Уязвимость нулевого дня

Только внутри этого особняка царила атмосфера музея, где каждый экспонат обязан находиться на своем месте. Каждая бронзовая статуэтка, каждый резной изгиб мебели из красного дерева выверялись десятилетиями. И в этом безупречном порядке не оставалось места для простой человеческой слабости – за нее здесь расплачивались презрением и изгнанием.

Папа Керима, которого Надым знал с раннего детства, был идеален во всем и носил свою безупречность как тяжелые доспехи. Каждый его жест – от плавного движения руки, легко поправляющей бархатный отворот шервани, до сдержанного наклона головы – был выверен перед виртуальным зеркалом общественного мнения. На факультете его боялись: за тихим, почти ласковым голосом декана скрывалась способность разрушить карьеру любого человека одним росчерком пера. Он правил закрытым корпусом Университета как собственной сатрапией, зная, где скрыты чужие грехи, и умело дергая за эти ниточки.

Надым поведал мне свою тайну тайн – потому что он верил мне и рассчитывал на мою помощь в защите Керима.

Надым, оказывается, давно знал о двойной жизни профессора, и знал, что за закрытыми дверями личного кабинета, когда спадала суета рабочего дня или заканчивалась пышность приемов, всевластный декан Ратхор, знаменитый доктор Ратхор становился заложником собственного страха. Измена жене не была просто романом на стороне – это был его единственно возможный глоток воздуха, судорожная попытка сбежать из тисков кланового долга. В маленькой съемной квартире, где не пахло удом и не нужно было изображать праведника, он на время переставал быть Деканом суперсекретного факультета, забывал о том, что он безупречный глава богатейшего клана.

И именно этот глоток свободы доводил его до лихорадочной паранойи. Каждый раз, когда в коридорах факультета затихали шаги, или когда телефон звонил в неурочный час, сердце Ратхора пропускало удар. Он знал: в их обществе моральный скандал – это не просто семейная драма. Это лавина. Гнев семьи жены, потеря позиций, лишение прав на спецфонды – один неверный шаг, и весь его величественный замок обрушится в грязь, превратится в прах.

Надым знал – так получилось… А также он чувствовал: здесь скрывается нечто другое, что-то еще, кроме страсти и интимных отношений мужчины и женщины.

Парень разрывался от страха, от желания помочь и от неподъемной тяжести этого знания. Он даже обрадовался возможности поделиться этой тайной, когда я завела разговор о семье Керима.

Если бы он знал, что и я, и Керим тоже знаем об этом…

Как охарактеризовал Надым маму своего товарища? Это очень сложно передать словами, потому что здесь было много эмоциональных жестов, вздохов и междометий…

Владелица древнего сундука, – начал Надым, – Камала-джи никогда не повышала голос. Во всяком случае, Надыму этого услышать не довелось. В этом не было необходимости: ее молчание весило больше, чем крик любого мужчины. Она двигалась по дому подобно прекрасной тени в своих кашемировых шалях, и тяжелые золотые браслеты на ее запястьях тихо звенели, отсчитывая ритм жизни родового особняка.

Надым был абсолютно уверен, что она знала про мужа все. Не потому, что нанимала детективов, а потому, что прожила с ним тридцать лет и научилась читать его душу по каплям пота на висках, по тому, как натянуто он улыбается за семейным ужином, по тому, как дрожит его рука, помешивая любимый кардамоновый чай.

Ее восточная мудрость была ядовитой и холодной. Камала не устраивала сцен – истерика показала бы ее слабость. Вместо этого она аккуратно плела свою собственную паутину.

Потому-то Надым и волновался: он читал поведение матери семейства друга и ожидал самых непредсказуемых и ужасных событий.

Уважал же Надым Камалу-джи за то, что ее терпение держится на одном – на сыне. Керим – ее кровь, ее гордость, ее триумф. Пока тайны и поступки мужа не касаются Керима, она будет играть роль идеальной восточной жены. Но если страхи и грехи Ратхора потянут сына на дно – она уничтожит мужа своими руками, не пролив ни единой слезинки.

Надыму было страшно.

