Капитан Ост. Сокровище нации. 3 книга

Ирина Талинская

Капитан Ост. Сокровище нации. 3 книга

Глава

Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны

Глава 1. Звонок из Рима

Голос из динамика над гейтом был бесстрастен, как чтение приговора хорошо выспавшимся секретарём: «Рейс Москва — Рим, вылет в один час двадцать минут, начало посадки будет объявлено дополнительно». Кирилл выслушал это с тем же равнодушием, с каким слушал в отделении сводки о ДТП с пострадавшими, не имеющими отношения к его делу. Разница была та, что на этот раз пострадавшая имела к нему самое прямое отношение.

Он сидел в пластиковом кресле зоны ожидания и смотрел на телефон, будто тот мог сам, без его участия, набрать нужный номер и объяснить, что происходит. Экран показывал время: без семи минут полночь. Кирилл прикинул, что в Риме сейчас на два часа меньше и что там, стало быть, тоже ночь.

Сообщение от сестры он прочитал почти сутки назад, на заправке под Тверью, когда возвращался домой из Осташкова. Тогда за спиной уже осталось дело о скелете в подвале, недоразумение с Макаровым Петром, двоюродным дядькой отца, которого чуть не записали в убийцы.

Кирилл был доволен собой ровно настолько, насколько мог позволить себе быть довольным человек, отработавший почти две недели. Он стоял тогда рядом с кассой , когда экран мигнул новым сообщением:

«Кирилл, перезвони, как сможешь, меня подозревают в ограблении банка и я, кажется, схожу с ума»

Он тогда ещё усмехнулся про себя — не потому что было смешно, а потому что София умела драматизировать почти все, и первой мыслью было: опять что-то с багажом или с гастрольным реквизитом, оркестр отменил концерт, а она решила, что это конец света. Он набрал номер у машины, слушая длинные гудки в холодном воздухе апреля, и запах бензина показался ему в тот момент почему-то уместным, как будто вся эта история должна была начаться именно с чего-то дешёвого и едкого.

Гудки шли и шли, потом обрывались коротким сигналом занятой линии, потом снова гудки. Он звонил ещё дважды по дороге — один раз стоя на светофоре, другой раз уже дома, успокаивая себя, что просто Соня не берёт трубку, наверное, спит уже.

Он поднял голову к электронному табло над стойкой регистрации. Рейс на Рим по-прежнему значился «по расписанию», зелёными буквами, спокойными, как будто вся эта история была не более чем недоразумением с гастролями. Флегматик, говорила про него мать. Может быть. Но сейчас, сидя в кресле у гейта, ожидая посадки на рейс, который вёз его не в отпуск, не в командировку, а прямиком в дело, где обвиняемой была его младшая сестра, было не до спокойствия.

Он выпрямил ноги, поправил сумку у себя между ботинок и решил, что подумает об этом ещё раз, спокойно, по порядку — вспомнит звонок, слово за словом, всё, что успела сказать София прежде, чем связь оборвалась окончательно.

* * *

Звонок раздался в начале второго ночи, и Кирилл сразу понял по первой же секунде тишины перед голосом, что случилось что-то настоящее. София не звонила ночами просто так — она писала голосовые сообщения, длинные, с музыкой на фоне, с смехом невпопад. А тут — звонок, и тишина, и потом дыхание, слишком частое для человека, который просто соскучился.

— Соня?

— Кирюш. — Голос дрогнул уже на этом одном слове. — Кирюш, мне нужно, чтобы ты... чтобы ты меня выслушал, только не перебивай, ладно? Не перебивай.

Он сел на кровати, включил лампу и почувствовал, как всё внутри собирается в один комок настороженности — профессиональной, отработанной за годы, той, что включается раньше, чем успеваешь испугаться.

— Слушаю.

— Меня арестовали, то есть, ну, как бы арестовали, но не совсем, тут все так странно говорят, я не понимаю итальянский до конца, а переводчица смотрит на меня так, как будто я преступница, а я не преступница, Кирилл, я правда ничего не делала, я просто играла на рояле, а потом... — Она задохнулась, будто сама не успевала за собственными словами. — А потом я увидела портрет и что-то случилось, я не знаю что, я видела руки, видела банковскую ячейку и я сказала это слово, я не знаю откуда, честное слово, не знаю.

— Какое слово?

