Пешка

—

Просто спросила.

—

Я пью, — сказал он, и в его голосе не было ни оправдания, ни вызова. — Иногда больше, чем надо. Если тебе это не нравится, говори сразу.

Мне это не нравилось, и мне это понравилось — то, что он не стал врать и не стал делать вид, что он лучше, чем есть. Я сказала, что мне всё равно, и это было ложью, и он, наверное, понял, но не стал ловить меня на ней, и мы пошли дальше, и я думала о том, что он, наверное, сложный человек, и что сложные люди — это интересно, и что я, наверное, смогу с этим справиться.

—

А ты? — спросил он. — Ты пьёшь?

—

Иногда. С Леной, когда у неё проблемы.

—

А когда у тебя проблемы?

Я помолчала.

—

Я не пью, когда у меня проблемы. Я просто… сижу.

—

Одна?

—

Одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мне стало не по себе — не жалость, не понимание, а что-то другое, будто он запоминал это, складывал в какое-то место в голове, где хранил информацию о людях.

—

Теперь ты не одна, — сказал он.

Я не знала, что на это ответить.

Он предложил зайти в бар, и я согласилась, хотя обычно не ходила в бары, и хотя у меня в кармане было ровно столько денег, чтобы расплатиться за кофе и доехать домой. Бар был тёмный, прокуренный, с музыкой, от которой дрожали стены, и я почувствовала себя чужой в этой белой рубашке и с этим хвостом на голове, но Марк взял меня за руку и провёл к столику у стены, и я села, и он сел напротив, и всё стало как-то проще.

Он заказал себе виски, а мне — что-то сладкое и крепкое, и я пила медленно, потому что не хотела напиться и потому что не хотела, чтобы он подумал, что я не умею себя вести. Он пил быстрее, и с каждым глотком становился мягче, и в какой-то момент наклонился через стол и сказал, что я ему нравлюсь, и что он не ожидал, что я ему настолько понравлюсь, и что это его немного пугает.

—

Почему пугает? — спросила я.

—

Потому что я не привык, чтобы мне кто-то нравился, — он усмехнулся. — Я привык, что мне все равно.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому просто улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, и на секунду мне показалось, что между нами всё будет хорошо, и что я не зря пришла, и что это не ошибка.

—

А ты? — спросил он. — Тебе кто-то нравился до меня?

—

Был один. В школе.

—

И что случилось?

—

Ничего. Он не знал.

Марк засмеялся.

—

Ты ему не сказала?

—

Нет.

—

Почему?

—

Боялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сказал:

—

Ты странная.

—

Спасибо.

—

Это комплимент, — он наклонился ближе. — Ты не такая, как все. Ты не притворяешься.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому просто взяла свой бокал и сделала глоток, и он смотрел, как я пью, и в его глазах было что-то, от чего мне стало и тепло, и страшно.

Потом он сказал, что ему нужно позвонить, и вышел на улицу, и я осталась сидеть одна за столом, и в этот момент к бару подошли двое парней. Один из них — высокий, светловолосый, голубоглазый, с улыбкой, от которой мне стало не по себе, — посмотрел на меня через стекло, и я поняла, что он смотрит не просто так, а именно на меня, и что он знает, кто я такая, хотя я его никогда не видела.

Он не зашёл. Он просто постоял, посмотрел и ушёл, и когда Марк вернулся, я спросила, не знает ли он этого парня, и Марк посмотрел в окно, и лицо у него изменилось — стало жёстким, закрытым, чужим.

—

Это мой брат, — сказал он. — Лёха. Не обращай внимания.

Он сказал это так, будто хотел закрыть тему, и я не стала спрашивать дальше, хотя мне очень хотелось, и хотя что-то внутри меня уже тогда, в тот первый вечер, сказало мне, что этот светловолосый парень с улыбкой — это не просто брат, и что он ещё появится в моей жизни, и что ничего хорошего из этого не выйдет.

—

У тебя есть брат? — спросила я.

—

Есть.

—

Вы близки?

Марк помолчал.

—

Можно и так сказать.

—

А что он делает?

—

Разное.

Я поняла, что он не хочет говорить, и не стала настаивать. Но что-то в его голосе — что-то холодное, закрытое — сказало мне, что «разное» — это не просто слово, и что за ним стоит что-то, о чём я не хочу знать.

Мы вышли из бара поздно, и он проводил меня до дома, и у подъезда притянул к себе и поцеловал — грубо, крепко, так, что я на секунду перестала понимать, где я и что со мной. Когда он отпустил, я стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на него, и он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мне стало и тепло, и страшно.