Мне тоже…

На полном серьезе Надым считал Керима солнцем, согревающим, но иногда и слепящим, иногда выбрасывающим протуберанцы…

Надым рос вместе с ним и был искренне уверен, что никакая тень не может упасть на его путь.

Наследник, не знавший поражений – Керим был молодым человеком ослепительной внешности, сочетающий в себе мужскую красоту молодости, аристократизм отца и стать и интеллигентность матери. В нем всегда была видна мощная восточная порода: темные выразительные глаза, идеальные манеры, легкая непринужденная улыбка и врожденное благородство.

Керим вырос в обстановке абсолютного изобилия и безопасности. Для него закрыты были только те двери, в которые он сам не захотел войти. Лучшая частная школа, дорогие автомобили, беспрепятственное поступление в Университет – весь мир стелился перед ним шелковым ковром.

Атмосфера восточной роскоши, как ни странно, ничуть не портила его характер. Привыкший к безупречному комфорту, когда в его личном гардеробе коллекционные часы соседствуют с дизайнерской одеждой, а он отлично разбирается в породистых лошадях, коллекционирует редкие издания книг и водит спорткар, подаренный отцом на двадцатилетие, этот юноша не имел ни капли вульгарного высокомерия и пренебрежения к другим. Напротив, он щедр, галантен, всегда готов прийти на помощь друзьям – в частности своему лучшему другу и верному соратнику Надыму.

Да, Керим привык быть первым во всем: в учебе, спорте, обществе. Успех для него – естественная среда обитания, как воздух.

Главная уязвимость Керима, по мнению Надыма, заключается в том, что он никогда не сталкивался с настоящим злом, подлостью или нищетой. Он искренне верит, что его отец – святой человек и идеал чести, семья – нерушимый оплот, а его любовь к лучшей в мире девушке защищена его собственным высоким статусом.

Кроме того, несмотря на то, что Керим был ослепителен той редкой породистой красотой, которая заставляет людей оборачиваться ему вслед: темные, глубокие глаза, в которых светилась живая искренность, и легкая, открытая улыбка, в нем никогда и ни в чем не проявлялось спесивого высокомерия, столь характерного для многих из такой среды – статус и богатство были для него естественны, как дыхание, он не научился кичиться ими и использовать их. Он хотел всего добиваться самостоятельно и тщательно формировал свою личность.

Керим искренне любил свою семью, боготворил отца, считая его образцом чести и мудрости, очень уважал мать и преклонялся перед ней, и – Надым здесь хитро взглянул на меня своими чудесными глазами – без памяти любит тебя.

Для него сейчас мир прост и прекрасен: впереди – блестящая научная и государственная карьера, рядом – любимая женщина, за спиной – мощный и нерушимый клан.

Он не знает, что такое предательство…, – потухшим голосом проговорил Надым. – И я не знаю, что мне со всем этим делать… Когда я подшучиваю над его идеализмом, он лишь смеется, уверенный, что любые проблемы решаются честным разговором или силой характера. Он смотрит на жизнь через розовое стекло своей неуязвимости, даже не подозревая, что фундамент его сказки уже дал трещину. И когда – не дай бог – произойдет то, что должно произойти, стеклянный купол его сказочного замка рассыплется на миллионы острейших осколков, каждый из которых вопьется ему прямо в сердце. Ему придется пережить крушение его идеального мира и заставит пройти через адское перерождение.

Надым тогда замолчал надолго, всматриваясь в картинку на дне чашки, созданную кофейной гущей, а потом сказал, трогательно, искренне, с нескрываемой тревогой: пообещай мне беречь его…

Мы не знали, что катастрофа уже на пороге.

3. Альма Матер

(из дневника Арины)

Итак, я нахожусь за тридевять земель от родного дома, от всего, что знакомо и дорого… И сейчас мне категорически надо отвлечься от личных переживаний и заниматься учебой – на носу сдача материалов по научной работе, а это очень серьезно – от этого зависит моя дальнейшая судьба в науке. А ведь именно за мои начальные разработки, еще на школьной скамье, я получила грант и возможность учиться здесь, где мой ум и знания смогут быть востребованы на всю катушку.

