Скальпель в наследство

Свекровь предпочитала общаться со своей тезкой – Катей, потому, что очень любила рассказывать о своем здоровье. А поскольку Катя и так много говорила о чужом здоровье у себя на работе, то старалась как можно реже заглядывать в «семейное гнездышко», свитое младшей сестрой. Да и Танька любила «отдышаться» от семейной жизни в старом доме на улице Руставелли.

Катя всегда тяготела к постоянному углу, письменному столу, «норке», возможно предвидя, что профессия хирурга потребует от нее такого сосредоточения. Она, хоть и считала себя домоседкой, но дома старалась быть крайне редко из-за желающей всех и вся контролировать матери. Эти черты с возрастом у Елены Георгиевны не исчезли, а напротив, приняли катастрофические объемы.

Кате с замужеством не повезло. Ее первый брак длился недолго: вернувшись как-то с ночного дежурства в квартиру, которую они с мужем снимали, она застала у него любовницу, развернулась и ушла. Как муж потом ни убеждал ее, что это «всего лишь раз, что черт попутал, что и не нравится ему вовсе изменять, и что только Катерина – его любимая женщина», она простить не смогла и снова вернулась в отчий дом.

С того времени она замуж не выходила, хотя поклонники руку и сердце ей предлагали. Катя обладала, для невнимательного взгляда, обманчивой внешностью. Она была миловидна, улыбчива, приветлива, спокойна. Движения ее тела и, особенно, рук отличались плавностью и пластичностью. Пальчики – тоненькие, изящные, хоть и с коротко подстриженными ногтями. Многим казалось, что это такая уютная домашняя «кошечка». Когда же вдруг эта «кошечка» обнаруживала пытливый анализирующий ум, твердый характер и верность профессии, то «обманувшиеся» в ожиданиях, исчезали из ее окружения. Катя понимала, что с каждым годом эта повторяющаяся «ситуация» грозит ей будущим одиночеством, но ничего поделать с собой не могла. Кроме того, она всегда придерживалась правила: женатый мужчина – не ее мужчина. Она все еще помнила, как ей было больно при разводе…

После замужества Татьяны тяготы жизни с властной, стареющей и часто болеющей Еленой Георгиевной полностью легли на Катю.

* * *

Возвращаясь домой после трудного разговора с Анной, Екатерина размышляла о том, удастся ли что-нибудь выяснить у матери. В последнее время та пребывала в каком-то своем мире и если «выныривала» на поверхность существующей реальности, то только для того, чтобы усложнить жизнь окружающим. Все чаще у нее стал появляться тяжелый, «пустой» взгляд… По всей вероятности, к старческому психозу мать Тани и Кати подходила давно, но странности ее поведения списывались на крепость характера и желание всё и вся контролировать.

Ярко выраженный приступ старческой деменции проявился у Елены Георгиевны в первую гастрольную поездку Татьяны. Однажды вечером Елена Георгиевна «обнаружила» пропажу младшей дочери Татьяны.

– Где моя девочка? – строго спросила она Катерину, которая на кухне готовила ужин.

– Куда вы ее дели? Ее уже четыре дня нет дома. Пора объявлять в милиции розыск.

– Мам, ты шутишь! — изумилась Катя. – Танька же на гастроли уехала. Уже две недели как.

– Это ты ее куда-то утащила, — взвизгнула Елена Георгиевна, и с остервенением стала расшвыривать куртки и пальто, висевшие в прихожей. Потом принялась за обувь.

– Она что, — истерично-громко продолжала мать, — голая уехала!? Все вещи на месте!

– Мам, в Болгарии сейчас уже тепло. – Мягкой интонацией Катя надеялась успокоить мать.

– Ты все врешь, — продолжала нападать на дочь Елена Георгиевна, — ты всегда ей завидовала! Ты слишком прозаична, — как и твой отец. Куда ты ее завезла?

За свою врачебную практику Катерина видела всяких больных и поняла, что без помощи психиатра ей не обойтись. Приехала вызванная ею «Скорая», врач попался грамотный, сдержанный, и вскоре «накачанная» успокоительными Елена Георгиевна заснула.

— Мы, конечно, можем ее увезти недели на две, — сочувствующе сообщил доктор. — Но вы же, коллега, понимаете, что решение проблемы – уход за таким беспокойным больным – остается на родственниках.

