Девять дней

А потом наступали ночи. Карина просыпалась от чувства, что на неё смотрят. Она открывала глаза и видела в дверном проёме силуэт отца.

Он не двигался, просто стоял и смотрел в темноту её комнаты. Не на неё, а сквозь неё, будто изучал что-то невидимое, что вилось вокруг неё в воздухе. Иногда его губы шевелились, беззвучно что-то шепча. Однажды ей показалось, что в глубине его зрачков на секунду вспыхнул тусклый, красноватый отсвет, как тлеющий уголёк. Она вжималась в подушку, закрывала глаза и притворялась спящей, пока ледяной пот не стекал по вискам.

По утрам он был опять просто отцом – уставшим, озабоченным мужем больной женщины.

***

Решение было принято. Ангелина, бледная, но удивительно спокойная, упаковала небольшую сумку. «На недельку, не больше, – сказал Петр. – Бабка Матрёна посмотрит, поправит энергетику, и всё как рукой снимет. Без боли, без страха». Он увёз её ранним утром, пока Карина спала. Оставил записку: «Присматривай за домом. Скоро вернёмся».

Квартира после отъезда Ангелины затихла окончательно. Тишина в ней была не мирной, а вымершей, как в музее после закрытия. Карина бродила по комнатам, и её руки сами тянулись трогать вещи матери, будто пытаясь через прикосновение вызвать хоть тень её присутствия, запаха, тепла.

В спальне родителей стоял старый комод из ореха, тяжёлый, неуклюжий, перевезённый ещё с юга. Верхний ящик всегда заедал. В тот день Карина, в попытке отыскать мамины шерстяные носки (в квартире пробирал странный, не зимний холод), дернула его с отчаяньем. Ящик с скрежетом выдвинулся, и что-то лёгкое и тёмное выпало из щели между фасадом и боковиной, упав за комод.

Она встала на колени, протянула руку в пыльную мглу. Пальцы наткнулись не на клубок пыли, а на гладкую, кожаную поверхность. Небольшую, потёртую на углах, застёгнутую на крошечный, тусклый замочек-кнопку. Записную книжку. Не дневник в привычном смысле. Девчачий альбом для стихов и секретов, купленный, судя по обложке с розовыми розами, в конце девяностых.

***

Сердце Карины ёкнуло. Она знала этот блокнот. Видела его в руках у матери лет десять назад, в доме у бабушки. Ангелина тогда быстро захлопнула его, смущённо улыбнувшись: «Это мои старые глупости, дочка». И больше Карина его не видела.

Замочек не поддался. Она принесла из кухни тонкий нож, и хлипкая фурнитура сдалась с тихим щелчком. Страницы были не линованные, а в мелкий цветочек. И почерк… Карина сначала не узнала его. Он был пляшущим, лёгким, с забавными завитушками над буквами «я» и «д». Полная противоположность тому ровному, усталому почерку, которым мать подписывала школьные дневники.

Она села на пол, прислонившись к холодному комоду, и начала читать. Первые страницы были пропитаны солнцем её собственного, забытого детства: списки покупок к пикнику, вырванные стихи про любовь, засушенная веточка сирени. А потом начался он.

Запись первая. «Встреча на станции.».

«Сегодня случилось Чудо. С большой буквы! Мы с Ленкой поехали в райцентр за тканью на выпускные платья (я возьму голубой шифон, мама обещала сшить красивое платье! Как из журнала «Бурда»). На обратном пути начался просто тропический ливень, мы промокли до нитки и прятались под навесом у вокзала. И тут подъехала эта белая «девятка». Из неё вышел Он. Не местный, это сразу видно. В таких джинсах, которые здесь и не купить, и в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, хотя жара. Он курил, смотрел на дождь и казался таким… отстранённым. Как принц из другой жизни, случайно занесённый сюда непогодой. Ленка шепнула: «Смотри, какой киллер!». А мне он показался не киллером, а учёным. Или поэтом. Он чувствовал пространство вокруг себя, он его занимал весь, не крича и не хохоча, как наши деревенские пацаны. Просто был. Дождь кончился, мы пошли к автобусу. И он вдруг обернулся, посмотрел прямо на меня и… улыбнулся. Не широко. Одним уголком губ. Как будто мы с ним разделяем какой-то секрет. У меня всё внутри перевернулось. Я споткнулась о собственную ногу. Ленка хохотала всю дорогу. А я молчала. В голове крутилась одна мысль: «Вот он. Тот самый.». Как в глупых романах. Стыдно даже записывать.».

