Всё, что навеки - мимолётно...

Где искры рвали удила,

небесных колесниц.

Но там любовь была, была

сильней всех небылиц.

Она парила светлым днём,

расправив два крыла.

Она сама была огнем,

но нас не обожгла.

И ангел крылья ей отдал,

о том не пожалев.

Он просто быть им перестал,

однажды не сгорев.

Он лишь кружится, просто кружится…

Ты уже не влезаешь в прошлое:

возраст – это неокончательно,

возраст – это сугубо пошлое,

то, что вовсе не обязательно.

Время – мышь в колесе на ярмарке,

как червяк в молодильном яблоке.

Колесо никуда не катится,

суть его – карусель, не менее.

Но девчушку в нарядном платьице,

не пугает её вращение.

В детстве все мы неуязвимые

и не верим в непоправимое.

Детям проще: в них нет отчаянья,

нет глаголов, ведущих к пропасти.

Выпадает снег не для таянья.

Дай нам, Господи, без подробностей,

быть как раньше – простыми птицами

и кормить свой страх небылицами.

Дай нам, Бог, воскресить гармонию:

свет, застрявший в кристаллах инея,

звук, накрывшей весь мир симфонии,

возносящейся в бело-синее.

А сегодняшнее – простим ему,

пусть одето в дождь – не по-зимнему.

Пусть окажутся страхи мнимыми,

снегопадом растаяв в лужицы.

Возраст пусть не считают зимами –

он лишь кружится, просто кружится,

каруселью Моэма в праздности,

пряча суетность в несуразности.

Мир – осколок льда…

Есть часть земли с названьем полюса.

Безмолвия отмерянные шапки.

Они, как сотни тысяч лет назад,

всё так же спят в своей постели шаткой.

Их (кто-то, раскрутив земную ось)

качает, как Папанина на льдине.

Под ними твердь промёрзшая насквозь,

над ними бездна в звёздном палантине.

Они не знают, как цветут сады,

в ином наряде воинство земное,

где лишь кристально чистые цветы,

приносят состояние покоя.

Неведомо им, как течёт вода,

весенними ручьями между кочек.

Весь мир для них – большой осколок льда,

как лунный камень в ожерелье ночи.

Но им не надо каяться в грехах,

не надо выяснять, кто будет первой

строкой незавершённого стиха,

распятою на алтаре Минервы.

Так просто в одиночестве найти,

над всей картиной мира превосходство –

два полюса, как будто два пути,

к вполне закономерному сиротству.

Тому, кто жил у бездны на краю,

не надо объяснять, что так бывает.

Что всё же лучше в собственном раю,

коль этот рай тебя не убивает.

Этот поезд дальше не идёт…

Открой глаза, смотри: как время с куполов срывает медь,

ломает алтари. Врут – временем нельзя переболеть.

Ты знаешь, Рай окрещенный найти несложно. Можно не дойти.

Жизнь – что-то вроде трещины, где вот ещё чуть-чуть – и не спасти.

День вылетел в трубу, хрипя вороньей стаей в облака.

Мы верили в судьбу и правду, что на кончике штыка.

Мы зарывались в чёрствый грунт от визга пуль, от скрежета в зубах,

сжимая вечность до секунд, до темноты, нацелившейся в пах.

Мир втиснулся в войну, лёг комьями земли у наших ног.

Крик выпал в тишину, исполнившись во всех – тех, кто не смог.

Всех, кто исчез в той стороне, спеша начаться где-то не в раю –

в той недоделанной стране, где вечный снег и птицы не поют.

И это как стена, высокая, а истина за ней.

Нас выпили до дна, не чокаясь. Кто выжил – стал сильней.

Нас научили умирать банально, по количеству свинца.

Мы научились выживать, не веря больше в искренность творца.

Мы вышли из слепцов, из жертв любви с моралью палача.

С либидо диких псов, на всё, что против, сослепу рыча.

С приватным комплексом вины. Вина, известно, повод для расправ.

Мы все пришли с чужой войны, устав бороться, прятаться устав…

…Зажав билет в руке на поезд, направляющийся в рай.

А где-то вдалеке берёзки шепчут: «Музыка, играй».

Там феи спят в бутонах роз, и хор им песню тихую поёт,

про край земли с названьем Оз. Но этот поезд дальше не идёт.

Судьбу нельзя просить – она сыграет худшую из тем.

Нельзя пророком быть, осилив лишь дорогу в Вифлеем.

Не станешь ближе к небесам, однажды с Богом преломивши хлеб.

Не каждый вымышленный храм способен дверь открыть в Святой Вертеп.

Не всяк живущий – жив. Не каждый, крест принявший – виноват.

Джекпот не стоит лжи, и выглядит святой дорога в ад.

Кто мы в пустом сосуде тел? В безумстве, так похожем на людей?

Как в нас Всевышний проглядел способность убивать своих детей?

Открой глаза – взгляни, как время скорби рушит купола.

По ком горят огни? По ком надсадно бьют в колокола?

О вящем долге не кричи, раз сам не волен в эту землю лечь.

Мы все заблудшие в ночи, а смерть не стоит всех зажжённых свеч.

Стихия пишет новые сюжеты…

Из наготы осеннего распада,

приходит вечер на пустой бульвар.

Неперелётные, ручные чада,

с брусчатки подбирают божий дар.

В скользящей по поребрикам премьере,

нет слов, есть только звуки естества.

Либретто в изложении Сальери –

сначала музыка, потом слова.