—

Ты моя, — сказал он. — Поняла?

Я кивнула, хотя не была уверена, что понимаю, и хотя где-то внутри меня был голос, который говорил, что так не говорят, и что это не любовь, а что-то другое, но я не стала его слушать, потому что мне так хотелось, чтобы это была любовь.

Он ушёл, а я поднялась в квартиру, села на кровать, не снимая куртки, и просидела так, наверное, час, глядя в стену и думая о том, что теперь у меня есть кто-то, кто меня выбрал, и что это, наверное, и есть счастье, и что я, наверное, просто слишком привыкла быть одна, чтобы сразу понять, как это — когда ты кому-то нужна.

Я не знала тогда, что это был первый вечер, после которого моя жизнь перестала принадлежать мне, и что Лёха, стоявший под фонарём и смотревший на меня через стекло, уже тогда решил, что я буду его, и что ни Марк, ни я сама не сможем этому помешать.

Глава 3. Первые недели.

“Я называла это любовью. Он называл это собственностью. Мы оба врали”.

Первые недели были похожи на что-то, что я видела в кино, но никогда не испытывала сама. Марк писал мне каждое утро, и я просыпалась от вибрации телефона, и это стало моим новым способом начинать день — не с будильника, не с мысли о смене, а с его сообщения, короткого и всегда немного требовательного. Он хотел знать, где я, с кем я и когда освобожусь, и сначала мне это казалось заботой, а потом я перестала понимать, где заканчивается забота и начинается что-то другое, но не стала об этом думать, потому что думать об этом было страшно, а не думать — легко.

Мы виделись почти каждый вечер, и каждый вечер был одинаковым и разным одновременно. Он ждал меня у ресторана, и я выходила в куртке, с уставшими руками и с этим глупым чувством, что сейчас меня кто-то заберёт, и мы шли в бар, или к нему, или просто гуляли, и он говорил мало, но держал меня за руку так, будто боялся, что я исчезну. Он пил почти всегда, и я привыкла к запаху алкоголя от его куртки, и к тому, как его голос становится громче и жёстче после третьего стакана, и к тому, как он смотрит на других парней, которые слишком долго задерживают на мне взгляд.

—

Ты чего на него так смотришь? — спросила я однажды, когда он проводил глазами парня, который прошёл мимо нас в баре.

—

Ничего, — сказал он. — Просто он тебя разглядывал.

—

И что?

—

И то, что не надо тебя разглядывать.

Я засмеялась, потому что это было глупо, и потому что мне было приятно, и потому что я не понимала тогда, что это не ревность, а собственничество, и что между этими двумя вещами есть разница, которую я почувствую позже, и почувствую больно.

Мы ходили в кино. Я выбирала фильмы, а он соглашался, хотя, я думала, что ему всё равно. Однажды я выбрала какую-то мелодраму, и он просидел весь сеанс молча, а потом сказал, что это была самая глупая история, которую он видел, и что люди так не поступают. Я спросила, как поступают люди, и он сказал, что люди не ждут годами, не прощают измен, не бегут за кем-то на другой конец страны. Люди берут то, что хотят, и не оглядываются.

—

Это грустно, — сказала я.

—

Это честно, — сказал он.

Я не стала спорить. Но подумала о том, что, наверное, в его жизни было мало людей, которые его любили просто так, и что, может быть, поэтому он такой.

Однажды он пригласил меня к себе. Квартира была небольшая, но чистая, и я удивилась, потому что ожидала чего-то другого — грязной посуды, пустых бутылок, беспорядка. Но там было чисто, и пахло чем-то нейтральным, и на полке стояли книги, которых я не ожидала увидеть.

—

Ты читаешь? — спросила я.

—

Иногда, — он пожал плечами. — Когда нечего делать.

Я подошла к полке и провела пальцем по корешкам. Там были детективы, какие-то романы, одна книга по психологии. Я хотела спросить, зачем ему психология, но не стала.

—

А ты? — спросил он.

—

Что я?

—

Читаешь?

—

Читаю. В основном всё подряд.

—

Что любишь?

—

Разное. — Я замялась. — Я не очень разборчивая.

Он засмеялся и сказал, что это видно, и я не поняла, комплимент это или нет.

Вечером он открыл бутылку вина, и мы сидели на кухне, и он рассказывал мне про свою мать. Она умерла, когда ему было четырнадцать, и после этого Лёха стал для него всем — отцом, братом, тюремщиком. Он говорил об этом спокойно, без надрыва, и я слушала и думала о том, что за этим спокойствием что-то есть.