Карина остановилась, провела ладонью по строке. «Тот самый». От этих слов веяло такой горькой иронией, что в горле встал ком. Она видела перед глазами молодую мать: легковерную, романтичную, изголодавшуюся по чему-то большему, чем запах навоза и бесконечные огороды. Петр был для неё билетом в другую реальность.

Запись вторая. «Первое свидание. Или нет?».

«Он нашёл меня. Не знаю как. Просто подошёл к калитке, когда я поливала мальвы. Сказал, что работает геодезистом, их бригада в лесу за рекой, сломался транспорт, и он зашёл в деревню попросить воды. Соврал, конечно. Но как красиво! Вода! Мы сидели на лавочке, он рассказывал о городах, где бывал: Питер, Москва, Новосибирск. Говорил тихо, не хвастаясь. Спрашивал про меня. И смотрел. Смотрел так, будто разглядывал редкий цветок. Я вся горела. Потом он ушёл, даже не спросив телефона (у нас его тогда и не было). Я думала, больше не увижу. Но вечером, когда я пошла за молоком к тёте Клаве, он стоял у опушки леса. Ждал. Мы гуляли до темноты. Он ни разу не попытался взять меня за руку или обнять. Это было… странно. И безумно притягательно. Он был как стена, о которую хочется прислониться, но которая не отвечает теплом. Ленка говорит: «Осторожнее, он какой-то замкнутый». А мне кажется, это глубина. У настоящих мужчин так.».

«Глубина», – с горькой усмешкой повторила про себя Карина. Бездна. Пропасть. Мать интуитивно угадала суть, но приписала ей романтическую трактовку.

Запись третья. «Тревожные звоночки.».

Здесь почерк стал чуть менее воздушным, строки – ближе друг к другу.

«Приезжал на выходные. Познакомился с мамой. Она была вежлива, но потом долго молчала, а вечером сказала: «Он на тебя не смотрит, Лина. Он в тебя всматривается. Как в карту. Или в инструкцию». Я рассердилась. «Мама, ты просто ревнуешь!» Она покачала головой: «Нет. Я боюсь. В глазах у него пусто. Даже когда улыбается.».

А ещё… Он никогда не говорит о своей семье. Отшучивается. Сказал, что родителей нет, воспитывала тётя, и та умерла. Говорит это так, будто пересказывает прогноз погоды. Без боли. Без грусти. Просто констатация. Иногда ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не вижу. Это не взгляд влюблённого. Это взгляд… коллекционера. Как будто он оценивает состояние редкого экспоната. Потом он замечает, что я увидела, и взгляд мгновенно меняется – становится тёплым, внимательным. Я себе говорю: это моя паранойя. Он просто не умеет выражать чувства. У него трудная судьба. Надо быть добрее.».

Карина выдохнула. Здесь, на пыльном полу, она стала свидетелем рождения трагедии. Не внезапной катастрофы, а медленного, методичного отравления. Ангелина видела странности. Но её молодость, неопытность и жажда «большой любви» заставляли её переводить тревожные сигналы на язык романтики: «глубина», «трудная судьба», «не умеет выражать чувства». Она не игнорировала звоночки – она переименовывала их, делая безопасными.

Запись последняя. «Решение.».

Запись была короткой, отрывистой, сделанной уже в городе, судя по упоминанию «общежития».

«Вчера сделал предложение. Не встал на колено, не подарил цветы. Просто сказал: «Поедем в город. Там у меня есть квартира. Будем вместе». И все. Я ждала бурю чувств, а получила… деловое предложение. Даже расстроилась сначала. Но потом подумала: это и есть взрослость. Не сладкие слова, а дело. Он берёт на себя ответственность. Вырывает меня из этой глуши. Мама плакала. Говорила, что если я уеду с ним, то потеряю себя. А я думаю, я как раз себя и найду. Найду рядом с ним. Он – моя дверь в другой мир. Страшно. Но страшно интересно. Завтра забирает с вещами. Прощай, дневник. Прощай, старая жизнь. Начинается новая. Ангелина (больше не Ангелина из деревни Подгорное, а просто Ангелина. Его Ангелина).».

На этом записи обрывались. Дальше – чистые страницы. Как будто той девушки, которая их вела, больше не существовало. Её место заняла Ангелина Петрова – жёсткая, блеклая копия, постепенно стираемая до белого листа.

