о героях-партизанах, а ты ешь яблоко. Это ты ИХ ешь! Это ты ИХ ешь! — повторила она дважды с каким-то жгучим обвинением в голосе.

— Ну-ка, прекрати это! Как тебе не стыдно?!

Я опешила, замерла и, конечно, сразу убрала яблоко. В тот момент я еще совершенно не понимала, кто такие партизаны, что они делали и при чем здесь вообще мое яблоко. Ребенку просто захотелось есть, а меня вдруг публично обвинили в каких-то страшных, непонятных грехах. Почему учительница так кричит? Что я такого ужасного сделала? Я была шокирована, до глубины души смущена и еще долго думала об этом инциденте, пытаясь найти в своих действиях хоть каплю вины. Но находила я только недоумение. Этот случай в очередной раз показал мне неадекватность некоторых взрослых, которые в своих идеологических порывах теряют всякую человечность. Они пытаются навязать детям чуждые догмы, совершенно не заботясь о том, какие психологические травмы оставляют после себя. Конечно, со временем этот осадок ушел, будни вошли в колею, началась обычная учеба, но шрам в душе остался. Я вновь убедилась, как хрупок детский мир перед лицом слепой жестокости.

Глава 5. Чужие стены

В первом классе было всё замечательно. Меня торжественно приняли в октябрята — тогда это преподносилось с таким размахом и искренней романтикой, что я была просто счастлива и невероятно гордилась своим значком. Затем я перешла во второй класс, где начала изучение английского языка. Я очень ждала этого момента и просто грезила им! Когда уроки начались, мой восторг только усилился. Я училась на отлично, с удовольствием занималась языком, радовалась школьным будням и подругам. У меня появилась близкая подруга Таня, которая жила неподалеку от школы, и иногда во время продленки мы ходили к ней в гости. Казалось, жизнь идет идеально, но вскоре случился инцидент, который снова больно ударил по моему детскому миру. В нашем классе появилась очень эмоциональная девочка, которая то и дело затевала драки. Однажды она набросилась и на меня. Я не хотела драться, но и позволить бить себя не собиралась — пришлось дать отпор. Учителя даже не стали разбираться в причинах конфликта. Вердикт был суров и несправедлив: нас обеих наказали и показательно исключили из октябрят. Внутри меня всё оборвалось. Как же так? Ведь я ни в чем не виновата! А впереди маячил третий класс и прием в пионеры — разве могут принять ту, кого исключили из октябрят? Я была дико расстроена, обижена и подавлена. Но со временем боль притупилась, я постаралась отпустить эту несправедливость, внутренне решив, что всё в итоге должно сложиться наилучшим образом.Вскоре, после окончания первой четверти второго класса, мама сказала: — Поля, собирайся, мы летим на юг. Там нас ждет папа.Мы полетели в Крым самолётом. Там, в Планёрском (которое позже снова стало Коктебелем), снова были знакомые до боли места: тот самый уютный зверинец, тёплое южное море и любимый кофейный коктейль со сливочной ноткой. Но эта поездка ощущалась иначе. Родители вели себя странно — были грустными и тревожными. Они давали понять, что после этой встречи мы очень долго не увидимся с папой.Того, что происходило на самом деле, я тогда, конечно, не понимала. Как выяснилось позже, мой отец занимался опасным по тем временам делом — он был валютчиком. Он покупал валюту и импортные вещи у иностранцев, а потом перепродавал. Он вел этот скрытый бизнес долгое время, пока его не предал подельник по имени Арон. Отца неоднократно вызывали на допросы в КГБ, но он держался стойко, никого не выдавая. А вот тот самый Арон, промышлявший тем же самым, предпочел договориться со спецслужбами: он сдал всех и этим скостил себе срок. А статьи тогда были страшными — за валютные операции давали до пятнадцати лет лагерей, а в некоторых случаях грозил и расстрел.В общем и целом отдых в Крыму получился сумбурным. С одной стороны — тёплое море, набережная, мороженое, любимые коктейли и мини-зоопарк. Но с другой — меня не покидало смутное, тревожное предчувствие: я чувствовала, что привычный отрезок моей жизни безвозвратно заканчивается, а впереди — неизвестность.