Эшфорд

— Маргарет, проводите мисс Миллер.

— Да, мистер Эшфорд.

* * *

Маргарет молча шла рядом. Только свернув в боковой коридор, она обратилась ко мне:

— Мисс Миллер.

— Да.

— Я в этом доме двадцать три года. — Под её обычной сдержанностью слышалось напряжение. — Но ничего подобного прежде не видела.

— Простите. — Я и сама не понимала, за что извиняюсь.

— Не извиняйтесь.

Она открыла дверь и пропустила меня вперёд.

Гостевая комната оказалась большой и светлой. Два высоких окна выходили в сад, и даже сквозь тонкие кремовые шторы внутрь проникало достаточно света. Посередине стояла широкая кровать с мягким изголовьем, застеленная белоснежным покрывалом. У одного из окон разместились два кресла и небольшой круглый столик, у другого — письменный стол из светлого дерева. Напротив кровати находились комод и высокий шкаф, пока пустой. На стенах висели спокойные пейзажи, а на низкой тумбе стояла ваза со свежими белыми цветами. За отдельной дверью виднелась просторная ванная, отделанная светлым мрамором.

После тесной комнаты в восточном крыле эта казалась почти гостиничным номером — красивым, дорогим и совершенно чужим.

— Ваши вещи скоро принесут сюда, — сказала Маргарет. — Вам самой никуда ходить не нужно.

Она указала на небольшой замок.

— Здесь можно запереться изнутри. Кнопка у кровати вызывает меня лично. Если станет плохо — звоните.

— Спасибо.

Она помедлила.

— И ещё. Что бы ни показал тест, будьте осторожны.

Она вышла. Дверь за ней закрылась.

Я подошла к окну.

За стеклом лежал безупречный сад: ровный газон, топиарии, сухой фонтан.

Теперь моя жизнь зависела от одной пробирки.

Я села на кровать и стала ждать.

Глава 4

Стук раздался, когда я наконец перестала смотреть на часы.

— Мисс Миллер. — За дверью стояла Маргарет. — Врач приехал. Мистер Эшфорд ждёт вас в малой гостиной.

— Сейчас спущусь.

Она не ушла. Когда я открыла дверь, Маргарет уже повернулась к лестнице, явно рассчитывая, что я последую за ней.

— Доктор Аллен много лет наблюдает семью, — сказала она по дороге. — Он возьмёт обе пробы и сам доставит их в лабораторию.

Её спокойствие звучало почти убедительно. Почти.

В гостиной у высокого окна сидел Джонатан. Напротив него, возле раскрытого кожаного саквояжа, устроился седой мужчина лет шестидесяти. Без белого халата он меньше походил на врача и больше — на адвоката, который приехал огласить завещание.

— Доктор Аллен. — Он поднялся мне навстречу. — Понимаю, день у вас непростой. Постараюсь не затягивать. Вы согласны на исследование?

— Да.

Я села на указанный стул. Доктор надел перчатки и вскрыл упаковку при мне.

— Откройте рот. Чуть шире… Вот так.

Палочка дважды коснулась внутренней стороны щеки. Вся процедура заняла меньше минуты. Доктор убрал пробу в пакет, наклеил штрих-код и подписал его.

— Теперь вы, мистер Эшфорд.

Джонатан пересел ближе. Я смотрела, как он послушно открывает рот, и думала, что восемнадцать лет неизвестности сейчас умещаются на кончике ватной палочки.

Доктор запечатал второй пакет, убрал оба в жёсткий контейнер и защёлкнул замок.

— Образцы поступят в работу в течение часа. К девяти утра результат будет у меня. Я позвоню лично.

— Спасибо, Аллен.

Врач кивнул нам обоим и вышел вместе с Маргарет.

Джонатан остался у окна. Несколько секунд мы слушали, как в саду включается полив.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ждать.

— Я не умею.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Значит, у нас уже есть что-то общее.

Он потёр ладонью лицо и снова посмотрел в сад.

— Я хотел бы поговорить с вами вечером. Если вы не передумаете.

— Не передумаю.

— Тогда Маргарет вас позовёт. А пока постарайтесь отдохнуть.

Я дошла до двери и обернулась. Он сидел неподвижно, сцепив руки между коленями. Таким я его ещё не видела: не хозяином дома, не человеком с фотографии из делового журнала, а мужчиной, которому только что предложили дождаться девяти утра и узнать, была ли его жизнь построена на чужой лжи.