Карина сидела, прижимая потрёпанный блокнот к груди. Слёз не было. Была леденящая ясность. Она видела не историю любви. Она видела инструкцию по поимке. Поэтапное, безжалостное руководство к действию: 1) Выделиться из толпы (иноземный принц). 2) Проявить холодную, интеллектуальную притягательность (загадка). 3) Изолировать от окружения (мама против). 4) Дать мечту (дверь в другой мир). 5) Получить добровольную капитуляцию («Его Ангелина»).

Петр не соблазнял. Он вербовал. А её мать, юная, глупая, жаждущая перемен Ангелина, была идеальным агентом для внедрения в род Стражей. Она сама, с восторгом и трепетом, открыла ему двери. Не только в свою жизнь, но и в свой род. Она стала троянским конём, внутри которого он принёс Голод прямо в сердце их семьи.

Карина закрыла дневник. Замок уже не защёлкнулся. Она положила его обратно в ящик, но не задвинула его до конца. Эта тетрадь стала для неё важнее любого мистического артефакта. Это была карта ловушки, в которую они все угодили. И понимание этого не ослабляло её. Напротив. Теперь она знала врага не как демона, а как тактика. И знала самое уязвимое место в его броне: он презирал человеческие чувства, считая их слабостью. Но именно эта «слабость» – способность её матери к безрассудной вере, к любви – породила её, Карину. И в ней эта любовь трансформировалась не в слепое доверие, а в яростную, несгибаемую волю к защите.

***

Месяц одиночества с отцом стал для Карины погружением в иной, сюрреалистичный ад. Петр почти не говорил с ней. Он наблюдал. Он мог часами сидеть в кресле, а его взгляд, тяжёлый и липкий, ползал по ней, будто счищал кожу, ощупывал кости, пытался нащупать тот самый осколок стекла под сердцем.

В квартире пахло теперь не лекарствами, а странной, тяжёлой смесью полыни, воска и чего-то металлического, что он жёг в блюдце в своей комнате. Воздух становился густым, им было тяжело дышать. Мрак прятался под диваном и выходил только ночью, чтобы поесть. Его шерсть потеряла блеск.

Карина звонила матери. Та отвечала редко, голос у Ангелины был тихий, отстранённый: «Всё хорошо, дочка. Лечение идёт. Бабка добрая. Не волнуйся». А на фоне слышался ровный, монотонный голос, что-то нашептывающий. Однажды Карина расслышала: «…отпусти… не держись… легко будет…»

– Папа, когда мы поедем за мамой? – спрашивала она, заглушая панику.

– Скоро. Когда она будет готова, – отвечал он, и в уголках его губ играла та самая тонкая улыбка.

Поездка в деревню была похожа на путешествие на край света. Дорога уходила в бесконечные леса, дома становились всё реже, небо – ниже и серее. Деревня, куда они, наконец, добрались, не имела для Карины названия. Это было скопление покосившихся изб, утопавших в грязи, с чёрными, как глазницы, окнами. Воздух пах прелью, дымом и мокрой шерстью.

Избу бабки Матрёны выдавало лишь облезлое голубое окошко. Петр, не стучась, толкнул низкую дверь. Внутри пахло сушёными травами, немытым телом и чем-то кислым, забродившим. В полумраке, на лавке, сидела маленькая, сгорбленная старуха с лицом, как печёное яблоко. Её глаза, мутно-серые, почти без зрачков, скользнули по Петру без интереса, а вот на Карине остановились и замерли. Карине стало дурно. Взгляд был не живым, а пустым, как у куклы, и в этой пустоте было что-то знакомо жуткое.

– Ждёт, – хрипло выдавила старуха и кивнула на занавеску в углу.

Петр отдернул ситцевую ткань. Карина заглянула внутрь.

Комнатка была крошечной, с единственной узкой кроватью. На ней, под грубым одеялом, лежала Ангелина.

Карине потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это – её мать. Женщина, которую она помнила цветущей, даже в болезни сохранявшую лёгкость, исчезла. На кровати лежала тень.

Лицо было серым, восковым, обтянувшим череп. Глаза, когда-то такие живые и тёплые, были открыты и смотрели в потолок, не видя ничего. В них не было ни страха, ни боли, ни тоски. Не было ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Казалось, душа уже покинула это тело, оставив лишь оболочку, терпеливо дожидающуюся конца.

