Инаковость

Якобы грезит.

Тронут умом.

Осенённый духом-нажимом.

Последний визит в отчий дом

скандалом да по режиму

реакционному.

Других верно не будет.

Аукционному

дому судей,

где предпоследний лот –

русской философии оплот.

Холодной струйкой пот.

По хребту молот.

Вносит лепту интеллектуальный голод.

Холод не только от зимней стужи.

Не только от дождя – лужи.

Когда молод,

не видишь очевидного:

червивый плод

некогда ликвидного

древа жизни

больше не завидного.

До рези обидного,

до казни подкидного

играешь дурачка немого.

***

Воспетая веками русская мысль.

Загнана в стойло юная поросль.

Гневно дышит ковыль.

Бесконечно презренная быль.

Наисвежайшая недоросль.

Стегаю бездуховные заросли.

Вымученная мораль –

интеллекта гусли.

Играют как встарь.

Если разможжённая гарь

заполнит мозг

диким визгом стегающих розг, –

преостановится пуск ракетоносителя –

юного просителя,

что ставит взрослый вопрос.

В отпуск бы усилителя

вакцинных доз.

Сующих везде нос –

класс реакционных бонз.

Дали бы, наконец, шанс

смелости напора юности.

Опора – аванс

смеющейся жадности.

Прованс,

берег лазурный,

туманный Альбион.

Цвет рьяно-пурпурный –

молодой хамелеон.

Блестяще-лазурный

богов пантеон.

Вопрос дежурный:

что делать?

Не стоит поднимать.

С ним парный:

кто виноват?

Не стоит снимать.

Извилин гладь

не стоит ворошить.

Виват, нефтедоллар!

Туши интеллект.

Взметнувшийся пар

потребительских сект.

Как блестящий нектар

машинный аспект.

Идущих в ногу

миллионов проспект,

словно пожар

закачанных в воздух комет.

Молящийся богу

договорный кредит-след –

саммит,

практикующий мировой аудит

золотовалютных элит,

погостовских плит.

Мировой научной мысли,

запутавшейся в ржавой корысти.

Хлыста бы ввести в обиход,

чтоб от хвороста не загорелся приход.

Совершить бы обход

всех злачных мест.

В один присест

выкорчевать гнилую философии

потребительскую теософию.

Щелестящий поток брани

кувыркается у ног.

Блестят на солнце грани.

Давит потолок.

Детские сани

за окошком бегут.

Радости блики

нежность стерегут.

Закупорена

словно бутыль вина.

Пробка намертво вставлена.

Робко смотрю в окна.

Даже еда доставлена.

После беспокойного сна

дышится как-то тревожно.

Календарная две недели весна

странно морозна.

Смотрит настороженно.

Не спешит теплеть.

Снега бережно

сохраняют наледь –

земли плеть.

Гололёда круговерть.

Ожидание – паперть.

Пар изо рта –

четверть тепла марта.

***

Маслечная неделя с утра

солнца блин распластала.

Предвкушением воскресного пепла

ласкала словно у моря скала.

Освобождение снискала.

Зимы чучело

укутала солома.

Бью челом –

одна против лома.

Как долго я сижу дома,

вынашивая рождение первого поэзии тома.

Тискала одиночество,

словами соря.

Вкусила затворничество,

не говоря

цветного пустословия,

даря книге заглавие.

Отечество – моё сословие.

Пишу для его здравия.

***

Героический подвиг –

жить вопреки.

Предвосхищая сдвиг

полнокровной реки.

Сошедших с орбит берега.

Полёт сбит.

Стынут снега.

Одиноко стоит,

не надеясь. Спросонок.

Бог простит.

Вернётся взрослый ребёнок

в ту страну, где покой с пелёнок.

Где гладит копытцем

вымя телёнок.

Перламутровым ситцем

молочных пенок

вышит рукой венок.

Розовых шипов пряток

насущной вехой мудреца пяток.

Бессмертных типов создавая фигуры,

втискивая в структуры

поэтической аббревиатуры,

отыскивая грани тщеславия,

кивая в сторону пустословия,

приближая финальное послесловие,

обыскивая тупое злословие,

живая –

такое существования условие.

Неравнодушная.

Чествование сословия

забытого соловья.

Песней летят комья.

Среднестатистическая семья –

насилие, унижение, приближение дня

разорвавшейся бомбы –

родственные распластанные котокомбы.

Земли устланные пломбы,

вырванные с мясом зубы,

в глазах – удивления ромбы.

Многовековые дубы –

оставленные судьбы.