* * *

Маргарет ждала меня в коридоре.

— Я провожу вас наверх.

— Спасибо, но дорогу я запомнила.

— Дом умеет сбивать с толку, — сухо ответила она. — Особенно тех, кто ещё не знает, какие двери лучше не открывать.

Я посмотрела на неё, пытаясь понять, предупреждает она меня или угрожает. Лицо Маргарет осталось бесстрастным.

Она довела меня до комнаты и дождалась, пока я войду.

Первые полминуты я стояла у закрытой двери. Потом села на край кровати. Потом снова встала.

До вечера было несколько часов. Провести их в комнате, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, я не могла.

Маргарет просила не заходить в хозяйское крыло. Про остальной дом она ничего не сказала.

Я вышла.

* * *

Восточное крыло оказалось почти нежилым: одинаковые гостевые двери, маленькая прачечная и закрытый чулан. В конце коридора стояла белая лилия в высокой фарфоровой вазе. Ни пылинки на подоконнике, ни увядшего края на лепестке. В этом доме даже цветы выглядели так, будто знали правила.

По боковой лестнице я спустилась на первый этаж. На стенах висели портреты Эшфордов — мужчины с тяжёлыми подбородками, женщины в строгих платьях, дети, которым велели не улыбаться.

Под одним из портретов блестела табличка: «Эдвард Эшфорд, 1888–1957».

Я задержалась перед ним. Возможно, он приходился мне прадедом. Возможно, никем.

До вчерашнего дня моя семья умещалась в двух словах — мама и папа. Теперь между мной и человеком, родившимся в девятнадцатом веке, могла существовать тонкая линия крови. От этой мысли теплее не стало.

Дверь библиотеки была приоткрыта. Я заглянула внутрь: стеллажи до потолка, зелёная лампа на письменном столе, два кресла у погасшего камина. На столе лежала раскрытая папка. Я закрыла дверь, не заходя.

В большой гостиной горели только настенные лампы, хотя комната была пуста. На диване забыли женский шёлковый платок цвета слоновой кости. У окна стояли свежие лилии, такие же безупречные, как наверху.

На каминной полке теснились серебряные рамки.

Селена с маленькой Айви на руках. Мейсон в смокинге рядом с матерью. Айви с белой собакой. Семейный снимок: Селена и дети впереди, Джонатан чуть в стороне, будто присоединился к ним за секунду до вспышки.

Я просмотрела фотографии ещё раз.

Эвелин не было.

На столике у окна стояли другие рамки, но там её тоже не оказалось. Ни свадебной фотографии, ни случайного снимка, ни лица, оставленного хотя бы в дальнем углу комнаты.

Я вышла из гостиной и на первом же повороте заблудилась.

Коридор становился уже и темнее. Я поняла, что подошла к хозяйскому крылу, и уже собралась вернуться, когда из-за двери в конце донёсся голос Селены.

— …эту Миллер.

Я остановилась.

— Селена, я тебя услышал, — ответил Джонатан. — Но решения не изменю.

— Ты оставил в доме незнакомую девочку, вызвал врача и потребовал, чтобы Мейсон немедленно вернулся. Мне правда нужно объяснять, почему я не в восторге?

— До утра она останется здесь.

— А утром? Если бумажка скажет то, что ты хочешь услышать?

— Я не знаю, что хочу услышать.

Селена коротко рассмеялась. В этом смехе не было ничего весёлого.

— Не лги хотя бы мне. Восемнадцать лет я смотрела, как ты оплакиваешь Эвелин. И вот на пороге появляется девочка с её глазами. Конечно, ты хочешь ей поверить.

— У неё есть документы.

— Документы подделывают.

— Поэтому мы сделали тест.

— А если он положительный? — Голос Селены стал выше. — Ты ждёшь, что я обниму её и скажу: «Добро пожаловать домой»?

За дверью повисла тишина.

— Я жду, что ты не станешь наказывать ребёнка за то, что с нами сделали взрослые.

— Ребёнка? Ей восемнадцать. Она пришла сюда сама и прекрасно знает, зачем.

— Хватит.

Джонатан впервые повысил голос. Я невольно отступила.

— Если Ребекка моя дочь, Селена, она останется. Нравится тебе это или нет.

Больше я не услышала. Развернулась и пошла обратно, стараясь ступать мягко.

Я и не ждала, что Селена мне поверит. Но теперь дело было не в сомнениях. Она уже выбрала меня врагом.