Обратно в Москву мы летели с мамой на самолёте. Тогда пассажирам давали те самые знаменитые «взлётные» конфеты — их можно было брать сколько угодно, и я обожала их освежающий кисло-сладкий вкус, растягивая удовольствие на весь полёт. Во время поездки я решила зайти в туалет самолёта и там заметила небольшой аккуратный кусочек мыла — новенький, прекрасно пахнущий, совсем как в современных отелях. Пораженная этой диковинкой, я просто взяла его с собой и наивно показала маме. Её реакция была мгновенной и страшной — мама зашипела на меня как змея:— Ты что сделала, скотина, сволочь такая!? Разве можно так делать?! Вот, приедем домой — я тебе покажу!Я совершенно не понимала своей вины. Я же не украла его тайком, я сразу показала его маме! Но её охватила яростная злость, и всю дорогу до Москвы она повторяла одно и то же: «Приедем домой, я тебе устрою». Я сидела вжавшись в кресло, уверенная, что меня дома просто убьют. Конечно, мама и раньше иногда наказывала меня физически, но в этот раз страх был липким и отчаянным. Наверное, сказывалось её собственное сильнейшее напряжение и горе из-за того, что папу мы больше не увидим... По приезде домой этот инцидент как-то замялся, но осадок остался жуткий.Прошло совсем немного времени, и после окончания второй четверти мама объявила мне: — Поля, в семье сейчас огромные трудности. Я больше не имею возможности воспитывать тебя дома. Я отдаю тебя в санаторно-лесную школу-интернат в Подмосковье. Сколько ты там пробудешь — я не знаю.Так мы поехали в Истру, в деревню Полевщина, где находилась санаторно-лесная школа 10. Мама оставила меня там — совсем маленькую восьмилетнюю девочку, вырванную из привычного мира. Чужая казённая атмосфера обрушилась сразу: казенная еда, абсолютно чужие люди вокруг, строгий режим, другие дети. Помню, как в первые же дни ко мне подошел мальчик из четвёртого класса — огромный, казавшийся мне тогда невероятно взрослым. Он заявил:— Я хочу с тобой встречаться. Если откажешься — я тебя убью.Для меня, второклассницы, это был ужас. К тому же, там была банальная интернатская дедовщина и такая чужая обстановка, оторванность от дома, страх и агрессия вокруг — казалось абсолютным кошмаром. Этот жуткий эпизод отчетливо показал: детство закончилось, началась совсем другая, суровая жизнь.Я понимаю детей, которые волею трагической судьбы теряют родителей и оказываются в детдомах. Это огромная боль — лишиться всего своего привычного мира. Но я никогда не пойму тех родителей, которые сознательно бросают своих детей там, где им плохо. А мне в интернате было по-настоящему плохо. Мама приезжала очень редко. Каждый раз я ждала её только с одной надеждой — что она обнимет меня и скажет заветные слова: «Всё, доченька, мы едем домой, я тебя забираю». Но шли недели, месяцы, я не слышала этого, и с каждым редким визитом во мне укреплялось чувство, что я никому не нужна.Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что жестокость и непредсказуемость со стороны мамы начались задолго до интерната. В памяти всплывает другой эпизод из раннего детства. Я уже была относительно самостоятельной: ходила в магазин через парк за хлебом и молоком. И вот однажды, возвращаясь домой, я нашла на тропинке бумажный рубль. По тем временам это были огромные деньги — на них можно было купить три пакета молока, целую шоколадку или десять свежих булочек.Радостная и гордая, я принесла этот рубль домой. Реакция мамы была просто безумной. Она начала обзывать меня грубыми словами, выхватила купюру, разорвала её в клочья и смыла в унитаз. Она кричала, что так делать нельзя. Но что именно «нельзя»? Находить деньги? Не проходить мимо? Нести в дом? Я ничего не понимала.Спустя годы я осознаю, чем был этот поступок. Это был акт жёсткого, демонстративного обесценивания — и денег, и меня самой, и любых моих действий. Мне на подсознательном уровне закладывали мысль: деньги — это грязь, это нечто постыдное, а ты сама ничего не стоишь. Точно так же, как история с тем злосчастным кусочком мыла из самолёта, за который меня едва ли не проклинали всю дорогу до Москвы. Почему взрослые так поступали с детьми, которые просто познавали мир? До сих пор у меня нет ответа на этот вопрос, кроме горького понимания чужой сломанной психики.