Может быть, чтоб настроиться на серьезный рабочий лад я расскажу об Университете?

Имперский колледж Лондона (Imperial College) расположен совсем недалеко от столицы, в старинном университетском городке, где грань между наукой и древней магией кажется размытой. Это огромный комплекс из темного оксфордского камня, поросший вековым плющом.

Университет возвышается над местностью как древний гранитный замок, построенный полтора века назад. Архитектурно его главный корпус – это смесь неоготики и сурового ампира: стрельчатые арки из темного камня, винтовые чугунные лестницы, дубовые двери высотой в два человеческих роста и, следом, висящий в воздухе запах старых книг, полированного дерева и едва уловимого аромата времени.

Но наш Закрытый факультет – это отдельное государство в государстве. Он занимает так называемое Северное крыло, огромное сооружение с глубокими подвалами и витражными окнами, отделенное от основного комплекса крытым висячим мостом.

Факультет имеет несколько степеней защиты. Кроме современных устройств слежения: видеокамер, сенсорных датчиков, закодированных дверей, имеется так называемый архитектурный заслон. Окна факультетского крыла тонированы прочным зеркальным стеклом – снаружи виден только отблеск неба, но никогда не разглядеть того, что происходит внутри.

Под зданием тянется сеть старинных сводчатых подвалов со стенами трехметровой толщины, переоборудованных под защищенные архивы, спецсерверные и те самые тайные лаборатории – студенты прозвали эти подвалы подземными горизонтами. Так и говорится в нашей среде: ты сейчас куда? – за горизонт!

Значит, идет работать в архив или в лабораторию.

В этих лабораториях, спрятанных за историческим фасадом, расположились сверхсовременные исследовательские центры с биометрическим доступом, где ведутся передовые разработки.

Для меня было веселым открытием, когда я узнала, что под зданием факультета тянется разветвленная сеть средневековых винных погребов и катакомб, соединяющих старые корпуса. Когда-то здесь прятались монахи, а теперь протянуты оптоволоконные кабели и закрытые линии связи.

После поступления и знакомства с Факультетом, я мгновенно влюбилась в помещение академической библиотеки – огромный двухэтажный зал с дубовыми стеллажами до самого потолка, старинными глобусами, фолиантами XVII века и коваными лестницами. Воздух здесь пахнет старой пергаментной бумагой, пчелиным воском и почему-то чаем с бергамотом. Невольно ощущаешь себя причастным к чему-то очень важному и умному. С первого дня я провожу в библиотеке массу времени: забравшись в какой-нибудь укромный уголок я мечтаю, читаю и пишу свои научные изыскания.

Кампус, где мы живем, представляет собой классический квадратный закрытый двор с идеальным изумрудным газоном, по которому разрешено ходить только пэрам и профессорам. Вокруг – стрельчатые галереи, где эхо шагов теряется в высоких сводах.

Откуда корни?

Еще в середине XIX века в этих стенах располагались закрытые лаборатории, основанные тайным кружком ученых-философов и физиков. Они уже тогда искали способы управления массовым сознанием, формулировали законы человеческой психологии, которые можно использовать для полного раскрытия человеческого потенциала..

Со сменой эпох лаборатория не исчезла – она ушла в глухую тень.

В современный период корпус был полностью засекречен и обнесен дополнительной внутренней стеной, став базой для разработки методов психологического воздействия и специнформационных операций.

В наши дни факультет сохранил абсолютную автономность и недоступность. Даже ректор Университета заходит в Северное крыло только по предварительному согласованию с деканом Ратхором.

Попасть сюда “с улицы” и стать студентом невозможно: сюда берут только по специальным рекомендациям закрытых фондов, государственным спискам, на основе конкурсов научных работ, прошедших уникальную экспертизу, и после жесточайшего психологического отбора.

Студенты проходят закрытое посвящение в старом зале, над кафедрой которого на латыни высечено: “Scientia est potentia et silentium” (“Знание – сила и молчание”). Эта фраза принадлежит английскому философу XVI века Фрэнсису Бэкону, и суть философии старика Бэкона, как в шутку говорят о нем старшекурсники, заключается в переходе от схоластики к практическому, опытному познанию природы ради усиления власти человека над ней – отсюда и принцип “знание – сила”.