* * *

Я остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и несколько минут смотрела на сухой фонтан в саду.

Потом услышала смех.

Молодой, мужской, совершенно не подходящий этому дому.

Он доносился из застеклённой веранды. Там пахло кофе и нагретыми солнцем растениями. За низким столом сидела Айви — в широких домашних брюках, огромной футболке и с небрежно собранными волосами. Рядом с ней размахивал ложкой темноволосый парень с фотографии.

Увидев меня, они замолчали одновременно.

— О, — сказал он. — Так вот из-за кого меня выдернули из Йеля.

— Мейсон прекрати!

— Я стараюсь разрядить обстановку.

— Ты её только что зарядил обратно.

Я осталась в дверях.

Мейсон отложил ложку.

— Прости. Я Мейсон. Это Айви, но с ней ты уже успела пережить светскую беседу.

— Незабываемую, — сказала Айви.

— Ребекка.

— Мы знаем. Садись, Ребекка. Если продолжишь стоять, я почувствую себя обязанным быть гостеприимным, а у меня совсем нет опыта.

Я села в ближайшее кресло.

— Какой кофе? — спросила Айви, уже направляясь к кофемашине. — Чёрный или с молоком?

— Чёрный.

— Слава богу.

— Она так проверяет людей, — пояснил Мейсон. — Я провалил тест лет в шесть.

— Ты пил какао.

— И не стыжусь прошлого.

Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить.

Айви поставила передо мной чашку. Кофе был крепким и чуть солёным.

— Ты добавила соль?

— Щепотку. Убирает горечь.

— По-моему, она осталась.

Айви посмотрела на меня поверх чашки.

— Наконец-то честный человек.

Мейсон перестал улыбаться.

— Можно спросить, что вообще происходит?

— Мейсон…

— Нет, Айв. Я приехал, потому что папа сказал: «Нужно быть дома». Мама ходит по дому так, будто собирается кого-то уволить. Папа заперся в кабинете. Я хочу услышать её версию.

Он говорил спокойно, без прежней шутливости.

Я обхватила чашку ладонями.

—После смерти родителей, я узнала, что приемная. Восемнадцать лет назад в клинике меня записали как мертворождённую и отдали в приют. Там скрытно меня удочерили мои родители. Они тайно от меня проводили расследование и вышли на Джонатана и Эвелин.

Айви медленно опустила чашку на блюдце.

— Эвелин умерла в ту ночь? — спросила она.

— Да.

Мейсон провёл ладонью по волосам.

— Чёрт.

Никто не пытался сразу заполнить паузу. За стеклом качнулась ветка, и по полу проползла тень.

Айви подтянула ноги в кресло.

— Давай хотя бы узнаем тебя. Откуда ты?

— Из пригорода Миннеаполиса.

— Что любишь?

Вопрос оказался неожиданно трудным.

— Книги. Английскую литературу, историю. Раньше плавала, но бросила. Тренировки занимали все вечера, а я хотела ужинать с мамой.

Последнее слово застряло в горле, но я всё-таки произнесла его.

Айви просто кивнула. Без сочувственного наклона головы, без дежурного «мне жаль». За это я была ей благодарна.

— А родители? — спросил Мейсон.

— Папа был программистом. Мама работала логопедом в школе. У нас была обычная жизнь. — Я обвела взглядом веранду. — Совсем не так.

— У нас тоже не сразу стало «так», — сказал он. — Я помню квартиру до этого дома. На мой пятый день рождения мама купила торт, но нашла только одну свечку. Поставила её в центр и сказала, что остальные четыре невидимые.

— Ты каждый год рассказываешь про эту свечку, — заметила Айви.

— Потому что это хорошая свечка.

— Я квартиру почти не помню, — сказала она. — Только маму, Мейсона и потом папу.

Слово «папа» прозвучало у неё легко. Мне пришлось напомнить себе, что Джонатан не был их биологическим отцом. В этом доме кровь внезапно стала главным доказательством, а для Айви и Мейсона она ничего не решала.

— Ты подавала документы в университет? — спросил Мейсон.

— В три. Миннесотский университет, колледж Макалестер и колледж Карлтон. Хотела остаться рядом с родителями.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— А оказалась на другом конце страны.

— Да.

— Я тоже заканчиваю школу, — сказала Айви. — Crestbridge Academy, десять минут отсюда. Если ты останешься, папа наверняка отправит тебя туда.

— Не пугай человека раньше времени, — вмешался Мейсон. — Я закончил Crestbridge два года назад и почти восстановился.