Катерина понимала. Бригада «Скорой» уехала, оставив Катю с грустными мыслями и спящей матерью.

Через несколько дней Татьяна вернулась из-за границы, зашла навестить мать, выглядевшую, как обычно. Рассказ Кати всерьез не восприняла или сделала вид, что «это все выдумки и байки».

Старшей сестре пришлось заботу о психическом состоянии матери тоже взять на себя. Вскоре Катя по маленьким изменениям – словам, интонации, научилась заранее распознавать материны приступы и давала ей успокоительное лекарство, выписанное участковым терапевтом. Чаще всего такие эпизоды происходили, когда мать не могла справиться с какой-то новой для нее, непривычной информацией. В остальное же время Елена Георгиевна производила впечатление грамотной, бывалой женщины, знающей себе цену и умеющей повелевать.

– Надо же, — сказала как-то Кате шепотом соседка по лестничной площадке, — что-то рановато она у тебя с катушек съехала…

– С чего вы взяли, тетя Нюся?

– А с того, Катя, – продолжала шептать соседка, — что приходила она к нам вчера рано утром – ты на дежурстве была — и просила Бориса моего поставить замок у нее в комнате. Говорит, что ты взломала замок в ее письменном столе и ночью ходишь, какие-то документы ищешь. А я, сколько помню, у нее в этом столе отродясь замка-то никакого и не было!

В те времена, когда Таня с Катей росли, соседи ходили друг к другу в гости «на телевизор», помогали с ремонтом и обменивались рецептами приготовления пирогов, супов и салатов, а, придя за солью, «забалтывались» до тех пор, пока заскучавший или оголодавший супруг не приходил забрать дражайшую половину, ушедшую «за солью или спичками». Муж Нюси Борис ко всем обращался «Уважаемый» или «Уважаемая»:

— Уважаемая, вы в этом абсолютно ничего не понимаете, поэтому советую вам отойти подальше, — говорил Борис Елене Георгиевне, когда она просила починить ей розетку или повесить новую люстру, но при этом хотела руководить его действиями.

Теперь наступили другие времена. В каждой квартире были и телевизор, и соль, и зажигалка. А в случае надобности, соседи вызывали жэковских электриков, а не постаревшего Бориса…

– Может, оно и к лучшему, что соседи в курсе, — подумалось Катерине, – в случае чего, попридержат мать хотя бы на дворовой территории или увидят, куда пошла.

Теперь, после разговора с дочерью старого акробата, Катерине стало понятно, почему так рано у матери начались изменения в психике. Похоронить живого мужа, а дочерей лишить отцовской любви и защиты, боясь при этом проговориться и молча нести груз собственной лжи – это ноша слишком тяжелая… А то, что Елена Георгиевна «заговаривается» именно на почве документов, лишь подтверждает, что какие-то ниточки в прошлое родителей можно найти.

Катю давно смущало и отношение к ней самой матери. Она знала, что существует неприязнь родителей к собственным детям. Иногда она наблюдала это у пациентов. Они неодинаково относились к своим разновозрастным и разнополым детям. Приходит с визитом к матери старший сын, и она, только что буквально «рассыпавшаяся» от болезни в присутствии младшей дочери и терроризировавшая ее своими желаниями: «повыше, нет, пониже подушку, хочу пить, подай судно, нет, хочу есть, какая ты безрукая», вдруг встряхивалась, словно полковая лошадь при звуке походной трубы, прихорашивалась, садилась на кровати и даже пыталась встать (если, действительно, была на это способна), и тембр ее голоса становился мягче, а интонации – ласковыми:

— Сыночек, ты, наверное, устал после работы. Уж мог бы сегодня и не заходить… Может быть, тебе чайку согреть? У меня вот еще булочка осталась…

Наблюдая такие сцены в больничных палатах, Катерина, в общем-то, научилась философски относиться и к тому эмоциональному «водоразделу», который всю жизнь ощущала между собой и матерью.

Отец никогда не выделял ни одну из дочерей, ни старшую, ни младшую. На Катерину снова «наплыла» сцена из прошлого, когда вся семья была еще «в сборе».