— Бамто. — Она произнесла его так, будто пробовала на вкус что-то чужое, застрявшее в горле. — Бамто, Бамто, я говорила и говорила, а потом очнулась и начала падать в обморок.

А через два дня я пошла в этот банк, где была эта ячейка , и меня задержали. Там... там кто-то уже пытался накануне что-то вскрыть, и теперь думают на меня, Кирилл, они думают, что это я.

Он молчал секунду, взвешивая, что из этого правда, а что — паника, обрастающая подробностями на ходу. За двадцать два года он выучил сестру достаточно, чтобы отличать её обычную взбалмошность от настоящего ужаса, и сейчас это был ужас — плотный, безадресный, тот самый, что заставляет человека хвататься за первое подвернувшееся слово и повторять его как заклинание.

— Соня, где ты сейчас физически находишься? Улица, район, хоть что-то.

— Не знаю, честно не знаю, тут какое-то старое здание, каменное, с гербом над дверью, меня привезли на машине минут двадцать от банка...

— Фамилию следователя запомнила? Или хоть звание, форму?

— Марко... кажется, Марко что-то, у него ещё такой... — Она вдруг замолчала, и в трубке что-то зашуршало, будто телефон отняли и снова прижали к уху. — Кирилл, мне страшно. Мне очень страшно, я сама не понимаю, откуда взялось это слово, я никогда его не слышала, и эта женщина на портрете смотрела на меня так, будто знала...

— Соня. — Он произнёс её имя жёстче, чем хотел, просто чтобы вернуть внимание к себе, а не к тому, что творилось у неё в голове. — Адрес участка. Или название банка. Мне нужна хоть одна зацепка, чтобы...

Связь оборвалась ровно на середине фразы, будто кто-то одним движением перерезал провод между Москвой и Римом. Ни щелчка, ни гудка — просто тишина, абсолютная, не такая, какая бывает при разъединении, а такая, какая бывает, когда телефон выключают силой.

Кирилл ещё секунд десять сидел неподвижно, глядя на экран, где высветилось «Соня» и под ним — длительность разговора, три минуты сорок одна секунда. Три минуты сорок одна секунда паники, из которой он вытащил одно слово — не название улицы, не фамилию целиком, а что-то вроде «Бамто», непонятное, ничего не значащее, застрявшее теперь и у него в голове так же прочно, как, судя по голосу, застряло у неё.

Он перезвонил. Раз, другой. На третий раз механический женский голос, ровный, безразличный к тому, что происходило по ту сторону сигнала, произнёс что-то на итальянском, из чего Кирилл понял только интонацию — интонацию отказа. Абонент недоступен. Он всё равно набрал в четвёртый раз, просто чтобы услышать эту фразу ещё раз, будто повторение могло что-то изменить, и положил трубку, только когда голос произнёс её снова, слово в слово, с той же вежливой окончательностью.

Он сидел в темноте кухни, держа телефон в руке, и чувствовал, как исчезает всякий смысл ждать. Ждать письма из консульства. Ждать, пока итальянские коллеги соизволят прислать разъяснение через положенные семь дней. Ждать, пока кто-то там, за три тысячи километров, решит, что делать с его сестрой, которая — он был уверен в этом почти физически — не крала ничего в жизни крупнее чужого мороженого в детстве.

Решение оформилось не как вспышка, а как что-то давно очевидное, просто отложенное на потом. Лететь нужно было самому. Срочно.

Он встал, включил свет в прихожей и потянулся за сумкой, которая всегда стояла наготове с тех пор, как он выбрал профессию, где сборы за час — не геройство, а рутина.

* * *

Телефон Дегтярев взял на четвёртом гудке, и первые полторы секунды в трубке слышалось только дыхание, будто начальник отдела как раз в этот момент устраивался поудобнее для очередной претензии.

— Ост. В два часа ночи. Ты хоть знаешь, который час?

— Знаю, Виктор Палыч. Извините.

— Знает он. — В трубке снова заскрипело, потом послышался звук наливаемого чая, — Ну, что у тебя.

— Мне нужна неделя. За свой счёт. Семейные обстоятельства.

— Семейные обстоятельства, — повторил Дегтярев таким тоном, будто пробовал слова на зуб и остался недоволен вкусом. — У тебя дело Черёмушкинского висит незакрытое. Три квартиры, один и тот же почерк, экспертиза обещала результат к пятнице.