—

Ты его любишь? — спросила я.

—

Кого?

—

Лёху.

Он помолчал.

—

Я не знаю, как это называется. Он меня вырастил. Он меня спас. Он меня же и сломал. — Он сделал глоток. — Это не любовь. Это что-то другое.

—

Что?

—

Долг, — сказал он. — Я ему должен. За всё.

Я хотела спросить, за что именно, но не стала. Что-то в его голосе сказало мне, что это не тот вопрос, который стоит задавать.

Лена заметила первой. Мы сидели в подсобке после смены, и она смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать и не решалась.

—

Ты изменилась, — сказала она наконец.

—

В смысле?

—

Ты стала тише. И телефон проверяешь каждые пять минут. — Она помолчала. — Он тебя не обижает?

—

Нет, — я сказала это слишком быстро, и сама это услышала. — Он просто… он сложный.

—

Сложный — это как?

—

Ну, он пьёт. И он ревнивый. Но он меня любит.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось встать и уйти.

—

Кир, — сказала она. — Ты уверена?

—

Уверена, — ответила я, и это была ложь, но я не знала, что это ложь, пока не произнесла её вслух.

—

А Артём?

—

Что Артём?

—

Он мне звонил. Спрашивал, как ты.

Я напряглась.

—

Что ты сказала?

—

Что ты в порядке. — Лена помолчала. — А ты в порядке?

—

В порядке.

Она не поверила. Я видела, что не поверила, но не стала настаивать.

Дома всё было по-другому, и это «по-другому» мне нравилось, хотя я не сразу поняла почему. Он приходил, и квартира переставала быть пустой, и я готовила что-то простое, и мы ели на кровати, потому что стола у меня не было, и он говорил, что так даже лучше, и я соглашалась. Он оставался на ночь, и я привыкла засыпать, чувствуя его руку на своей талии, и привыкла просыпаться от того, что он уже встал и курит в окно, и привыкла к тому, что он не говорит «доброе утро», а просто смотрит на меня и кивает, и мне этого хватало.

Однажды ночью, когда он спал, я лежала рядом и смотрела в потолок, и думала о том, что я, наверное, счастлива. Я перебирала в голове всё, что у нас было, и всё, что ещё будет, и мне казалось, что я наконец нашла своё место, и что это место — рядом с ним, и что я готова на всё, чтобы это не закончилось. Я не знала тогда, что эта готовность — «на всё» — это именно то, что от меня ждут, и что Лёха, который уже тогда знал о существовании Киры, ждал этого больше всех.

Лёха появился снова через две недели, и на этот раз он не просто постоял под фонарём. Мы были в том же баре, и Марк отошёл в туалет, и я сидела одна, и вдруг рядом со мной опустился он — светловолосый, голубоглазый, с той же улыбкой, от которой у меня внутри всё сжималось, — и сказал:

—

Привет, Кира. Я Лёха. Брат Марка.

Он сказал это так, будто мы уже были знакомы, и будто он имел право садиться рядом со мной, и будто я должна была этому обрадоваться. Я сказала «привет» и оглянулась на туалет, и он заметил это и усмехнулся.

—

Не волнуйся, он не выйдет ближайшие пять минут. — Он откинулся на спинку стула. — Я хотел с тобой познакомиться. По-нормальному.

—

Мы знакомы, — сказала я. — Ты стоял под окнами.

—

Стоял, — согласился он. — Но это было не знакомство. Это было… — он помолчал, подбирая слово, — наблюдение.

Мне не понравилось это слово, и я сказала, что мне не нравится это слово, и он засмеялся, и сказал, что я забавная, и что Марк, наверное, не говорил мне, что у него есть брат, который умеет быть забавным.

—

Он говорил, — сказала я. — Он сказал, чтобы я не обращала на тебя внимания.

—

Ну конечно, — Лёха улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего мне захотелось встать и уйти. — Он всегда так говорит. А потом всё равно приходит ко мне, когда ему что-то нужно.

Я не стала спрашивать, что именно нужно, и он не стал объяснять, и в этот момент вернулся Марк, и лицо у него было такое, что я испугалась. Он сказал Лёхе «отвали», и Лёха сказал «я просто знакомлюсь», и они смотрели друг на друга, и я сидела между ними и чувствовала, как воздух становится тяжёлым.

—

Пойдём, — сказал Марк, взял меня за руку и вытащил из бара, и на улице он шёл быстро, и я почти бежала за ним, и когда я спросила, что это было, он сказал:

—

Ничего. Просто не общайся с ним.