Сейчас перед факультетом стоят супер современные задачи. Мы изучаем социотехнику, методы психомоделирования, прогнозирование массовых конфликтов и закрытые специнформационные технологии.

Кто же выходит из стен этого учебного научного заведения?

Наши выпускники становятся элитой спецслужб, аналитиками дипломатических ведомств и управленцами, чьи имена никогда не фигурируют в открытой печати.

История и престиж Университета в целом и Закрытого факультета в частности, позволяют называть это учебное заведение не иначе как гнездом мировой науки, откуда вылетают невероятно талантливые и бесконечно образованные “птенцы” – люди, устремленные в будущее. Основанный в 1907 году королевской хартией, он всеегда был кузницей кадров для имперских и высоконаучных кругов. Сюда всегда отправляют учиться сыновей индийских раджей, пакистанских навабов, китайских гунов, арабских падишахов, европейской аристократии и прочая, и прочая…

Восточная элита чувствует себя здесь как дома: наш декан Ратхор сам когда-то окончил этот университет, поэтому для Керима поступление сюда было естественным продолжением семейной традиции.

Ну, и уж коли так зашел разговор еще немного о тайнах и значении

Закрытого факультета.

Если сам Имперский колледж – это символ высокой науки и аристократизма, то Закрытый факультет (официально – Отделение стратегических исследований и социокибернетики) – это место, о котором говорят только шепотом.

Как я уже сказала, он занимает отдельное, Северное или Викторианское крыло, отделенное от основного кампуса глухим парком и закрытым висячим мостом из непроницаемо черного материала. Поэтому в народе его еще называют “Черным корпусом”.

Почему от него веет не только таинственностью, но и страхом?

Во-первых, этому способствует полная изоляция: студентам “Черного корпуса” запрещено вести соцсети, выносить за пределы здания рабочие материалы, а также обсуждать темы лекций и своих научных работ с близкими. Каждая аудитория оснащена глушителями сигнала и защищена от прослушивания по стандартам MI6.

Во-вторых, это впечатление поддерживается его предназначением: Факультет занимается не просто наукой. Здесь разрабатываются методики информационной войны, модели поведения масс при панике, технологии скрытого психоэмоционального контроля и алгоритмы социальной социотехники. Студентов учат виртуозному управлению чужими страхами и слабостями.

Ну, а то, что под зданием Факультета, под этим самым “Черным корпусом” находятся те самые подвальные горизонты или, как их еще называют в студенческой среде, “Нимбы” – бывшие подземные картезианские кельи, переоборудованные под изоляционные лаборатории, где проводятся закрытые эксперименты по восприятию и сенсорной депривации, еще более усиливают общее впечатление.

(Керим в честь них назвал свою разработку: “Нимб”).

Ну, вот… Пока я настраивалась на нужный для науки лад и рассказывала про Универ, конечно же на меня набрела неразлучная парочка. Пока они меня еще не рассекретили, не увидели, я с удовольствием подслушиваю их разговор. Плохо, да? Но ведь интересно!!!

Они поднимаются по крутой винтовой лестнице в башенную часть библиотеки, где обожаю прятаться я. За узкими стрельчатыми окнами висит густой туман, превращающий вековые дубы кампуса в призрачные силуэты.

– Знаешь, Керим, – тихо говорит Надым, поежившись и прижимая к груди тяжелую кожаную папку. Его большие карие глаза в полумраке готического помещения кажутся совсем черными и тревожными. – Мне иногда кажется, что этот корпус…, этот факультет… он словно выпивает из людей все живое. Мы заходим сюда утром улыбающимися, а выходим с чувствами и ощущениями будто разобрали человека на детали и забыли собрать обратно.