— Экспертиза может подождать до понедельника после следующей недели, Виктор Палыч. Взломщик никуда не убежит, он уже неделю сидит тихо, залёг на дно.

— А ты, значит, уже и его психологию просчитал.

— Есть немного опыта.

Дегтярев помолчал, а значит, уже почти сдался, просто хотел сначала выпустить пар для порядка.

— Что за обстоятельства-то. Мать заболела?

— Сестра, — сказал Кирилл коротко. — За границей. Нужно съездить.

— За границей, — эхом отозвался Дегтярев, и в его голосе прорезалось что-то похожее на любопытство, но не настолько сильное, чтобы всерьёз добиваться подробностей в третьем часу ночи. — Ну съезди. За свой счёт, значит. Заявление на стол в понедельник, как приедешь, задним числом подпишу. И чтобы без международных инцидентов мне, Ост, ты понял? У тебя ж диплом, форма, всё как положено, а ведёшь себя иногда, будто сам себе закон.

— Так точно. Без инцидентов.

— Ладно. Держи меня в курсе, если что серьёзное. — И, не дожидаясь ответа, Дегтярев повесил трубку с той решительностью, с какой обычно закрывал совещания, если разговор грозил затянуться дольше десяти минут.

Кирилл опять подумал о том, как он иногда видит чужое прошлое. Он давно перестал задаваться вопросом, откуда это взялось. Вспышки приходили не по расписанию и не по желанию — от прикосновения к старой вещи, иногда просто от запаха, — и всякий раз оставляли ощущение, будто он на секунду подсмотрел в замочную скважину чужой, давно захлопнутой двери. А ведь однажды в детстве, лет в двенадцать, он взял в руки медный подсвечник из бабушкиного сундука и увидел — не представил, а именно увидел, с той же ясностью, с какой видел сейчас тёмное окно перед собой, — лицо офицера в мундире царской армии, темноволосого, с усталыми серыми глазами и шрамом над бровью, который наклонился над письменным столом и что-то торопливо писал, оглядываясь на дверь. Видение длилось секунды три, не больше, и растворилось раньше, чем Кирилл успел испугаться. Он тогда никому не рассказал и событие это забылось, как сон. И вот спустя пятнадцать лет снова началось повторяться.

Он никому не рассказывал. Даже теперь, взрослым, при должности, с погонами, он держался этого правила так же твёрдо, как держался бы присяги, — не потому что боялся насмешек, а потому что где-то на уровне инстинкта понимал: то, что можно объяснить логикой и уликами, полиция примет. То, что нельзя, полиция сочтёт основанием для сомнений в его вменяемости, а сомнения в вменяемости — последнее, что нужно человеку, который сейчас собирается лететь в чужую страну вытаскивать сестру из-под подозрения.

* * *

Объявили о начале посадки на рейс до Рима. Голос диктора, механический и равнодушный, произнёс что-то про сорок пятый гейт, и очередь у стойки, до того вялая и разрозненная, начала стягиваться в подобие живой линии — люди с чемоданами, женщина с ребёнком на руках

Юрисдикция московского уголовного розыска, подумал он с той сухой иронией, которая обычно спасала его в самые неподходящие моменты, заканчивается ровно на паспортном контроле. Дальше — воздушное пространство, потом чужая земля, чужие законы, чужая полиция в форме, которую он видел только в кино, и ни одной бумаги, дающей ему право хоть на что-то, кроме права быть братом. Смешно, если вдуматься. Пять лет службы, три благодарности, один выговор за самоуправство при задержании — и всё это обнуляется одним росчерком границы. По ту сторону он не детектив. Просто гражданин Ост, приехавший по личному делу.

Сестра, впрочем, границ не признавала. Она была его сестрой что в Москве, что в Риме, что на Луне, если бы её туда занесло, а зная её характер, могло бы дойти и до этого. Юрисдикция кончалась. Родство — нет.

Очередь на посадку сдвинулась, и Кирилл вслед за ней. Подошла его очередь у стойки — девушка в форменном синем пиджаке, уставшая, с механической улыбкой на автопилоте, протянула руку.

— Паспорт и посадочный, пожалуйста.