Но самое страшное было не это. Самое страшное – это выражение лица. На губах Ангелины, сухих и потрескавшихся, застыло что-то вроде… смирения. Не горького, не выстраданного. А тихого, почти благодарного. Как у того, кто долго шёл под проливным дождём и наконец-то сдался, лёг на землю и почувствовал, как холодная вода смывает последние тревоги.

Карина застыла на пороге, не в силах сделать шаг. Сердце билось где-то в горле, глотая крик.

Петр же переступил через порог и подошёл к кровати. Он наклонился над женой, долго смотрел в её потухшие глаза. И на его лице расцвела радость. Не злорадная, не торжествующая. А глубокая, почти благостная. Радость садовника, видящего, как, наконец, созрел долгожданный, редкий плод. Радость коллекционера, получившего в руки бесценный, совершенный экспонат.

– Видишь? – тихо сказал он, не оборачиваясь к Карине. – Видишь, как ей спокойно? Никакой боли. Никакого страха. Она поняла. Она приняла. Это и есть настоящее исцеление – освобождение.

В его голосе звучала неподдельная, жуткая нежность.

Он погладил Ангелину по иссохшей щеке, и та медленно, с трудом перевела взгляд на него. И в этой пустоте на миг промелькнуло что-то – не любовь, не узнавание. Скорее, признание хозяина. Тихий знак того, кто окончательно и бесповоротно сдался.

Карина отшатнулась, ударившись спиной о косяк. Мир закружился. Она поняла всё. Это не было лечение. Это было подготовкой. Ритуалом опустошения. Петр и эта бабка-пугало не боролись с болезнью. Они лелеяли её. Они взращивали в Ангелине эту тихую, безвольную готовность к уходу. Они выкачали из неё не раковые клетки, а волю к жизни.

И теперь Ангелина была здесь, в этой вонючей конуре, идеальная, созревшая жертва, ждущая финального акта.

А Петр, её отец, смотрел на это и радовался.

В этот момент, стоя в прокопчённой избе, глядя на умирающую мать и ликующего отца, Карина почувствовала, как тот осколок стекла внутри неё не просто вибрирует. Он раскаляется. И из него, как из треснувшего зеркала, хлынуло новое знание, леденящее и окончательное: следующей – будет она.

Глава 4. ПРЕДВЕСТНИК

Карина проснулась не от звука, а от его отсутствия.

Тишина в квартире была не мирной. Она была плотной, тяжёлой, как вода в затопленной шахте. Давила на барабанные перепонки. И сквозь эту тишину пробивалось что-то другое – не звук, а вибрация. Низкая, прерывистая, похожая на работу сломавшегося механизма где-то глубоко в стене.

Она лежала, не дыша, пытаясь понять. И тогда её сознание, ещё спутанное сном, выдало картинку: лицо матери в деревне. Восковое. Пустое. С открытыми, невидящими глазами.

МАМА.

Слово ударило в грудину, как током. Она сорвалась с кровати, не чувствуя под собой ног. Пол был ледяным. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё.

Коридор казался бесконечно длинным. Дверь в родительскую спальню была приоткрыта. Из щели струился слабый, желтоватый свет ночника и тот самый ужасный, хрипящий звук. Теперь он был ясен – это было дыхание. Но не человеческое. А такое, каким дышит тяжелораненый зверь, забившийся в нору и знающий, что спасения нет.

Вдох – долгий, свистящий, с бульканьем где-то глубоко внутри. Пауза. Короткий, мучительный выдох.

Карина толкнула дверь.

Воздух в комнате был спёртым, пропитанным запахом лекарств, пота и чего-то сладковато-гнилостного – запахом умирающей плоти.

На кровати, под грудой одеял, лежала Ангелина. Она была так худа, что казалась просто складкой на простыне. Её голова была запрокинута, рот приоткрыт. Из него с каждым хриплым вдохом вырывалось облачко пара в холодном воздухе комнаты.

Глаза были открыты и смотрели в потолок тем же пустым, стеклянным взглядом, что и в деревне. Но теперь в этой пустоте появилась трещина. Глубокая, первобытная животная агония.

Рядом с кроватью, в кресле, сидел Петр. Он не спал. Он наблюдал. Сидел совершенно неподвижно, руки лежали на подлокотниках ладонями вверх. Его лицо было освещено снизу светом ночника, отчего тени лежали в глазницах странными, подвижными пятнами. Он не обернулся на Карину. Его взгляд был прикован к жене. И в этом взгляде не было ни жалости, ни страха, ни горя. Был интерес. Холодный, клинический, почти энтомологический интерес. Как будто он изучал редкое насекомое в момент последней линьки.