Керим, не дойдя до башни, приостановился у тяжелой дубовой двери с бронзовым гербом факультета, ведущей в коридор. На гербе был высечен ворон с ключом в клюве – это символ того, что здесь людям даются ключи от знаний и мудрости. Он поправил шарф из тонкой шерсти и тепло улыбнулся другу:

– Надым, мы здесь для того, чтобы научиться править этим миром, а не бояться его. Папа говорит, что тот, кто знает, как устроена тьма, никогда в ней не заблудится. Мы поднимаемся к вершине, откуда виден весь мир, и нам дано изучить все ниточки, за которые он дергается… Только дергать надо с умом…

Он приложил именную карту к биометрическому считывателю. Замок щелкнул с сухим, металлическим звуком, напоминающим затвор винтовки, и тяжелая дверь бесшумно впустила их в прохладную тишину “Черного корпус”, в прохладный, пахнущий старинной кожей холл, где даже шаги охраны отдавались эхом…

Они не заметили меня.

4. Суровый уют и партийная закалка

(Из дневника Арины)

Это я потом уже поняла, что все случайное не случайно… Я-то, наивно полагала, что мне несказанно повезло и мне потрясающе, волшебно посчастливилось попасть в святая святых науки. А вот и нет! Оказывается, я – часть огромной, хищной системы, которая по всему миру ищет неординарности и таланты. Это все длится с давних веков, просто сейчас облегчено цифровым контролем, позволяющим осуществлять постоянный и повсеместный мониторинг – сбор данных и анализ процессов.

То есть все было давным-давно предопределено. Кто-то уже писал мою судьбу.

В моей семье не было павлинов в саду, старинных персидских ковров и аромата благовоний и удового масла. Здесь все дышит скромной, строго выверенной советско-постсоветской классикой: массивный сервант с бабушкиным хрусталем, аккуратные подшивки толстых литературных и женских журналов, запах свежезаваренного черного чая с чабрецом и домашнего пирога с яблоками.

Мой папа, Виктор Петрович – бывший партийный функционер, (во всяком случае, так принято юыло считать в его ближайшем окружении), а ныне – строгий, принципиальный человек старой закалки, привыкший жить по совести и уставу. Для него порядок, дисциплина и репутация – вовсе не пустые слова. Он искренне гордится дочерью, но воспитывал меня в строгой дисциплине, не умея открыто проявлять нежность.

Я могу честно сказать, что наши отношения с отцом – это союз двух сильных умов и дружба двух сильных характеров.

Папа – человек прямой, закаленный прошлым, но без капли жесткого самодурства или каких-либо перегибов в отношении к детям. Для него я была не просто любимой дочкой, – я была главным предметом его отцовской гордости, его продолжением, лучшим собеседником и настоящим другом.

С самого детства мы общались на равных – папа рано заметил мой потенциал. Пока другие дети слушали простые сказки, мы обсуждали с ним логику, говорили об истории, читали книги об устройстве общества, о человеческих отношениях. Мы могли часами спорить на кухне под шумящий чайник, доказывая друг другу свою правоту, и в этих спорах рождалось наше взаимное уважение. Мама называла наши отношения интеллектуальным дуэтом.

У нас как-то сам собой сформировался свой особый “код” – взгляды, шутки, полунамеки. Если мне было тяжело или страшно, отец никогда не читал нотаций, а просто садился рядом, наливал горячий чай и коротко говорил: “Ну, давай разберем твою задачу по пунктам”. В этом было столько заботы и веры в меня, что казалось, нет ничего в мире такого, что невозможно решить с папиной помощью. Наш тайный язык доверия и взаимопонимания всегда вывозил меня в сложные минуты.

Папа в силу своего воспитания и характера был скуп на внешние сентиментальные проявления перед чужими, но со своей Аринушкой наедине его суровое лицо всегда смягчалось – своей широкой грубоватой ладонью он гладил меня по голове, когда я засыпала над книгами, и это прикосновение было для главным символом моей абсолютной защиты.

Мама… Мамочка… Моя ненаглядная, самая лучшая в мире мама…

Татьяна Николаевна – маленькая хрупкая женщина, на которой держится весь домашний быт и тепло. Грамотный экономист, умеющая держать под контролем не только цифры отчетности, но привыкшая сглаживать острые углы между строгим мужем и талантливой дочерью.