Шедевр, запатентованный природой,

согласно жанру всесезонных драм,

в котором осень свой прогноз погоды,

вставляет в пустоту оконных рам.

Закрыв страницу прожитого лета,

неправедностью чистого листка,

стихия впишет новые сюжеты,

в безвременный провал черновика.

В немилость отсыревших подворотен,

в насквозь промокший неуют дворов,

туда, где голос времени бесплотен,

где нет ещё ни музыки, ни слов.

Где надо жить в осиротевшем доме,

раскладывая вещи по местам,

все крошки хлеба, ожиданья кроме,

на тротуар бросая голубям.

Что там, под ризами…

Собирались адепты, спорили,

в крик срываясь до исступления:

«Испытание горем – горе ли,

с дидактической точки зрения?»

Приходили адепты, каялись,

рвали ткань на груди истлевшую:

«Мы, мол, тоже с лихвой намаялись,

если солью по-наболевшему.»

Одевали вериги новые,

забивали гвозди в запястия

и носили венки терновые –

а хотели просто участия.

Превращали воду в игристое,

обвиняли мир в бесноватости

и сжигали племя нечистое –

а хотели просто жить в радости.

Умоляли воздать просящему,

запирая его в паноптикум,

наблюдая происходящее,

через линзы казённой оптики.

Птице неба вполне достаточно,

человеку же надо многого.

Пусть не в главном, а лишь придаточном –

песни Лазаря петь убогому.

Ни сумы, ни одежд, ни посоха –

заплутав в пяти доказательствах,

можно и по воде, как посуху,

если требуют обстоятельства.

И неважно, что там, под ризами,

если верить в то, что предсказано,

если верить в то, что предписано

и во всё, чем, собственно, связаны.

Уходили адепты, таяли,

перешёптываясь с туманами.

А за ними благими стаями,

шли бок о бок грехи с обманами.

Только quasi una fantasia…

Настоящая ночь постигается тишиной,

взаперти, в одиночке тёмного омута.

В захолустье пространства, отмеренного стеной,

с лунным блеском на матовой коже комнаты.

Настоящая ночь начинается с до-диез.

Еле слышно вступая в минорной терции,

посвящением юной, не принявшей дар небес,

забавляясь игрою ума ли, сердца ли.

Обмануться легко, если пишешь не тот роман,

невозможное снова приняв за должное.

Даже ангел-хранитель твой – в сущности, Ариман.

C’est la vie – и Джульетты бывают ложными.

Аллегретто – непросто быть выше последних сил,

словно воду из камня, по капле в вечное.

Падший ангел – его ты, увы, не забыл – простил.

Вот уж истинно: нам ли быть безупречными?

Ажитато – ах, если бы просто немой укор,

из взорвавшихся нот сотворил беззвучие!

Но когда смолкнут трубы, вступает церковный хор.

C’est la vie – диалектика злополучия.

Так рождается звук, тонкий, режущий звук вины,

из натянутых струн на предел сознания.

Приходящий извне, из нетронутой тишины,

превращая обыденность в завещание.

Но прощается всё – всяк суди по делам своим.

В этом, видимо, и состоит спасение.

Впрочем, даже простое становится непростым,

если есть что спасать, по определению.

Настоящая ночь исполняется в пустоте –

безусловной, гуманной, как эвтаназия.

Там, где краски и звуки, и даже мысли не те,

там, где есть только quasi una fantasia.

Ночь идущему смотрит в спину …

Солнце мягким броском в корзину,

завершает свой баскетбол.

Ночь идущему смотрит в спину,

мяч засчитан, и день прошёл.

Отлистала года кукушка –

сколько в сумме ещё страниц?

Ветер с поля снимает стружку,

как с настеленных половиц.

Впереди поворот дороги.

Перекрёсток? Нет – перегиб.

Коротается в монологе

путь, как сущего прототип.

А на самом краю багряно,

выцветает полоска дня.

Небо дышит отваром пряным,

проецируясь на меня.

Позади тополя, церквушки.

Прокажённые просят: «Дай!».

И непуганые старушки,

лобызают ворота в рай.

Степь, залатанная полями,

а над ней – колокольный звон,

а на ней – бугорки с крестами…

Так и хочется выйти вон.

Так и тянет пойти, не глядя,

но и там всё кресты, кресты –

золочёные, да в ограде,

как Демидовские мосты.

Как засеянное покоем,

поле боя не той войны.

После боя – само собою,

очень хочется тишины,

где дыханием безголосым,

гладит рыжую пыль заря.

Коли не было – нет и спроса,

коли было – видать, не зря.

В ковылях утонуло небо,

словно рухнул последний мост,

между тем, где я был и не был,

по пути на земной погост.

Отзвучали дневные птицы,

и с приходом ночной поры,

ничего не должно случиться,

вплоть до следующей игры

Когда нет места в гавани…

Все корабли уходят в расстояния,

за край в прибрежной полосе.

Не обещая ничего заранее,

все корабли уходят в ожидание,

но возвращаются не все.

Над ними небо парусами пенится,

и есть лишь только эта даль,

в которой завтра, на небесной мельнице,

всё перемелется, переоценится,

что было жаль и что не жаль.

Все корабли уходят в обстоятельства,

когда не в силах не уйти.

Не обвиняя никого в предательстве,

туда, где эхо бьёт в борта раскатисто,

и можно многое спасти.

Приходит миг, когда нет места в гавани,

нет сил надеяться и ждать.

Тогда все корабли уходят в плаванье,

в тумане белом, словно в белом саване,

и кто их сможет удержать?