…Двенадцатилетняя Катька крутится в большой комнате перед зеркалом, примеряя платье, которое сшила себе, «под водительством» бабушки Амалии. Отец с удовольствием за ней наблюдает:

– Ты у нас, Катерина, красавица. И внешность у тебя такая, что наряды тебе такие нужны, как красивой картине – рама. Чтоб без вычурности. Вот только думаю, на кого ты больше похожа, на меня или на маму, – он явно сегодня настроен «игриво», у него хорошее настроение, и ему хочется сделать приятное жене. Она не откликается на его «призыв», комплимента не принимает и категоричным тоном заявляет:

– К сожалению, ни на меня, ни на тебя, а на бабку Амалию… те же глаза, вот только волосы темные. Ну, да когда поседеет, будет копия моей свекрови…

Отец не сдается:

– Ленок, а разве плохо? Каштановые волосы, карие миндалевидные глаза – это ж порода, красиво! – Он явно еще надеется на мирный исход разговора.

– То-то вы со своей породой в Сибири оказались… – парирует мать, сидя в кресле за журнальным столиком. Она вычитывает текст, который ей завтра утром нужно сдать в редакцию газеты. Два дня назад Елена Георгиевна вернулась из очередной командировки «по городам и весям»…

Лицо отца мрачнеет, и он уходит на кухню. Затем девочки слышат, как в коридоре он тихонько одевается, а потом так же тихо прикрывает за собой уличную дверь.

Катя давно заметила, что отец, когда не хочет ругаться с матерью, просто тихонечко уходит из дома. Последнее время это происходит все чаще…

– Небось, к Амалии пошел… пироги есть, – рассерженно шепчет Елена Георгиевна, неестественно близко поднося к глазам свою рукопись.

Танька, с присущей ей наивностью и прямодушием советует матери:

– Мам, так и ты пирожков с плюшками напеки…

– Мучное вредно, – мама сегодня явно не в духе. – Вон Катька на бабкиных пирожках раздобрела так, что школьная форма на ней по швам трещит…

Катина радость от того, что сама (!) сшила обновку, что платье хорошо «село», как говорит бабушка Амалия, и ей идет, что цвет ткани подчеркивает ее карие глаза и оттеняет слегка вьющиеся, как у отца и бабушки Амалии волосы, улетучивается. Снова накрывает волна недовольства собой и неуверенности. Девочка уходит в детскую комнату учить уроки, и уже из-за двери слышит, как ласково журчит мамин голос в разговоре с Танечкой…

Катя отбросила – как нерабочую – мысль о разговоре с матерью, опасаясь обострения психоза. Она решила саму себя «подвергнуть» воспоминаниям. Под усиленным натиском Катиной воли фрагментами, обрывками, всплывали картинки жизни на Урале, когда семья была в полном составе.

Однажды на уроке истории, когда говорили про блокаду Ленинграда, кто-то из ребят, спросил: «Почему они, немцы, такие жестокие?»

– А ты у Николаевой спроси, – не нашел ничего лучше ответить преподаватель истории, – и весь класс повернулся в сторону Катерины…

Она вернулась из школы со слезами. Вечером того же дня отец с матерью ругались.

– Пойди и поставь его на место, – требовала мать.

– Не могу я, – виновато отвечал отец.

– Почему?

– Я ударить могу…

– Очень удобная позиция, – сказала мать и на следующий день отправилась в школу сама. После посещения матери учитель истории разговаривал с Катькой, чуть не приседая, а ей стало противно.

Как-то мать вылила целый ушат обвинений на отца в присутствии Кати. Потрясенная, девочка пришла к бабушке Ольге, гостившей у них летом, ища объяснений, а та сказала:

– Ленка, хоть и дочь мне, но скажу, что с жиру бесится. Август ей предан так, как мало кто из мужчин любить способен. А то, что бабы на него вешаются – не его вина. Он талантлив, хорош собой – женщины таких любят. Прости меня, Господи, что с малолеткой об этом говорю. Я немцев не люблю, но отец твой – исключение.

«Если бы бабушка Ольга была сейчас жива, она бы помогла, – размышляла Катя». Но обе бабушки: и Ольга, и Амалия, давно уже покоились на кладбищах: одна – в Москве, а другая – в Нижнем Тагиле.

«А ведь отец еще может быть жив, – соображала Катя. – Сколько ему сейчас – семьдесят два? Жив или нет, но я должна узнать, где он и что с ним, и как он жил, когда мать нас разлучила…»

Она понимала, что искать надо там, на Урале. Мучили сомнения: а если он, как и мать, впал в маразм? а если уже умер?