— Не слушай его. Мейсон у нас умный, хотя изо всех сил старается это скрывать. Он учится в Йеле, изучает экономику и международные отношения.

— Спасибо, Айви. Я сам умею представляться.

— Но делаешь это скучно.

Я перевела взгляд на неё.

— А ты куда собираешься поступать?

— В Стэнфорд, если возьмут. Хочу изучать психологию, а потом заняться клинической.

— Она уже тренируется на семье, — заметил Мейсон. — Ставит нам диагнозы за завтраком.

— И пока ни разу не ошиблась.

Я тихо рассмеялась. Мейсон улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.

— Ребекка, я скажу одну неприятную вещь. Лучше сейчас.

Айви бросила на него быстрый взгляд, однако не остановила.

— Джонатан для нас отец, — продолжил он. — Он выбрал нас, когда мог пройти мимо. И мы выбрали его.

— Папа очень долго приходил в себя после смерти Эвелин, — добавила Айви. — Мы не знаем всего, но знаем достаточно.

— Если ты его дочь, — сказал Мейсон, — я буду рад. Правда. Даже готов изображать старшего брата.

— Советы у него действительно плохие.

— Но, если ты лжёшь, чтобы добраться до денег или фамилии, мы это выясним.

Улыбка исчезла с его лица. Я вдруг увидела не весёлого студента, а человека, который сорвался через полстраны после одного звонка.

— Я понимаю.

— Всё? — спросила Айви. — Не будешь убеждать нас, что ты не такая?

— Завтра будет результат. Какая разница, что я скажу сегодня?

Она несколько секунд разглядывала меня, потом кивнула.

— Разумно.

Напряжение немного ослабло.

Я допила кофе, поблагодарила их и поднялась.

— Увидимся завтра, — сказала Айви.

Я кивнула, попрощалась с ними и вышла с веранды.

* * *

Вернувшись в комнату, я увидела на телефоне два сообщения от Киры.

«Бек. Тут странная вещь. Не знаю, как сказать».

Следом пришёл скриншот.

На нём был пост из закрытого школьного аккаунта со слухами:

«У Эшфордов появилась новая девочка. Прислуга или семья? Если знаете — пишите в директ. Анонимность гарантируем».

Под записью уже набралось сорок шесть комментариев.

«Это аккаунт какой-то школы на Западном побережье, — написала Кира. — Подруга дала ссылку, когда узнала, куда ты уехала. Бек, ты уже была в школе? Кто вообще знает, что ты в доме?»

Я перечитала пост.

За ворота я не выходила. Кроме семьи, меня видели Маргарет, водитель и доктор Аллен. Кто-то из них успел превратить чужую жизнь в школьную сплетню.

«В школе не была. Значит, слух пошёл из дома».

Кира ответила почти сразу:

«Тогда будь осторожна. Не открывай письма и ссылки от незнакомых».

«Хорошо».

«Бек?»

«Что?»

«По сообщениям ты звучишь сильнее, чем неделю назад. Не знаю, радоваться или бояться».

Я положила телефон экраном вниз.

Сильнее я себя не чувствовала. Просто здесь никто не оставлял мне времени развалиться.

* * *

Ближе к вечеру снова постучала Маргарет.

— Мистер Эшфорд просит вас спуститься в библиотеку. Если у вас есть силы.

— Есть.

Я переоделась в серую футболку и джинсы.

Джонатан сидел у камина. На нём по-прежнему был тёмно-синий джемпер, но за день он будто стал ему велик. Под глазами залегли тени.

— Спасибо, Маргарет. Оставьте нас, пожалуйста.

Дверь закрылась.

— Садись.

Я устроилась в кресле напротив.

— Прежде чем начнём… — Он помедлил. — Можно я буду говорить тебе «ты»? Называть возможную дочь «мисс Миллер» оказалось сложнее, чем я думал.

— Можно.

Он кивнул, будто получил не разрешение на обращение, а что-то гораздо большее.

— Спасибо.

На столике стоял графин с янтарной жидкостью и два стакана.

— Я не пил, — сказал Джонатан, заметив мой взгляд. — Хотя весь день собирался.

— Почему не выпил?

— Боюсь, если начну, к девяти утра не остановлюсь.

Он произнёс это без улыбки.