Глава 6. Тихие радости и горькие прозрения

Постепенно я стала привыкать к жизни в интернате: к строгому распорядку, к шумным детям, к учителям и к новому быту. Спустя какое-то время ко мне приехала мама со своей младшей сестрой Юлей. Юля привезла мне подарок — модную розовую юбку с воланами. Юля, которая была старше меня на два с половиной года, из неё уже выросла, а для меня этот наряд стал настоящим сокровищем. Я была абсолютно счастлива: и от того, что близкие рядом, и от такого чудесного обновления.

Когда они уехали, я записалась в кружок кройки и шитья мягких игрушек. Нас учили мастерить забавных зверят из лоскутков. У меня получалось, а главное — это по-настоящему нравилось: за кропотливым занятием я забывала о своих бедах и о прошлой жизни. Попутно я исследовала окрестности и нашла заброшенную церковь из красного кирпича, стоявшую у самого входа в интернат. Перед этим величественным, молчаливым зданием я испытывала трепет. Когда я заходила внутрь, меня охватывала неимоверная радость — чувство чего-то высшего, необъятного, как космос. Конечно, тогда я ещё толком не знала, что такое космос, но отчётливо ощущала: это место кардинально отличается от всего, что я видела раньше. Полдня я могла лазить по старым кирпичным сводам, погружённая в свои мечты.

Также мама оставила мне немного денег, и это открыло для меня маленькое детское удовольствие: по средам к нам приезжала мобильная лавка с продуктами. Именно там я впервые попробовала сметану: заветный пластиковый стаканчик стоил тридцать семь копеек. Я так полюбила её, что с нетерпением считала дни до среды.

Ещё рядом с интернатом находилось кладбище, а за ним простиралось поле, переходящее в деревню. На Пасху люди приходили поминать своих близких и оставляли на могилах конфеты. Мы, интернатские дети, любили ходить туда, собирать эти сладости и угощаться. Но больше конфет меня манило само поле. Оно казалось огромной, бесконечной долиной. Я часто убегала туда, ложилась в сочную зелёную траву, вдыхала её густой аромат и подолгу смотрела в чистое весеннее небо, чувствуя себя абсолютно свободной.

Так, день за днём, я находила в новой реальности свои тихие радости.

Постепенно третья четверть подошла к концу, за мной приехала мама, и мы вернулись домой.

Разбирательства по делу папы продолжались, и он всё ещё находился в Москве, в закрытом учреждении. Мама сказала, что нам разрешили свидание с ним, и мы отправились в путь.

Это было в марте 1977 года, на улице было холодно, как зимой. Мы с Галей и мамой подъехали к большому казённому зданию, от которого веяло безысходностью. Пройдя через охрану, мы зашли в огромную комнату, разделенную прозрачной перегородкой. Другие посетители тоже разговаривали по телефонам с родственниками. Постояв немного, мы увидели папу — он очень похудел. Мы прошли дальше и сели напротив него. Папа улыбнулся, взял трубку и начал разговаривать с нами по телефону по очереди. Он спрашивал, как наши дела, как поживает Галя, как я, и был очень рад нас видеть. Мы тоже были рады этой встрече. С мамой же он общался напряженно: выговаривал, почему она не приносит фотографии детей, ведь он хочет видеть, как мы растем, и оставил достаточно денег, чтобы она ни в чем не нуждалась и заботилась только о нас. Мама что-то невнятно отвечала в оправдание. А после этого свидания она повела нас в чём были на фотосессию. Кадры получались ужасными: меня никто не готовил, я была одета в первое попавшееся, и Галя — тоже непонятно в чём. Мама же позировала в какой-то странной лисьей шапке. Мне совершенно не нравилось то, что получалось, но я думала: «Надо так надо».

