Мой рай и ад: я работала в школе

Это обратная сторона школьной медали, травма, которая оставила глубокий след в наших душах, и мы излечивались от нее годами. В какой‐то момент я решила никогда больше не ходить на встречи выпускников и ничего не вспоминать. Не скажу, чтобы мне очень интересны были мои одноклассники и их жизнь. Мы никогда не дружили.

Мне стало чуть проще и легче, когда лучшая на свете школа стала уходить все дальше в воспоминания, исчезать из моей нынешней жизни.

Рай:

Но вот совсем недавно, когда после окончания гимназии прошло 30 лет, тот самый парень, который чудесно поступил в МГУ, решил организовать нашу встречу. 30 лет… Не могу себе объяснить, зачем, может, хотела еще раз проверить себя, но я пошла. Все отмечали, что встреча получилась потрясающей, этого никто не ожидал. Я вдруг стала участницей откровенного разговора о школьных страхах, о том плохом и хорошем, что каждый запомнил и что несет через всю жизнь.

Беседа эта оказала необыкновенный психотерапевтический эффект, я почувствовала, что у всех словно пали оковы. Мы сорвались с крючка, о котором когда‐то говорила моя одноклассница. Я впервые была среди этих людей собой. Я увидела, что и их мучили те же страхи, и они это так же пытались скрыть тогда, во время учебы. Мы стали понимать друг друга. Мы спорили и не во всем были согласны: например, у меня нет никакой обиды на классного руководителя за ее жесткость, потому что я понимаю ее как коллега. Теперь – как коллега. Думаю, что она не была бы собой, если бы вела себя иначе.

Ребята вспоминали эпизод, который случился до моего появления в ШПЧ, но о нем еще долго говорили в школе. В восьмом или девятом классе пропал журнал. Пропал бесследно. Так и не нашли. Был большой скандал. Классные журналы хранятся в архиве много лет, это документ, потерять его – преступление, восстановить с точностью невозможно (электронных журналов тогда не существовало). Кто‐то говорил, что его закопали далеко от школы. Можно было, конечно, подумать на двоечников, желавших скрыть от родителей очередной «неуд». Но в гимназии Фридмана почти не было таких. Тогда кто и зачем? Случайная двойка у отличника? Вычисляли, у кого, кто мог. Так и не выяснили. Но сейчас, на встрече выпускников, нас интересовало не это: мы обсуждали с болью и почти со слезами, что не согласны были с действиями классного руководителя. Ребят тогда собирали, вели долгие беседы, психологическое давление переходило все границы. И теперь, через тридцать лет, мы спрашивали друг у друга: так ли велик был проступок, стоил ли он такого наказания. Мы спорили: «Перестань, это как понимать… ты же не брал журнал?», «А что учителю было делать, ей тоже влетело…», «А я понимаю», «А мне было все равно», «Нет, учитель не должен был так делать»… Я увидела перед собой уже другое – разные типажи современных родителей. И так и не решила, на чьей я стороне. Для меня было ценно, что спустя тридцать лет я увидела своих одноклассников обычными, понимающими, вовсе не высокомерными людьми.

Я все это пишу сейчас не для того, чтобы рассказывать о пережитом в школе. Я хочу сказать главное: чтобы дети могли расти, развиваться, идти вперед, надо учить их решать именно те задачи, которые в данную секунду им не по плечу. Вернее, они думают, что не по плечу. Задачи, от которых здесь и сейчас – страшно. Но преодоление возвышает. Делает тебя победителем: над собой, над ленью, над страхом незнания. И только тогда ребенок будет учиться брать новые и новые вершины. Школа Фридмана учила нас по таким принципам. Поэтому было так тяжело. И тем слаще были победа и успех.

Например, в десятом классе я впервые узнала, что, оказывается, можно задать выучить наизусть не просто абзац прозы, а несколько страниц критики. Зачем это нужно – стало понятно позже, когда мы начали использовать цитаты в сочинениях в качестве аргументации. Но сперва, получив задание – выучить наизусть статью Писарева, мы приходили в ужас, и у всех был один вопрос: а когда это делать?! Но спросить об этом учительницу даже в голову не приходило. Да она и не увидит наших лиц – всегда смотрит, как помните, в сторону (только теперь я понимаю, что не просто так!), и своим уверенным молчанием дает нам понять: да, учим, это естественно, правильно, иначе нельзя, а разве может быть иначе? И ты выучиваешь. И понимаешь, что уже чем‐то отличаешься от молодежи, шастающей по улицам. И задираешь нос.

А представьте себе такое же задание в современной школе. Перегруз! СанПиН! Нормы! Я зажмуриваюсь и уже жду удара, проигрывая в воображении ситуацию: жалобу в департамент от яжематерей. Да-да! Они не дремлют. Помочь ребенку с домашним заданием у них нет времени и сил, а жалобу накатать – легко! И нажатием одной кнопочки отправить… Поэтому и нет больше такого образования, какое получила я.

Я убеждена, что никаких норм домашних заданий не должно быть. Учитель знает, сколько нужно поработать ученику, чтобы усвоить тему.

Бывает, тяжело ложится что‐либо в голову. Кому‐то легче, кому‐то труднее. Есть темы, которые не дашь играючи. Таблицу умножения, например. Сколько ни рисуй ее в картинках, сколько ни придумывай компьютерных игр для запоминания – ее надо сесть и выучить. Это труд. Я преподаю еще и английский язык и знаю: чтобы в голове уложились времена, чтобы ребенок научился их различать и понимал, в какое из них перевести русское предложение, надо по каждому времени написать предложений не менее ста. О каких нормах мы можем здесь говорить? Каждый из нас помнит: когда не решалась задачка, всей семьей решали. И не считали это зазорным, не ругали школу и учителей.

Я считаю так: это твой ребенок. Ты в конечном итоге отвечаешь за его образование и успех. Родитель.

Поэтому выдуманное чиновниками (с какой целью?) понятие «объем домашнего задания» – для первого класса столько‐то, для второго столько‐то – тоже направлено на разрушение образования, на то, чтобы дети искали поводы не делать заданного, а взрослые потребители – родители – повод пожаловаться. Ведь очевидно: кто‐то хватает на лету, кто‐то нет. Не понял письменные вычисления в столбик – надо прорешать очень много. Сидеть и делать. Только тогда уляжется, станет навыком. Компетенцией. Это твой труд. Нельзя бросать, надо проявить силу воли и стараться. Большинство современных детей стараться, к сожалению, не умеют.

Никаких игр, развлечений, пока не сделано дело. Если бы это правило соблюдалось в каждой семье, поверьте, не было бы жалоб, не уходили бы учителя, и школьники легко сдавали бы любые экзамены – и те, что сдавали мы в советское и постсоветское время, и нынешний ЕГЭ.

Украденный первый класс

Университет дал мне не только педагогическое образование. Он научил многозадачности. Не скрою, учиться мне было несложно, по основным предметам я не открыла почти ничего нового курса до третьего, училась по старым школьным тетрадкам. Спасибо, гимназия Фридмана! А все, что касалось педагогики и методики, я впитывала очень внимательно. Задавала вопросы, примеряла к реалиям. И сразу решала: это мне подходит, а это – нет. Прекрасно помнила опыт из детства, когда я находила нужные слова для одноклассников, объясняя им непонятый материал, и молчаливо спорила с Ириной Константиновной: нет, тут не так, надо вот так ему сказать, попроще, и он поймет.