— Я не очень понимаю, как с тобой разговаривать, — продолжил он. — Айви я люблю как дочь, но она появилась в моей жизни уже маленьким человеком со своим характером. А мысль, что моего ребёнка нет, живёт со мной восемнадцать лет. Я к ней привык. Теперь не знаю, как от неё отказаться.

Я молчала. Любой ответ прозвучал бы либо слишком холодно, либо слишком близко.

— Я хотел рассказать тебе об Эвелин. Если ты готова.

— Готова.

Он не сразу начал.

— Мы познакомились на приёме. Меня туда привели знакомить с полезными людьми, её — двоюродный брат, чтобы она не сидела дома с книгами. Через двадцать минут Эвелин сбежала на балкон. Я вышел покурить, а она, даже не оборачиваясь, сказала: «Если вас прислали те же люди, что и меня, можем не разговаривать».

Джонатан тихо рассмеялся. Смех быстро оборвался, но лицо у него изменилось.

— И вы не разговаривали?

— До закрытия приёма. Она говорила почти всё время.

Эвелин была на год старше. Изучала лингвистику, преподавала, переводила редкие тексты. Они поженились через два года. Сначала жили в Нью-Йорке, потом купили этот дом.

— Она любила старые стены, — сказал Джонатан.

Когда Эвелин забеременела, ей было тридцать. Беременность шла спокойно. Пол ребёнка они не узнавали.

— Она хотела удивиться. Повторяла: «Не так уж часто жизнь сообщает что-то хорошее без предупреждения».

На тридцать восьмой неделе Эвелин легла в частную клинику на наблюдение. Её рекомендовали знакомые. Врачи казались надёжными. Джонатан привёз вещи на несколько дней и обещал забрать жену вместе с ребёнком.

Он замолчал, глядя в огонь.

— Я был в коридоре, когда всё началось. Сначала кто-то крикнул, потом врач попросил дать ему минут, но минут через 20 позвали реаниматолога. Я слышал всё, но меня не пускали внутрь.

Джонатан сцепил пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Потом вышла медсестра. Совсем молодая. У неё дрожали руки. Она сложила их перед собой и сказала: «Мне очень жаль, мистер Эшфорд. Мы не смогли спасти вашу жену. Девочку тоже».

Мне пришлось отвернуться к камину.

— Я ничего не спросил, — продолжил он. — Ни одного вопроса. Подписал бумаги, которые положили передо мной, и ушёл. Потом годами вспоминал ту медсестру и её руки, но ни разу не вернулся в клинику. Был уверен, что возвращаться не к чему.

Он поднял глаза на меня.

— Если тест окажется положительным, значит, меня обманули. Я узнаю, кто и зачем. Что бы для этого ни потребовалось.

В его голосе не было угрозы. Только решение, принятое задолго до того, как он закончил фразу.

Джонатан подошёл к письменному столу, открыл нижний ящик и достал тонкую кожаную папку.

— Эвелин не любила фотографироваться. Почти все снимки я делал, когда она не замечала.

Он протянул мне фотографию.

Женщина сидела в саду с книгой. Простое светлое платье, тёмные волосы собраны в свободный узел, на щеке пятно солнца. Голова чуть наклонена.

Сначала я искала сходство в глазах и линии подбородка. Потом поняла, что узнаю не лицо, а движение. Я так же склоняла голову над книгой. Мама часто говорила, что однажды я заработаю кривую шею.

— Можно мне оставить её?

— Это копия. Я сделал её утром.

Я подняла на него глаза.

— Ты знал, что я попрошу?

— Надеялся.

На секунду его лицо стало мягче. Не счастливее — до счастья нам обоим было далеко, — но живее.

— Спасибо.

Он вернулся в кресло.

— Есть ещё кое-что. О Селене.

Я невольно напряглась.

— Я не прошу тебя ей доверять, — сказал Джонатан. — И не оправдываю то, как она себя ведёт. Но хочу, чтобы ты понимала, почему я не могу за один день увидеть в ней то, что, возможно, видишь ты.

Он рассказал, что Селена пришла в компанию его ассистенткой за полгода до смерти Эвелин. После клиники Джонатан почти три года существовал по инерции: приезжал в офис, подписывал документы, иногда присутствовал на встречах, ничего не запоминая. Компания держалась на нескольких людях. Селена была одной из них.

— Она вела моё расписание, отвечала на звонки, выгоняла людей, которые приходили выражать соболезнования в четвёртый раз. Я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась.

У Селены уже были Мейсон и Айви. Их отец исчез, когда Айви не исполнилось и года. Денег не присылал.