– Катька, – сказала она себе, – ведь ты не про операцию думаешь, резать – не резать. Ты свою жизнь определяешь. Если отец жив, значит, он ждет! Старика обреченного стала оперировать, а почему же себе и отцу не хочешь дать шанс?

Она чувствовала, что не сможет нормально жить и работать, пока не найдет человека, которого так любила в детстве, и обожала, и боготворила. Ведь и хирургом она стала потому, что хотела во всем ему подражать. Вот только отец был хирургом от Бога, а она?

Нужно было дождаться возвращения сестры в Москву, взять двухнедельный отпуск и ехать на Урал.

* * *

Танька вернулась с очередных гастролей, как всегда, веселая, довольная, пахнущая французскими духами, с подарками для старшей сестры и матери, не обремененная мировыми проблемами. Отчитавшись о поездке в комнате Елены Георгиевны, заглянула к Катерине. Увидела на ее столе листки бумаги со столбиками цифр, протянула к ним изящные пальцы с розовыми овальными ноготками, удивилась:

– Доходы подсчитываешь… или, наоборот, расходы?

Катерина шутку не услышала или не приняла:

– Да вот считаю и думаю, где, когда и почему мы с тобой, Танька, совесть потеряли…

И рассказала сестре о встрече с Анной.

Слушая Катю, Татьяна сняла очки и беспомощно смотрела заплаканными близорукими глазами на сестру:

– Так ведь мама сказала…

– Танька, тебе не кажется абсурдной эта фраза в нашем возрасте?

– Мне же тогда было 10 лет всего.

– А мне – четырнадцать, и я кое-что слышала. Мне и тогда казалось это все странным. А потом, когда мы выросли, почему мы не спросили у матери, где могила отца? Почему не поехали сами, не узнали? Получается, что нам с тобой выгодно было его исчезновение из нашей жизни? Меньше унижений из-за принадлежности к немецкой национальности, меньше обид. Вот, смотри, – и Катя резким, но по-женски плавным движением придвинула на середину стола бумажные страницы со своими расчетами:

– Отец родился в 1919 году. В августе 1941 немцы, жившие в Саратовской республике Поволжья, были объявлены пособниками фашистской Германии. Ему было 22 года, и его как выпускника военного факультета медицинского института мобилизовали в действующую армию старшим военврачом – под Ленинград. Потом его отзывают и отправляют на Урал, а его родителей и сестренку в течение 24-х часов выселяют из родного города и отправляют – в Сибирь, на лесоповал. (2.Прим)

В Нижнем Тагиле, после того, как трудармейцам разрешают поселение и работу на гражданке, он знакомится с нашей матерью, и уже после окончания войны они женятся.

Сначала мы уехали в Подмосковье, а потом – в Москву. Мы с матерью в Москву уехали раньше, чтобы успеть к началу учебного года, а он оставался в подмосковном посёлке, чтобы упаковать вещи, посуду, мебель и отправить контейнеры по железной дороге. Потом он не приехал, а мать сказала, что он погиб в автомобильной аварии.

Если Анна ничего не перепутала, то получается, что из Подмосковья он поехал не в Москву, а вернулся в Нижний Тагил. Почему? – Катерина рассуждала вслух, вертя в руке простой карандаш.

Танька уже не плакала, а только сонно кивала головой. Она всегда соглашалась – и с мамой, и с сестрой – во всем, что не касалось музыки. В свой мир музыкальной гармонии она их не пускала.

Мать, привыкшая к Танькиным кратковременным посещениям, обеспокоилась долгим присутствием дочери в квартире, заглянула в комнату, где сидели Катя с Таней. Увидела опухшее от слез лицо младшенькой, набросилась на старшую:

– Что ты ей сказала? Чем ты ее довела?

– Мамулечка, все в порядке. Я просто устала, я уже ухожу. – Танька всегда умела подольститься к матери. Да, собственно ей и особых усилий прилагать не нужно было. Любовь матери к ней была безусловна…

Катерина, отправилась провожать Таньку до метро, чтобы материных ушей не коснулись их переговоры.

– Теперь, Танька, твоя очередь наступила следить за материным питанием и всем остальным. А мне отлучиться надо, – строго сказала Катя, как она делала еще в детстве, когда ей поручали позвать сестру с улицы.