***

Отравленные губы

вечного Моцарта.

Гармония звуков

предсмертного концерта.

Голуби будущих внуков,

держите крепче конверта

письма.

Словесная тесьма –

последняя черта,

что соединяет века.

Прошлого и нынешнего человека

заведённая картотека.

Литература не дискотека,

не «танцующая пустота».

Литература не потеха,

метеора глава.

Не очередь пистолета –

ода.

Литература – веха

полёта народа.

Литература не для смеха.

Для пурпура пота,

нужного слова топота.

Заслуженная слава

бессмертного ропота.

***

Как заведено:

часы так гулко стонут.

И мрачное окно

слепые мысли тронут.

Прохаживаюсь средь

суматошной привычки.

Закатная медь

небо запирает в кавычки.

Отзвенела дня очередь.

Несносный опускается вечер.

Заплетая провода в прядь,

городских чар бытовой спешки

деревьев-скелетов томятся пешки.

***

Весна выпишет билетов пачки.

Сколько смогут унести в заначке.

Наполнены сором мешки.

Одиноко теснят дорогу.

Камешки

выплеснул океан на подмогу.

Юные пташки

нежно щебечут.

Кличут весну.

Склоняя ко сну

вечную мерзлоту.

В позолоту

роняя блесну.

***

Судьба за меня исправляет ошибки.

Дарит всеопонимающие,

обнимающие улыбки.

Объятия пошлости,

к сожалению,

навязчиво липки.

Поколению

не прощают

шалости шлепки.

Приглашают в гости

моления щепки.

Играют в кости

тления дощечки.

Мерки спотыкаются

об эталон.

Дёргаются щёчки.

Мне жаль,

что разрушен был Вавилон

дыханием башенной ночки.

***

Поднимается дым

хрущёвской оттепели.

Съезда сын

развенчал купели

за алтын

властной постели.

Прикорнул в хаосе метели.

Чёрт дёрнул снести с петель

выстраданный культ,

отправить на мель

ядерный пульт.

Презирать Нобеля

альт веков.

Рангов табеля

фальш богов

чтит каждый,

попавший в закулисье.

Бабаранный марш,

лицемерие лисье

не пугает ни чуть.

Абсолютная власть

согревает грудь.

Лишь ей насыщается суть.

Лишь от неё пылает кровь-ртуть.

***

Хочу весны!

Хочу встать и видеть сны!

Хочу втоптать бессилие.

Прекратить роптать на всесилие.

Осознать стать.

Гнать знать.

Лететь пташкой.

Не чувствовать себя букашкой.

Не прикрываться бумажкой.

Впереди держать раскрытую ладонь.

Слышать где-то деревенскую гармонь.

Молодецкую удоль

ставить вдоль

капитальной стены,

чтобы ружья-вены

посылали соль

расстрельной арены.

Словно заблудившаяся в шкафу моль,

стерегла боль астральной сирены

в графу – роль натальной мены.

***

Мне тесно в женском обличье.

Мне место в пантеоне величия.

(Пишу в приступе собственной важности

руководящего поэтом полномочия).

От мужчин не вижу отличия,

близорукой нужности.

Как впрочем того же приличия

циничной наружности.

Талант, верно, в наличии.

На излечении у времени.

Скинуть бы бичи

со своего темени.

Повремени ставить крест

на испуганной замарашке.

Снова возьмём Брест,

коль забудем гены барашка.

Вышел из моды трест.

Улетел словно пёрышко.

Сколько тридцатилетних невест

подпирают старости донышко?

Скольких поэтов скосил арест?

Их великое солнышко?

Сколько полегло в ссылке?

Где то увеличительное стёклышко?

Есть ли ещё местечко?

Травля коллег – широкий жест.

Но… Пылко бьётся сердечко.

***

Полтора килограмма труда –

ежегодная привычка.

Выстраданная каллиграфии руда

словно пороховая спичка.

Ждёт своего суда

редкая птичка –

маленькая будда-синичка.

Запряжённая под окном бричка

ищет подходящего повода.

Стынет ароматная выпечка

от убийственного довода.

Для поэта бредовая горячка,

как для медведя – зимняя спячка.

Как для моря – корабельная качка.

Как для садовника – чернозёма тачка.

Как для банкира – пухлая пачка.

Как для факира – фокуса заначка.

Как для эфира – дух.

Как для лиры – воздух.

Как для Эмира – Аллах.

Как для мира – прах.

Как для пира – господина взмах.

***

День посмурно поскрипывает

как сломанное колесо.