—

Почему?

—

Потому что я так сказал.

Он сказал это так, что я не стала спорить, и мы шли молча до самого дома, и я думала о том, что что-то не так, но не понимала, что именно, и не понимала, почему мне так страшно.

Той ночью он был грубее, чем обычно, и я не стала его останавливать, потому что думала, что это из-за Лёхи, и что если я буду терпеливой, то он успокоится. После он лежал на спине, смотрел в потолок и молчал, и я лежала рядом и чувствовала, как что-то между нами изменилось, но не могла понять, что именно и в какую сторону.

—

Ты меня любишь? — спросила я.

Он помолчал.

—

Я же сказал, что ты моя.

—

Это не то же самое.

—

Для меня то же самое, — он повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. — Кира, я не умею по-другому. Я не умею говорить красивые слова. Я умею только держать. И я тебя держу.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому просто прижалась к нему, и он обнял меня, и я закрыла глаза, и сказала себе, что это и есть любовь, и что я просто слишком многого хочу, и что надо быть благодарной за то, что есть.

Я не знала тогда, что Лёха уже начал собирать на меня досье, и что через несколько дней он позвонит Марку и скажет, что у него есть для меня «работа», и что Марк согласится, потому что не сможет отказаться, и что я, ничего не подозревая, сделаю первый шаг в ловушку, из которой потом не смогу выбраться.

Глава 4. Работа.

“Я думала, что это просто пакет. Я думала, что смогу уйти. Я думала много глупостей”.

Всё началось с того, что Марк попросил меня об одолжении. Он редко о чём-то просил, обычно просто ставил перед фактом, но в тот вечер он был странным — тихим, трезвым, с этим выражением лица, которое я видела у него всего пару раз и которое означало, что он чего-то боится. Мы сидели у меня на кровати, он держал меня за руку и смотрел в сторону, и я уже тогда поняла, что сейчас будет что-то, что мне не понравится.

—

Мне нужна твоя помощь, — сказал он. — Один раз. Просто передать кое-что. Лёха попросил.

Услышав имя, я напряглась.

—

Какую помощь?

—

Небольшую. Ты просто зайдёшь в одно место, оставишь пакет и выйдешь. Никто тебя не тронет. Это безопасно.

—

Марк, я не хочу иметь с ним дело.

—

Я знаю, — он сжал мою руку. — Но я должен ему. Ты не понимаешь, он… он держит меня. Если я не сделаю то, что он просит, он может сдать меня.

Я не стала спрашивать, что именно он может сдать, потому что уже тогда, наверное, догадывалась, и мне стало страшно не за себя, а за него, и этот страх оказался сильнее здравого смысла. Я сказала, что подумаю, и он поцеловал меня в лоб и сказал, что знал, что я соглашусь, и от этих слов мне стало и тепло, и тошно.

—

Что в пакете? — спросила я.

—

Не знаю. И не хочу знать.

—

А если там что-то… плохое?

—

Там не плохое, — сказал он. — Там просто вещи. Для людей.

Я посмотрела на него и поняла, что он врёт. Или не врёт, а говорит не всю правду. И от этого мне стало ещё страшнее.

Лёха написал мне сам, через два дня, хотя я не давала ему номера. Сообщение было коротким: адрес, время, слово «спасибо». Я перечитала его несколько раз и почувствовала, как что-то внутри меня сжимается в комок, но я уже дала согласие, и отступать было некуда, и я сказала себе, что это правда просто пакет, и что всё будет быстро, и что после этого я попрошу Марка, чтобы это было в последний раз.

В тот вечер я вышла из дома по адресу, который он прислал, и это был старый двор за гаражами, где не горел ни один фонарь, и я ещё подумала, что здесь даже днём-то страшно, и ускорила шаг. У нужного подъезда стояла машина — тёмная, с выключенными фарами, — и я не успела ничего сообразить, как дверь открылась и кто-то схватил меня за руку. Я хотела закричать, но в этот момент на моё лицо легла ладонь, и я почувствовала укол в шею, и мир начал расплываться, как будто кто-то выкрутил резкость на минимум.

Последнее, что я помню, — это запах бензина и чей-то голос, который сказал: «Не дёргайся, всё будет хорошо».

Я пришла в себя от того, что было неудобно. Руки были стянуты за спиной, и я лежала на чём-то холодном и твёрдом, и голова гудела так, будто внутри неё кто-то стучал молотком. Я попыталась пошевелиться, и это получилось плохо, и я почувствовала, как верёвка впилась в запястья, и я поняла, что не могу их развести.