– Мама… – выдохнула Карина, делая шаг вперёд.

Петр медленно повернул голову.

Его глаза встретились с её глазами. И он… улыбнулся. Тонко, одними уголками губ. Это была не улыбка утешения. Это было молчаливое: «Смотри. Смотри, что происходит. Это важно».

Карина проигнорировала его. Она подбежала к кровати, упала на колени, схватила материнскую руку. Рука была не просто холодной. Она была тяжёлой, инертной, как кусок мрамора. Кожа, обтягивающая кости, напоминала пергамент.

– Мама, я здесь, – зашептала она, сжимая эти беспомощные пальцы. – Я здесь, держись…

Ангелина не отвечала.

Её взгляд скользнул по дочери, не задерживаясь, и снова устремился в потолок. Но в следующее мгновение её тело напряглось. Хриплое дыхание оборвалось. Наступила тишина, настолько полная, что в ушах зазвенело. Карина замерла.

И тогда мать посмотрела на неё. По-настоящему. Её глаза, мутные и потухшие, вдруг на миг прояснились. В них вспыхнула невыносимая, всесжигающая осознанность.

Она увидела дочь. Увидела мужа в кресле. Увидела всю свою загубленную, опустошённую жизнь. И в этом взгляде было столько ужаса, боли и немого вопроса, что Карине показалось, что у неё остановится сердце.

Губы Ангелины дрогнули. Она пыталась что-то сказать. Не для Петра. Для Карины. Из её горла вырвался не звук, а клокочущий, кровавый пузырь. И в этом пузыре утонуло одно-единственное слово, которое Карина прочитала по губам:

«БЕГИ…»

Потом её взгляд снова помутнел, уйдя куда-то внутрь. Тело дёрнулось в последней, слабой судороге. Дыхание возобновилось, но теперь оно было другим – быстрым, поверхностным, похожим на трепетание крыльев пойманной птицы. Это был предсмертный  звук, от которого стыла кровь.

– Нет, нет, нет… – забормотала Карина, прижимая материну руку к своему лицу. – Не уходи, пожалуйста, не уходи… Папа, сделай что-нибудь! Вызови скорую помощь!

Она обернулась к отцу. Он уже не сидел. Он стоял рядом, прямо за её спиной. Карина не слышала, как он подошёл. Он возвышался над ней тёмной, монолитной громадой, блокируя свет ночника. Его лицо было в тени, но она чувствовала его взгляд на своей шее, на спине. Взгляд голодный.

– Скорая помощь не нужна, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. – Она уже почти свободна. Не мешай ей.

Его слова были не человеческими. Они были частью того же ритуала, что и дым от трав в его комнате, и взгляд бабки Матрёны. Они были инструментом.

Карина зарыдала, прижимаясь к холодной руке матери. Она молилась, проклинала, умоляла – всё в одном бессвязном потоке. А Петр стоял и смотрел. Смотрел, как жизнь покидает тело его жены. И в его молчании была страшная, невыносимая торжественность.

Последний вдох Ангелины был похож на вздох. Короткий, лёгкий, почти облегчённый. Потом – тишина. Настоящая, окончательная. Тяжёлая рука в руке Карины стала абсолютно невесомой, пустой. Пустота была и в глазах матери. Теперь это была просто оболочка. Сосуд, из которого вылили всё до последней капли.

Карина затихла. Слёзы текли по её лицу, но она больше не рыдала. Внутри всё выгорело. Осталась только ледяная, кристальная пустота и одно осознание: она осталась одна. Наедине с ним.

Она почувствовала, как тяжёлая ладонь ложится ей на макушку. Рука отца. Прикосновение было не утешающим. Оно было маркирующим, как клеймо.

– Всё кончено, – сказал Петр. Его голос прозвучал прямо над её ухом, низко и властно. – Теперь ты моя. Только моя.

Его пальцы слегка сжали её волосы. В этом жесте не было угрозы. Было заявление права. Права собственности.