После каникул я снова вернулась в санаторную лесную школу на четвертую четверть. Было уже не так страшно: привычный ритм смягчал тревогу, и я точно знала, что я здесь не навсегда и скоро меня заберут обратно.

Там я узнала, что можно звонить родителям в Москву. Продавались специальные талоны за рубль, где минута стоила пятнадцать копеек — правда, действовало ограничение: по одному талону можно было проговорить не больше семи минут. Я покупала их, бежала к телефону, набирала номер в Москве, но мне чаще всего никто не отвечал. Я не знала, где мама. Редко-редко удавалось дозвониться, но я сразу чувствовала, что разговор ей в тягость, что она хочет поскорее положить трубку. Постепенно, промучившись какое-то время, я поняла: той обратной связи, которой мне так не хватало, здесь не будет, и звонить перестала.

Вскоре закончилась и четвертая четверть, и мама забрала меня в Москву. Когда меня отправляли в интернат, Гали дома еще не было — она жила с Тамарой Павловной, моей бабушкой (мамой отца). А теперь, когда я вернулась, Галя уже жила с нами в Тушино. Я никак не могла понять, как так получилось.

Как выяснилось позже, в нашей семье произошла страшная беда. За несколько лет до этого умер дедушка, и бабушка оставалась в хорошей трехкомнатной квартире в отличном месте одна с внучкой Галей. Но эта жилплощадь приглянулась кому-то из влиятельных начальников, и у бабушки решили отобрать квартиру. Мой отец в тот момент отсутствовал, его не было рядом, а заступиться за пожилого человека было некому. В итоге Тамару Павловну просто обманным путем или силой сдали в дом для престарелых, а квартиру отобрали.

Хоть я и не испытывала особой привязанности к Тамаре Павловне, мне было её безумно жалко. Лишиться в одночасье привычного мира, любимого дома и оказаться в таком месте... Позже мы с Галей ездили навестить её в этот интернат.

Это было страшное зрелище. Там ютились не только одинокие старики — в одной комнате с бабушкой жили подростки и дети с ментальными отклонениями, от которых отказались семьи. Тамара Павловна делила с ними небольшую палату. Я очень сочувствовала ей и видела, как тяжело человеку, у которого отобрали всю прошлую жизнь. Но больше всего меня поразило другое: несмотря на шок и ужас своего положения, она не озлобилась. Проведя там около того времени, она сохранила ясный ум и заботилась о тех несчастных детишках, у которых вообще не было никого рядом.

Когда я всё это увидела воочию, во мне что-то надломилось. Я верила, что мы живём в СССР, где должна быть справедливость, но поняла: стоит кому-то влиятельному положить глаз на твою квартиру — и тебя могут просто стереть.

Этот случай глубоко ранил мою душу, но одновременно открыл глаза на страшную правду жизни. Я поняла, что не я одна страдаю в этом мире, что чужая боль бывает неизмеримо глубже, и вокруг есть много людей, чьи судьбы сломаны так же жестоко.

Глава 7. Лучик света во мраке

Когда учебный год подошел к концу и я вернулась домой, реальность встретила меня жесткими тисками маленькой двухкомнатной квартиры. Сорок квадратных метров общей площади, шестиметровая кухня и ощущение полного отсутствия личного пространства. Нам предстояло жить втроем: мама, моя старшая сестра Галя и я.