— Она не стала судиться. Сказала: «Это будет долго, а у меня нет времени».

Через два года умер её отец. Селена пришла на работу на следующий день. Джонатан узнал о смерти случайно: вошёл в кабинет и увидел, как она плачет над печатной машинкой, продолжая печатать.

— Я подумал, что человек не должен плакать так тихо, чтобы никто не заметил. Отвёз её домой. Познакомился с детьми. Остался на ужин, потому что впервые за несколько лет не хотел возвращаться в пустой дом.

Дальше всё происходило медленно. Они поженились через четыре года. Мейсон и Айви сами начали называть его папой.

— Селена вернула мне дом, — сказал Джонатан. — И дала семью, когда я был уверен, что больше её не будет. Я не забуду этого, даже если завтра вся моя жизнь изменится.

Он замолчал.

А я думала о другом.

Селена работала у Джонатана до смерти Эвелин. Знала его расписание. Знала о беременности и клинике. Возможно, знала людей, дежуривших в ту ночь.

Пока это были только подозрения. Произнести их вслух перед человеком, который прожил с ней четырнадцать лет, я не могла.

— Спасибо, что рассказали, — сказала я.

— Рассказал, — мягко поправил он. — Мы договорились на «ты».

— Прости. Мне тоже нужно привыкнуть.

— Нам обоим.

Он посмотрел на часы.

— Маргарет разбудит тебя к девяти. Если сумеешь уснуть.

— Не думаю.

— Я тоже.

Джонатан проводил меня до двери. Когда я вышла в коридор, он вдруг коснулся моего локтя. Осторожно, будто не был уверен, что имеет право меня остановить.

— Ребекка.

Я обернулась.

— Я слышал всё, что ты сказала вчера. Не хочу, чтобы ты провела ночь, думая, будто я надеюсь на отрицательный результат.

— А ты надеешься на положительный?

Он долго смотрел на меня.

— Я надеюсь… Восемнадцать лет — слишком долгий срок.

Он убрал руку.

* * *

В комнате я поставила фотографию Эвелин на тумбочку и повернула лампу так, чтобы свет падал на её лицо.

Теперь в доме была хотя бы одна её фотография.

Я легла, даже не переодевшись. Телефон завибрировал в кармане.

«Спокойной ночи. Держись», — написала Кира.

Я не ответила.

За дверью то и дело слышались шаги. Кто-то из персонала проверял комнаты. Или Джонатан не мог уснуть. Или Селена ходила по дому, заранее готовясь воевать с утренним результатом.

До девяти оставалось одиннадцать часов.

На тумбочке лежала фотография женщины, которая могла быть моей матерью. Внизу ждал человек, который мог оказаться моим отцом. Где-то в доме двое незнакомых детей уже решали, позволят ли мне стать их сестрой.

Всё зависело от бумаги.

Я закрыла глаза и впервые испугалась не того, что тест окажется отрицательным.

Я испугалась, что он подтвердит правду — и тогда уйти отсюда будет гораздо труднее, чем прийти.

Глава 5

Я проснулась сама, без будильника. За окном только начинало светать. Утро в Бел-Эйр выдалось прохладным и пасмурным: над садом висела лёгкая дымка, а солнце ещё не пробилось сквозь облака. Непривычная погода для Калифорнии.

Я не пошевелилась.

Фотография Эвелин стояла на тумбочке в том же положении, в каком я её оставила. Маленькая настольная лампа горела всю ночь — я забыла её выключить. Свет от лампы падал на лицо женщины в кресле так же ровно, как падал свет из окна, и мне показалось, что Эвелин читает в своём саду, и сейчас она поднимет голову, увидит меня и удивится.

Я лежала неподвижно. Если я сейчас встану, начнётся «утро». А «утро» — это шаги к девяти. Это разговор, после которого моя жизнь — какой бы она ни была — кончается и начинается заново. Я не была готова.

Я думала о маме. О Мелани. Сейчас она сидела бы на краю моей кровати, убрала волосы с моего лица и сказала своё любимое: «Бек, сначала выдохни. Тебе не обязательно разбираться со всем сразу». Я думала о папе. О Дэвиде. Он бы молчал, потому что умел молчать как никто другой, и в этом молчании было больше «я с тобой», чем в любых словах. Я думала о Кире — наверное, она сейчас тоже не спала и лежала с телефоном в руках. И о Харрисе, который, возможно, уже сидел за своим столом: он был из тех людей, которые приходят на работу к семи утра.