И тогда боль пришла. Не в сердце, разрываемое горем. Не в горле, сжатом криком. На щеке. Резкая, точечная боль, будто раскалённой иглой провели от виска к углу рта. Карина вздрогнула, оторвавшись от ледяной руки матери. Она машинально провела пальцами по коже – ровно, гладко. Ни царапины, ни ожога. Но боль не уходила. Она пульсировала под кожей, тупым, тёплым эхом, странным образом гармонируя с мертвящей тишиной, воцарившейся после последнего вздоха. Эта боль была якорем. Уродливым, болезненным, но единственным, что говорило: ты ещё жива, пока это болит.*

В эту секунду тишину комнаты прорезал дикий, протяжный вой. Это выл Мрак. Где-то в глубине квартиры. Звук был полон такой первобытной скорби и предупреждения, что даже Петр на мгновение ослабил хватку.

Карина не двинулась с места. Она сидела на коленях, держа остывающую руку матери, под тяжёлой ладонью отца на своей голове, и слушала вой кота. В ледяной пустоте внутри неё что-то щёлкнуло. Не осколок стекла. Что-то большее. Что-то древнее и тёмное, что спало глубоко внутри и только что приоткрыло один глаз.

Девять дней, – пронеслось в её остывающем сознании, как эхо из какого-то давно забытого сна. – У тебя есть девять дней.

Она не знала, откуда пришла эта мысль. Но она знала, что это правда. И знала, что это не конец. Это только начало самого страшного.

Петр убрал руку.– Иди умойся, – сказал он уже обычным, бытовым тоном. – Надо готовиться к похоронам.

Он вышел из комнаты, оставив её одну с телом матери. С тем, что раньше было её матерью.

Карина медленно поднялась. Ноги не слушались. Она посмотрела на лицо Ангелины. Теперь оно было просто маской. Но в уголках запёкшихся губ, ей показалось, застыла не та благодарная покорность из деревни, а совсем иное выражение. Предупреждение. И обет.

Она наклонилась, закрыла матери веки дрожащими пальцами.

– Я услышала, мама, – прошептала она так тихо, что даже воздух не дрогнул. – Я услышала.

И повернулась, чтобы выйти в коридор, в новый мир, где не было матери, где воздух был отравлен, а единственным родным существом оставался демон в облике отца и плачущий в темноте кот.

Девять дней начались.

Глава 5. Ночь перед похоронами.

Звук был настолько тихим, что его можно было принять за шум в собственных ушах, если бы не его методичность. Царап-царап. Пауза. Царап-царап-царап, уже в другом углу, возле окна. Как будто кто-то проверял прочность мира, искал слабое место.

Карина вжалась в подушку, натянув одеяло до самых глаз. Она пыталась дышать ровно, как её учили в школе на уроках ОБЖ при панической атаке. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Но воздух был густым и тяжёлым, им было невозможно надышаться.

Тишина в квартире была не абсолютной. Она была наполнена присутствием. Давящим, многомерным. Оно исходило из гостиной, от того неподвижного тела под простынёй и от того, кто сидел напротив. Карина ловила ухом редкие, едва различимые звуки: скрип кресла под весом Петра, его тихое, ровное дыхание. Он не спал. Она была в этом уверена. Он бодрствовал, как страж у врат.

И тогда её сознание, уже на грани срыва, начало дорисовывать картину. Она представила, как отец сидит в кресле, смотрит на тело жены, и на его лице – та же благостная, жуткая улыбка, что была в деревне. Как его губы беззвучно шевелятся, повторяя те же слова, что он шептал матери: «отпусти… не держись…». Только теперь он адресовал их не умирающей, а чему-то другому. Чему-то, что должно было прийти.

От этой мысли её бросило в жар, потом в ледяной пот. Она должна была посмотреть. Убедиться, что ей мерещится. Она бесшумно сползла с кровати, подкралась к двери, прильнула глазом к щели между дверью и косяком.

Вид на часть гостиной был ограниченным. Она видела край дивана с белым холмиком под простынёй и свечу. Пламя по-прежнему не колыхалось. И она видела ноги отца, протянутые вперёд. Он действительно сидел в кресле.

И тут простыня шевельнулась.

Не от сквозняка – окна были наглухо закрыты. Небольшая складка у края дивана медленно, плавно сползла вниз, как будто из-под неё что-то выдвинулось. Обнажился край простыни, которой было накрыто тело. И на этой белой ткани, в тусклом свечном свете, Карина увидела тень. Не от предмета. Самостоятельную тень, густую, как чернильная клякса. Она лежала неподвижно, но казалась неестественно глубокой, словно в этом месте ткань проваливалась в иное измерение.