В нашей крошечной комнате стояло всего две кровати — одна принадлежала Гале, другая мне. Жизнь превратилась в ежедневное преодоление. Галя постоянно придиралась ко мне, во всем обвиняла и разговаривала очень грубо. Даже элементарные вещи вроде утреннего умывания становились поводом для конфликта: если я заходила в ванную, а она перед зеркалом давила прыщи, меня просто выгоняли резким окриком.

Я старалась относиться к ней с пониманием, осознавая, как тяжело ей самой дается эта жизнь, и не испытывала к ней ненависти. Но атмосфера в доме была накалена до предела. Мама постоянно скандарила, выражая недовольство всем вокруг. Я привыкла молча принимать эти упреки и слушалась, но Галя отвечала совсем иначе. Между ними доходило до страшного — до открытых стычек и даже драк. Для меня, ребенка, привыкшего к определенному порядку, это было настоящим кошмаром.

Нормальных шкафов в квартире не было, и наши вещи хранились в чемоданах, которые мы задвигали под кровати. Постоянно возникали подозрения и скандалы: Галя вечно что-то теряла и тут же сваливала вину на меня, обвиняя в том, что я якобы лазила в ее чемодан. К слову, я никогда в жизни не прикасалась к ее вещам, но доказывать это было бесполезно. Находиться там было морально тяжело, воздух в квартире буквально искрил от напряжения.

Но именно тогда, посреди этого бытового хаоса и постоянного стресса, произошло событие, которое перевернуло всё.

У нас появилась собака.

Это был щенок, метис тибетского терьера, которого нам подарили. Я была очень счастлива. И хотя из-за моих поездок в лесную школу я бывала дома не постоянно, этот малыш выбрал своим главным человеком именно меня. Стоило мне лечь в постель, как он тут же забирался ко мне под одеяло и засыпал рядом. Его звали Топа. Этот щенок оказался тем самым чистым лучом света, который пробился сквозь непроглядную тьму. Его появление буквально согрело меня. В те моменты, когда казалось, что вынести происходящее дома уже невозможно, Топка становился моим спасением, моим главным смыслом и безусловной любовью. Он украсил эту серую, давящую жизнь и подарил мне сердце, которое билось в унисон с моим. Этот маленький живой комочек подарил мне то, чего я была лишена все эти годы: я наконец-то стала кому-то нужна, я стала кем-то любима по-настоящему. Это было удивительное, ни с чем несравнимое чувство, когда любовь взаимна, когда тебя ждут, прижимаются теплым боком под одеялом и смотрят преданными глазами. Топка словно разбавил серую и давящую атмосферу дома, принеся в неё жизнь.

Примерно в то же время мама решила устроить фотосессию. Папа в своих письмах часто упрекал маму за то, что она почему-то не присылает ему свежие фотографии детей. Стремясь выполнить его требования, мама в то лето решила устроить фотосессию. Перед этим она отвела нас в парикмахерскую: меня и Галю подстригли модно, «под Мирей Матье», и прилично одели. Нас фотографировали дома, на природе, с любимым Топкой и без него. К сожалению, те снимки не сохранились до наших дней, но я навсегда запомнила себя на них — улыбающуюся, окрыленную и абсолютно счастливую.

С появлением Топки мои прогулки во дворе приобрели смысл. Я с радостью выводила его гулять, но внешний мир вокруг нашей крошечной квартиры был уже другим.

Тень от ареста отца легла на всю нашу семью. Статья была серьезной, и вскоре я столкнулась с жестокой реальностью: другим детям в нашем доме и во дворе категорически запретили со мной общаться. Родители соседей оберегали своих чад от «неблагополучной» компании, словно от прокаженных. Ребята отворачивались, убегали или просто переставали замечать меня, когда я выходила во двор. Одиночество стало моим постоянным спутником, если бы не Топка.