Танька, привыкшая, что все бытовые тяготы решает Катерина, не успела даже возмутиться.

– А если что, – найми соседку Александру. Она все сделает, как надо, – инструктировала Катя свою «нежную» сестру.

– Кать, – вдруг засомневалась Татьяна. – А может, не надо все это поднимать? Ну, найдешь ты его, а он в маразме, как мать, или уже умер – и что? На могилке хочешь поплакать? И ради этого вот так срываться, лететь сломя голову, неизвестно куда?

Она еще что-то хотела сказать, но увидев, с какой яростью смотрит на нее Катерина, остановилась…

– Танька, ты соображаешь, что говоришь? Ты же об отце нашем говоришь. Он что? Алкоголик? Дезертир? Предатель Родины? Да и вообще, какой бы он ни был – он наш отец – это безусловно, понимаешь? Или тебе твои гастроли совсем башку свинтили набок? Да хотя бы и на могилу приехать – хоть так и там с ним поговорить!? Эх ты, творческая личность, нежное создание…

Они молча расстались у станции метро, недовольные друг другом.

На следующее утро Катя сразу же после врачебной конференции отправилась к заведующему просить отпуск.

– Что-то не в сезон собираетесь, – проворчал начальник. – Впрочем, это ваше личное дело, – подмахнул Дмитрий Сергеевич ее заявление. – Тем более, что сейчас стажеров-интернов прислали. Надеюсь, справимся без вас.

Катя ничего не стала объяснять чрезмерно любопытной Элеоноре, которая в тот день не раз пыталась узнать у коллеги цель срочного оформления отпуска не в сезон:

– Ты едешь к Игорю? Ты ложишься на аборт? У тебя новое любовное приключение?

– Элеонора, я могла бы подтвердить любую твою версию. Но боюсь, из-за твоей любви к деталям, мой обман сразу же обнаружится. Давай договоримся: как только я вернусь, ты первая узнаешь о причине отпуска. Все, меняем тему.

На том и расстались.

Теперь, осознав цель своего существования на ближайший месяц, Катя выстроила все логические точки «поискового маршрута». Вечером того же дня она отправилась на железнодорожный вокзал. В конце зимы проблем с билетами не было. Она села в поезд, шедший прямым курсом Москва – Нижний Тагил. Ее никто не провожал. Она ехала налегке, обремененная лишь мыслями о том, как правильно вести поиск. Впрочем, через двое суток её родной город сам ей подскажет.

ГЛАВА 3. В дороге

Ей досталась верхняя полка, которая позволяла свести общение с пассажирами до минимума.

Но радость Кати была недолгой, когда она поняла, что ей предстоит «путешествовать» с командой лыжников-подростков. Вот почему ей с такой легкостью удалось «достать» билет. Вагонное пространство было оккупировано детьми в возрасте от 12 до 17 лет. Она попыталась обнаружить среди них хоть одного взрослого, который бы нес ответственность за весь этот балаган. Он сам на нее «набежал», как ей показалось, в попытке найти хоть какую-то часть вагона, незанятую брызжущей во все стороны, не расходуемой в условиях ограниченного пространства, энергией малолетних спортсменов.

– Не возражаете? Если я тут присяду? – поинтересовался у нее невысокий крепыш лет сорока с веселыми ярко-синими глазами. – А у меня есть выбор? – несколько раздраженно переспросила она, как будто на нем желая вынести свою досаду от тревожного соседства. – У вас тут весь вагон куплен.

Он, словно уловив ее состояние, миролюбиво пообещал:

– Не расстраивайтесь. Они сейчас побегают, пошумят и успокоятся. Я сегодня им нагрузку на двое суток вперед дал. – А мы с вами тогда и чайку попьем.

– А с чего вы решили, что я с вами чай пить буду?

– Так вы же все равно чай пить будете. Так почему не со мной?

С правой стороны рта спортсмена был маленький шрам, который мешал ему улыбаться: казалось, что он криво усмехается. «Видимо, при травме был задет нерв», – отметила про себя Катерина. Кривая усмешка компенсировалась прямым добродушным взглядом. От него пахло, в отличие от многих мужчин, которые прошли «через руки» Кати, чистым телом и дорогим мылом. В меру накачанные мышцы, которые сейчас не скрывала футболка с коротким рукавом, могли маскироваться в обычном костюме. Все это она отметила автоматически, профессионально. Он понаблюдал за ее «сканированием», спросил:

– Вы из богемы?