Атмосфера в нашей семье всегда была для меня оплотом стабильности, но внутри нередко повисало некое глухое недопонимание поколений. Отец искренне не принимал “нового мира” с его большими деньгами и чужими ценностями. Поэтому для моих родителей отпустить дочь одну в далекую страну уже было подвигом, за которым стояли ночные слезы матери и суровое молчание отца, приводящее к боли в сердце.

Я рискую попробовать честно и беспристрастно рассказать о себе, о своем характере, о непростой девочке Арине, которой выпал счастливый билет и совсем непростой шанс.

Благодаря отцовскому воспитанию я выросла человеком с феноменально прочным “внутренним компасом” – это я заявляю без всякого преувеличения.

Острый аналитический ум без сухости дан мне был от рождения: так сложились гены – говаривал мой очень умный папа. От него я унаследовала умение видеть логические цепочки и замечать детали, которые упускают другие, а какая-то совсем необычная проницательность позволяла видели намного глубже, чем все остальные.

Но если отец смотрел на мир с позиций старой партийной дисциплины, то мне удалось добавить к этому душевную чуткость и эмпатию – что не раз помогало мне по жизни.

Какие я вижу у себя недостатки? Я совершенно не умею фальшивить, или проще говоря, врать. Бескомпромиссная честность делает меня уязвимой перед людьми и не всегда приятной в коллективе, но вместе с тем дает невероятную силу: меня невозможно запугать или склонить к предательству.

А еще я довольно смелая… Да!... На Закрытом факультете многие студенты робеют перед величием “Черного корпуса” или авторитетом декана Ратхора. Я же смотрю на все без страха, потому что отец с детства научил меня: “Не бойся громких имен и высоких стен – за ними живут точно такие же люди со своими слабостями”.

Ну, и раз зашла речь о факультете, то здесь уместно рассказать, каким образом я туда попала.

Я никогда не считала себя роковой красавицей или бунтаркой – да и не выглядела таковой никогда. Но мои педагоги и наставники отмечали: “в этой девочке есть то самое редкое, пронзительное сочетание внешней хрупкости и привлекательности, пытливого ума и академической въедливости и абсолютной душевной чистоты” – это я своровала из моей расширенной психологической характеристики.

Как случился мой научный прорыв? Говорят, сочетание невероятного ума и нестандартного анализа. Я с детства не просто зубрила предметы, а видела скрытые связи там, где другие замечали лишь сухие формулы.

Когда в гимназии объявили конкурс на получение гранта для обучения за границей, я написала научную работу на стыке лингвистики, социологии и теории информации, которая после участия в конкурсе, как говорят, произвела эффект разорвавшейся бомбы в академических кругах. Мое исследование заметил какой-то международный фонд, предложив полный грант на обучение в Университете.

Для нашего провинциального городка и моей старорежимной, партийной семьи это было сродни полету в космос. Отец скрипел зубами, но понимал: удерживать такой талант дома – значит сломать дочери судьбу.

На собеседовании с экзаменационной комиссией Факультета, которое проводилось после принятия нами присяги и подписания договора о неразглашении, мне было сказано, что эта стезя – мое предназначение, и это , если честно, буквально повергло меня в шок! Почему именно я способна затронуть какие-то тайные тайны государств? Почему именно мне дано понять самые сокровенные уголки человеческих душ? Почему я?

Мне очень трудно. Трудно свыкаться с непрвычной средой, с новыми правилами, с новыми друзьями, несмотря на все мои коммуникационные навыки и спркойный, сдержанный характер.

В отличие от тех студентов, которые привыкли править миром по праву рождения, которые видят этот мир через призму свободного доступа везде и всюду, я по праву рождения обладаю абсолютным врожденным иммунитетом к манипуляциям человеческими судьбами, у меня срабатывает защита от лжи и злобы.

Мне совершенно чужды игрища различных элит, статусность и традиционные клановые привилегии. Там, где декан Ратхор плетет паутину шантажа, а студенты Закрытого факультета учатся социотехнике, мне в первую очередь видится простая человеческая суть. В этом моя сила.