Он протянул оба документа, ровно, без суеты, хотя внутри что-то натянулось, как струна перед последним поворотом ключа. Девушка сверила фотографию с лицом, кивнула, пробила штрих-код сканером, вернула бумаги.

— Приятного полёта.

— Спасибо, — ответил он и понял, что это первое слово, которое он произнёс вслух за последний час, не считая мысленных монологов с самим собой.

Он прошёл по рукаву-гармошке, чувствуя лёгкий сквозняк, тянувший откуда-то снизу, из щелей между стыками, и на секунду задержался у самого входа в салон, оглянувшись назад — туда, где за стеклянной стеной уже темнел выход Пути назад после этого шага, собственно, уже не было — не потому что билет был без возврата, а потому что решение, принятое несколько часов назад над телефоном с этим оборванным сообщением, стало необратимым в тот момент, когда он его принял, а не в тот, когда сел в кресло.

Он занял своё место у иллюминатора, пристегнулся, привычно, на автомате, положил сумку под сиденье впереди. Салон наполнялся людьми, шуршанием курток, стуком откидных столиков, обрывками разговоров на разных языках. Стюардесса прошла по проходу, проверяя ремни, и её форменный жакет на мгновение мазнул рукавом по плечу Кирилла — случайное, ничего не значащее прикосновение, и всё же где-то на самом краю сознания, там, где обычно зарождались вспышки, мелькнуло что-то. Не видение, нет, слишком коротко и смазанно для настоящего видения, скорее его тень, эхо — лицо мужчины в тёмном мундире с высоким стоячим воротником, серые усталые глаза, шрам над бровью, тот самый, из детства, из подсвечника. Мелькнуло и пропало, прежде чем он успел удивиться, оставив только лёгкое покалывание в затылке, как бывает, когда узнаёшь чужой голос в толпе и не можешь вспомнить, откуда.

Двери самолёта закрылись с глухим механическим стуком, отсекая салон от рукава, от аэропорта, от Москвы, от всей той жизни, в которой у него ещё было право предъявить удостоверение и сказать «я веду это дело». Загорелось табло «пристегните ремни». Кирилл посмотрел в иллюминатор, туда, где в темноте угадывались огни взлётной полосы, и подумал, что где-то там, в Риме, его сестра сейчас сидит, вероятно, в казённом кабинете под чужим протоколом, повторяет одно и то же слово — «Бамто» — людям, которые не понимают, что оно значит, и, наверное, боится больше, чем говорит.

Он закрыл глаза. Самолёт качнулся и покатился по полосе, набирая скорость, и вместе с этим движением пришло странное, почти умиротворяющее ощущение точки невозврата, знакомое любому, кто когда-либо принимал решение раньше, чем осознавал его последствия.

Глава 2. Чужак в Вечном городе

Фьюмичино встретил его влажным теплом, странным для конца сентября, и запахом кофе, который просачивался сквозь стеклянные двери терминала ещё на подходе к выходу. Кирилл вытащил из внутреннего кармана телефон, где на экране блокировки всё ещё горело оборванное сообщение от Софии, с указанием адреса полицейского участка, — вышел на площадку перед стоянкой такси.

Такси оказалось потрёпанным «мерседесом» с пахнущим ёлкой освежителем на зеркале. Кирилл сел назад, назвал адрес, и машина тронулась, вливаясь в поток с той итальянской беспечностью, которая у московского водителя сошла бы за наглость, а здесь, видимо, была нормой.

Он откинулся на сиденье и позволил себе на минуту сложить то немногое, что знал, в единую картину, хотя картина эта скорее напоминала мозаику, из которой выпало три четверти кусочков. Банк. Ячейа. Слово «Бамто», которое сестра произнесла, глядя на портрет какой-то баронессы, и которое теперь, судя по всему, интересовало итальянскую полицию больше, чем самого Кирилла. И тот факт, что накануне кто-то другой уже пытался вскрыть именно эту ячейку — не самой Софии, но достаточно близко по времени, чтобы бросить на неё тень.

— Первый раз в Риме? — спросил таксист на английском языке, поймав его взгляд в зеркале заднего вида.

— Не совсем, — ответил Кирилл коротко, хотя это было не совсем правдой: он никогда здесь не был, просто не хотел разговора.