Его вопрос ее озадачил:

– Почему?

– Тщательно изучаете все, что у меня есть.

Она смутилась, покраснела:

– Извините, это мои профессиональные издержки: я врач. Но вы тоже… не в окно смотрели.

– Так и у меня профессиональные издержки. Я – тренер. Владимир. Мир?

– Ну, хорошо…

Пришла проводница, забрала билеты, выдала, как всегда, чуть влажное постельное белье, потом хотела разносить чай. Но Владимир мобилизовал старших ребят, и они, оставив проводницу у титана с кипятком, разнесли стаканы с чаем быстро и организованно. Симпатичный тренер оказался прав. В десять вечера вагон уже тихо сопел.

Стараясь не шуметь, Катя сходила умыться, переоделась в спортивный костюм и забралась к себе на верхнюю полку. Стук колес, навевавший дремоту и умиротворение, сразу напомнил ей, как они путешествовали всей семьей летом: в Сочи, Гагры, Ялту… Родители обычно в течение года копили деньги, чтобы в летний отпуск вывезти дочек на юг, да и самим погреться.

Кто-то из спортсменов прошлепал в туалет. Потом еще, и еще – это походило на детский сад. «Ритуал» один и тот же: стоит одному проснуться, как шебуршиться начинают все. Потом снова стало тихо. На верхней полке ей никто не мешал думать.

Она помнила, каким мрачным бывал отец, когда ему приносили с почты заказные письма. Как-то мать объяснила Кате: отец пишет запросы в архивы, чтобы получить справку о своей службе в действующей в армии в начале войны. А ему приходят ответы, что Август Артурович Лихт ни в одной из воинских частей Ленинградского фронта не числится.

– Как нет!? Как нет! – я что, сумасшедший? Я что, умер? Тогда пусть напишут, где я похоронен! – горячился отец, потрясая над головой бумажкой с печатью.

– Август, наверное, еще время не пришло, – мягко говорила ему мать.

– А когда придет? Когда меня не станет?

Первый раз услышав этот разговор, Катя пожалела отца. Она не понимала, что означают все эти слова, она только чувствовала в интонации отца несвойственные ему горечь, отчаяние и обиду. Это теперь, по прошествии 20 лет, она понимает, почему такие ответы приходили из архивов: они были закрыты. Вернее, информация, касавшаяся отца и таких как он, российских немцев, подвергшихся депортации, была закрыта от огласки. Ей как-то случилось оперировать институтского преподавателя истории, и он ей объяснил: «Тема депортации российских немцев и ликвидации Автономной Республике немцев Поволжья ЗАКРЫТА. Когда откроют? Бог весть…»2

– Катерина Августовна, Катерина, – кто-то настойчиво и бесцеремонно дергал ее за щиколотку.

– Катерина, вы говорили, что вы врач… Нам нужна помощь!

Она, как на больничном дежурстве, мгновенно вынырнула из сна, спустилась с полки. Внизу сидели Владимир и мальчишка лет десяти – оба бледные, как постельное белье вагонного комплекта.

– Что случилось? – спросила она, причесав пятерней свои короткие волосы и подумав, что разговаривает, не почистив зубы.

– Я не специалист, – тихо сказал Владимир, но, по-моему, у Дениса, – и он кивком показал на бледного тихого мальчишку, – рука сломана – в запястье.

Катя осторожно, почти не касаясь, осмотрела поврежденную руку. Та уже начала опухать. Мальчик молча морщился от боли.

– Похоже, вы правы. Нужно на первой же остановке высаживаться и ехать в травмпункт: делать снимок, накладывать гипс.

Тренер стал еще белее:

– Я не могу высаживаться. Я не могу бросить детей… и его не могу оставить. К тому же через несколько часов уже Нижний Тагил.

– У него может быть шок – болевой. Ему нужно сделать обезболивание, – строго, как маленькому, объясняла Катя.

– Ну, чего-чего, а обезболивающих у нас вагон и маленькая тележка, – встрепенулся Владимир. – Мы ведь – лыжники. Бывает, ломаемся. А вы можете что-нибудь придумать – на несколько часов?