Облачный дым уплывает

как вода в песок.

Незаметно остывает

кураж эфеса.

Всего лишь мираж –

бывший повеса.

Медленно отрывают

волосок бесы.

Спросонок,

не видя прок,

входит в раж.

Мессы

слышен тоненький голосок.

Чужестранный выбор –

папский недобор.

Где-то далеко течёт Тибр.

Здравствует собор.

Златоглавый собор.

Новорождённость купели.

Символичный сбор,

чтобы псалмы пели.

Ангельские голоса

языками чешут колокола.

Это звонарь Микола.

Ясная на небе полоса

словно первого дня роса.

На земле стынет зола

человеческого зла.

Цепкость морского узла

от отчаяния ругала.

Хлипкость весла

безнадёжно пугала.

Стоит вековая скала.

На всхолмье забыта могила.

Летят года.

Пышет быта сила.

Ту скалу омывает вода

бурная, еле сдержишь.

Вспоминайте иногда

времени сладкую тишь.

Дурная, отчего ты не спишь?

***

Достаточно однообразной лжи!

Этой безвкусной жижи.

Ступаю средь колосьев ржи.

Мечтаю окунуться в лёд

как с севера моржи.

Наверно мой черёд

печь бисквитные коржи.

Окунать их в мёд –

тешить чревоугодие.

На шее гибнет гнёт.

Ваше благородие

госпожа любовь,

распоясалась мелодия,

рассеклась до крови бровь.

Одинокая ладья

ступает вкривь и вкось.

Вынута из туловища стержня ось.

Стёганое рубище –

от дыр гусиный мороз.

Забытое богом кладбище –

рапсодия засохших роз.

Благослови!

Дорога тяжка.

Ступает бешено нога.

В крови

игрушка.

Но у бога

за пазухой она.

Ждёт часа пушка,

как ждёт бокал – вина.

Пока жива старушка, –

опушка не страшна.

Мы все пред трона

на карачках.

Ползком, ползком,

разиня рот.

Мы все в гнилых болячках.

Одним глазком, одним глазком,

смахнувши пот.

Наполненный живот

излитой желчью.

Трубит гавот.

Хочу своею речью

воспламенить народ.

Не соглашался чтоб

покорным слыть.

Ступая в гроб,

спокойным быть.

Как тщедушный раб

безинициативно ныть.

Разрушенный деревенский сруб

горькими слезами коптить.

Когда век груб,

разрубить цепей нить.

Когда синева губ

так хочет пить.

Беспочвенность судеб

прекращает корить.

В права вступает Феб,

чтоб словом одарить.

***

Мой будущий хлеб.

Слов полны тетради.

Снизошёл капризный Феб.

Бога ради

успокой мою пылкую кровь.

Загороди

взметнувшуюся бровь

крылами Серафима.

Тем, кто кричит: «Анафема!»

свиными рылами.

Ступаю скромно.

Хранима.

Кончилась зима –

игра грустного мима.

Иду за вилами.

Необходимо.

Затемно.

Едва волочу ноги.

Прекрасная Дама –

та, что умна,

та, которую любят боги.

Евгения

***

Наскоком не прошибёшь.

Нож,

боком не становись.

Ложь,

не объегоришь.

Игрой

личину открой.

Явись мглой!

Горишь в лихорадке

холодного дня.

Когда-то в порядке

была родня.

В запущенном без ухода саду

коверкает злоба горечь-беду.

Отринь невнимание!

Отринь войну!

Даруй понимание

воину,

что вскинул меч

на хрупкость плеч.

Вспомни Каина.

Плачет навзрыд речь.

Стынет сердца дома печь.

Фаина!

Небесный ангел!

Снизойди до дочери.

Коварных дел вечера

выдуй ветры.

Потуши факел.

Заройте топор.

Вспомните мантры:

«Семья превыше ссор».

Радужной палитры

начните разговор.

Выпитой крови литры.

Подлый наговор.

Ангелы будут арбитры.

Помогут решить спор.

Бесконечно хитры –

многоголосья хор.

Квадратные метры –

совести укор.

Сломались термометры.

Ртуть – позор.

Начертила на полу узор.

Вдыхаем пары отравы.

Господь – цензор

выплеснутой лавы

красных зорь.

Для вас не будет славы,

будет хворь.

Одумайтесь, ненавистницы!

Карьерные лестницы

усыпаны нашей болью.

Майтесь, прелестницы

выдуманной ролью.

Бойтесь поясницы,

простреленной солью.