— О, туристы, туристы, — таксист покачал головой с той смесью раздражения и гордости, с какой местные жители всегда говорят о толпах, кормящих их город. — Осень, а всё равно очереди в Ватикан. Летом вообще с ума сходят.

Кирилл кивнул, не особенно вслушиваясь, и стал смотреть на фасады, проплывающие за стеклом: облупленная охра, тёмный камень, балконы с бельём и геранью, — контраст настолько плотный с тем, что ждало его в конце поездки, что на секунду стало почти смешно. Через час-другой ему предстояло продираться сквозь сухой протокол на чужом языке, выяснять у людей, у которых нет никаких причин быть с ним откровенными, что случилось с его сестрой в стране, где у него не было ни звания, ни полномочий, ни даже уверенности в том, что его вообще станут слушать.

Здание карабинерии оказалось именно таким, каким он его себе представлял, только старше: тяжёлый каменный фасад, потемневший от веков, с гербом над входом — орёл и что-то ещё, разобрать он не успел, — и высокими дверями, которые выглядели так, будто помнили ещё королевскую Италию. Кирилл расплатился, вышел, закинул сумку на плечо и на мгновение остановился у самых ступеней.

Он думал, как представиться. «Брат задержанной» звучало слишком просительно, слишком обречённо ставило его в позицию просителя, которого выслушают из вежливости и отправят домой ждать звонка адвоката. «Коллега» — тоже нет, врать не хотелось, да и не имело смысла: рано или поздно проверят документы, и тогда пять минут вежливости превратятся в час недоверия.

Он решил не выдумывать. Поднялся по ступеням, толкнул тяжёлую дверь и подошёл к стойке, за которой сидел дежурный — молодой, с аккуратными усиками, всем видом показывающий, что его смена скучна и он был бы рад любому развлечению, кроме того, которое сейчас к нему подошло.

— Buongiorno, — сказал Кирилл и положил на стойку раскрытое удостоверение московской полиции. — Капитан Ост, уголовный розыск, Москва. Мне нужно поговорить со следователем, который ведёт дело Софии Ост. Задержана вчера, банк Витоцци-Грассо.

Дежурный посмотрел на удостоверение с тем выражением, с каким смотрят на иностранную валюту в обменнике: вроде и деньги, а непонятно, сколько стоят. Он взял документ двумя пальцами, повертел, вернул.

— Un momento, — сказал он и снял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер, произнёс несколько фраз слишком быстро, чтобы Кирилл успел разобрать больше пары слов — «фрателло», «руссо», «полиция».

Пауза на том конце явно затянулась. Дежурный повесил трубку и посмотрел на Кирилла уже без всякого сочувствия, скорее с любопытством человека, ожидающего представление.

— Синьор Конти сейчас спустится, — сказал он и, помолчав, добавил с плохо скрытым удовольствием: — Он вас не ждёт.

Кирилл кивнул, будто это была самая обыкновенная новость на свете, и отошёл к каменной стене, чтобы ждать, разглядывая герб над дверью и стараясь не думать о том, что где-то в этом же здании, возможно, за одной из тех дверей, сидит сейчас его сестра.

* * *

Марко Конти спустился быстрее, чем можно было ожидать от человека, которого «застали врасплох». Худой, подтянутый, в мятой рубашке с закатанными рукавами — вид человека, который спал часа четыре и намерен спать ещё меньше, пока дело не закрыто. Он остановился в трёх шагах, окинул Кирилла взглядом с головы до ног, будто оценивал габариты потенциального осложнения, и не подал руки.

— Капитан Ост, — произнёс он по-английски, с таким нажимом на звание, что оно прозвучало почти оскорблением. — Позвольте сразу внести ясность. У вас нет юрисдикции в Италии. Никакой. Вы не консультант, не эксперт, не наблюдатель по линии Интерпола. Вы частное лицо, которому повезло иметь красную корочку в другой стране.

— Я в курсе, — сказал Кирилл. — Я и не претендовал.

— Тогда зачем вы здесь?

— Навестить сестру.

Марко посмотрел на него так, будто Кирилл сказал, что прилетел в Рим за мороженым. Хмыкнул, коротко и без тени веселья.

— Навестить, — повторил он, пробуя слово на вкус, как проверяют монету на зуб. — Через полмира. С удостоверением в кармане, которое здесь не имеет никакого значения.

— Профессиональная привычка. Не мешает жить.