И всё же изоляция не была абсолютной. Спасение пришло оттуда, откуда не ждали. Мама подружилась с соседкой с восьмого этажа по имени Мадина. Она была женщиной из другого круга — ее муж, как и мой отец, был «деловым». Он зарабатывал деньги самостоятельно, а не ходил на обычный заводской оклад, и у них была машина. Правда, к тому моменту Мадина уже развелась. У нее росла дочка Уля, которая была младше меня на один год. Мадина разрешила Уле дружить со мной, потому что сама дружила с моей матерью. У Ули были две замечательные бабушки — Киля Ароновна и Ида Ароновна, жившие неподалеку.

Тогда, в свои девять лет, я еще абсолютно ничего не знала о национальностях, понятиях вроде «евреи» или каких-то скрытых предрассудках. Для меня существовало лишь одно: эти люди протянули нам руку, когда остальные отвернулись. Только они одни захотели общаться с нами. Мы с Улей подружились крепко и искренне, проводя время вместе и в квартирах, и во дворе, играя и делясь секретами. И всё же горький осадок от детского отчуждения остался на всю жизнь. Меня поражало и ранило до глубины души: почему взрослые наказывают детей за чужие ошибки? Почему за то, к чему я не имела никакого отношения, меня лишили права быть частью детского дворового мира? К счастью, у меня был мой маленький лохматый защитник и моя новая подруга — и этого оказалось достаточно, чтобы продолжать жить.

Какое-то время, благодаря Топке и дружбе с Улей, удавалось держаться на плаву и даже чувствовать островки безмятежности. Но изоляция двора никуда не делась. Запрет на общение со мной висел невидимым барьером, и со временем он стал проявляться особенно болезненно. Дети во дворе по-прежнему сторонились меня, но иногда детское любопытство или тяга к общению пересиливали взрослые запреты. Например, я очень тянулась к музыке и подружилась с девочкой Таней из нашего же дома, у которой в квартире стояло настоящее пианино. Она разрешала мне приходить, садиться за инструмент, и я с замиранием сердца учила ноты, пыталась разбирать и играть «Лунную сонату». Звуки музыки переносили меня в совершенно другой мир, полный гармонии и света.Но эта радость длилась недолго. В один день мама Тани категорически запретила мне переступать их порог и общаться с дочерью. Для меня это было дико, обидно и непонятно до слез. Почему? Что я такого сделала? Именно в те моменты, сидя в одиночестве, девятилетний ребенок начал складывать в голове сложные вопросы, которые обычно не свойственны этому возрасту. Я впервые всерьез задумалась: почему мой отец вел себя не так, как все остальные родители? Имеет ли человек право жить так, как ему хочется, даже если это идет вразрез с общепринятыми рамками?

Конечно, я понимала, что тогда были другие законы, и то, за что пострадал отец, в сегодняшнем мире уже не считается преступлением. Но тогда правила игры были жесткими. И я задавала себе главный, самый горький вопрос: разве взрослый человек, отец, не должен был думать о последствиях? Разве он не понимал, как его поступки отразятся на его детях?

Мне было безумно больно от осознания этой безответственности. Из-за чужих выборов и чужих рисков я оказалась изгоем, девочкой, с которой запрещено дружить, у которой отобрали музыку, дворовые игры и простую детскую беззаботность.

Я пишу об этом не для того, чтобы ожесточиться или осудить их. Я бесконечно люблю и маму, и папу. Я понимаю, из какой внутренней неуспокоенности, из какого стремления к свободе или непонимания они действовали. Но этот горький урок остался со мной на всю жизнь. Я отчетливо осознала: взрослые часто совершают поступки ради собственной выгоды, амбиций или иллюзий, а расплачиваться за это приходится самым беззащитным — их детям. Именно тогда внутри меня зародился этот пожизненный вопрос: как устроен человек? Что заставляет его переступать черту, разрушать судьбы и не замечать боли тех, кого он должен защищать? Я дала себе слово, что когда вырасту, никогда не стану жить так, чтобы мои дети платили по чужим счетам. Я буду нести ответственность за каждый свой шаг.