— Мешает мне, — отрезал Марко. — У меня открытое дело о попытке кражи из частной ячейки. У меня подозреваемая, которая не может внятно объяснить, откуда она знает код доступа столетней давности. И теперь у меня ещё и брат подозреваемой, который явно рассчитывает провести собственное маленькое расследование за моей спиной, пока я разбираюсь с прокурором.

Кирилл не стал спорить. Спорить с человеком, который прав, — трата времени и хорошего настроения, которого и так было немного.

— Расскажите, что произошло, — сказал он вместо этого. — Без протокола, если угодно. Я всё равно узнаю рано или поздно, лучше сейчас и от вас, чем через адвоката, который перепутает половину терминов.

Марко смотрел на него ещё секунду, взвешивая, сто́ит ли отказывать из принципа. Видимо, решил, что не стоит — усталость перевесила гордость.

— Хорошо, — сказал он, скрестив руки. — Только коротко. Ваша сестра явилась в банк Витоцци-Грассо вчера днём. Спросила у служащего доступ к ячейке под номером тысяча девятьсот семнадцать, оформленной в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Знаете, что это за банк?

— Нет.

— Старая контора, семейная, из тех, где ячейку может открыть только владелец лично или наследник по завещанию, и никак иначе, хоть трон поставь. Так вот, ваша сестра приходит и называет код доступа. Одно слово.

— Какое?

— «Бамто», — произнёс Марко медленно, по слогам, будто само слово было уликой. — Служащий, разумеется, впадает в ступор, потому что коды такого рода не то что не публикуются — они физически не могли попасть к постороннему человеку. Он звонит охране. И вот тут начинается интересное.

Кирилл молчал, ждал.

— Накануне ночью, — продолжил Марко, — кто-то вскрыл сигнализацию в хранилище и попытался добраться до той же самой ячейки. Той же. Не соседней, не похожей — той же самой, номер в номер. Взломщика спугнули, он ушёл ни с чем, охрана составила протокол, полиция начала проверку. А на следующий день в банк является молодая женщина и произносит вслух код доступа к тому же сейфу.

Он сделал паузу, дал фразе повиснуть в воздухе.

— Вы понимаете, капитан, как это выглядит с моей стороны. Слишком удачное совпадение, чтобы быть совпадением.

— Она объяснила, откуда знает слово?

— Нет, — сказал Марко, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на человеческую растерянность, тут же спрятанную обратно за протокольный тон. — Говорит, увидела портрет какой-то баронессы на приёме накануне, и слово само пришло в голову. Услышала его во сне, как она выразилась. Согласитесь, следователю трудно занести такое объяснение в протокол без смеха.

— Полегче, — сказал Кирилл. Ровно, без нажима, но так, чтобы Марко услышал границу.

Итальянец пожал плечами, не извиняясь.

— Я не смеюсь, капитан. Мне не до смеха. У меня банк с вековой репутацией, требующий крови за нарушение безопасности хранилища, у меня прокурор, который ждёт версию к среде, и у меня девушка, чьи показания звучат как страница из бульварного романа. Единственное, что я сделал по-человечески, — отпустил её под домашний арест, вместо того чтобы держать в камере до выяснения. Это, к вашему сведению, было моё личное решение, а не требование закона.

— Спасибо, — сказал Кирилл, и это прозвучало почти искренне.

— Не благодарите. Я сделал это не ради вас и не ради неё, а потому что дело слишком сырое, чтобы портить его поспешностью. Но если выяснится, что она связана со взломщиком, домашний арест превратится в предварительное заключение, и никакая московская корочка этого не остановит.

Он посмотрел на Кирилла в упор, будто ставил точку, после которой разговор должен был закончиться.

— Вы прилетели навестить сестру, капитан. Навестите. И постарайтесь, чтобы на этом ваше участие в деле закончилось.

Кирилл кивнул, ничего не пообещав, и подумал, что это, пожалуй, самое честное, что он мог сейчас сделать.

-А о попытке ограбления, вы можете рассказать? - Вежливо спросил Кирилл

Конте посмотрел на него с примесью недоумения и возмущения.

- Сеньор Ост..., - начал Конте.

-Прошу вас, пожалуйста.

* * *

Марко достал из папки распечатку и положил на стол между ними, разворачивая изображением к Кириллу, как будто выкладывал козырь.