Бойтесь божницы-узницы,

меж нами разницы.

Бойтесь таланта кузнецы.

Одного мизинца бойтесь.

Фолианта искусницы

ответного гонца.

Бойтесь закрытых ресниц

конца.

Бойтесь зарниц.

Это не угроза.

Просто вы – крупнокалиберная заноза.

***

Причина многих бед –

равнодушия позорный след.

Друг другу безразличны

наши пугливые шаги.

Человеческие судьбы безличны.

Думаешь, что вокруг враги?

Обрати внимание

на соседа с краю.

«Позолоти понимание».

Знаю.

Каждый крест тяжёл по-своему.

Весит, кажется, тысячу тонн.

Коль ближний угодил в яму, –

ему помочь хороший тон.

***

Мы не живём в раю.

Одиноки в строю.

Не приемлю!

Я рою

носом землю.

Слёзы лью

над бездушностью нашей

запятнанной сущности.

Гнать бы взашей

мнимые ценности

ускользающей будущности,

нависающей степенности

сердечной усреднённости,

телесной тучности

вменённости,

вещевой кучности

участи,

разъединённости живучести.

***

Поэт в России

Глашатай или лирический герой?

Перед крахом

государственной запятой

одним махом,

кистью одной,

дышит прахом.

Вслед за страной.

Не боится смертной схватки.

В чреве матки

выстраданный крест.

Кто-то думает сутки

длится ломающий руки жест.

Ни одной свободной минутки –

не присесть.

Деревянные поэтовы колодки

выточила жесть.

Поэт в России

Обречён на туманящую лесть,

пугливую

и уродливую

закулисную месть.

Даются свыше помыслы,

страсти посыл.

Тихие мысли

утоляют пыл.

Пока не остыл

гневный окрик в крови,

не прикроет тыл.

Вскинуты брови –

в недоумении жил.

В одном единственном слове

«поэт» черпал сил.

Всегда наготове:

пошлость брил.

Многим мешающей голове

верно служил.

Харкает кровавой слюной.

Слегка душевнобольной.

Поэт пред иконой

лишь склоняется.

Пред Господа короной

падает ниц.

Пред людьми не пятиться.

Не боится гробниц.

Дышит вечностью

удивлённых лиц.

Пышет беспечностью

вырванных с мясом петлиц.

Не забывается горячностью

громко стонущих улиц.

Не скрывается

в шуме миллионных столиц.

Наказать не пытается

осаждающих тупиц.

Не оставляет в словесном вязании

ржавых спиц.

Не прячет в железной клетке

райских птиц.

Не ставит метки.

Не берёт в силки.

Не бросает носилки,

даже если на них лежат враги.

Надеется на просветление

сердечного затмения.

Поэты редки.

Берегите.

Даже объедки

стерегите.

Не увидите

сверкающие пятки –

не играет в прятки.

Не хлыстайте, плётки!

Не запирайте решётки!

Пока вы на кухне сидите,

пьёте, едите,

поэт в жесточайшем цейтноте

собирает крупицы плоти.

Вы жестоко судите

каждый промах

нравственной судьбы,

не видя ворох

душащей борьбы,

со всех сторон падающей злобы.

Кто громче всех кричит: «Он не поэт!»?

Снобы.

Зубные скобы,

протезы

скрывают не только гнилые зубы,

но и сердечные порезы.

Этим любы.

Не обижайся, поэт,

если кто-то глумиться.

Минует того божественный свет.

Пусть лакомится,

строя темницу.

Этим и запомнится

покойный навет.

Пусть на куски рвёт,

кидает в кювет.

Сражайся, поэт!

Настанет день, –

от солнца уйдёт пугливая тень.

Опомнится землица.

Всё осознает и заревёт,

когда в потомках поэт оживёт.

Покосится плетень.

Выпадут ржавые гвозди.

Драгоценных слов грозди

прорастут в саду.

Зацветут вишни –

первый раз в году.

Поэт не будет лишний,

свою приближая беду.

Только на смертном одре

поют оды

в чувственной хандре

покинутые поэтом народы.

Приоткрыв чадры

душевную занавесь,

остаётся родной – весь.

К утру изморозь,

в сердцах зной.

Покинет спесь

нравственный слой.

Покоется над тиной –

здесь.

Над сутулой страной

траурная пронесётся весть –

осиротела.

Бренного поэтова тела

сгубила чёрная зависть.

Помните!

До последнего вздоха пела.

До предела

дышала Россией,

её вековой фобией.

Единственная почесть –

поэта сохранённая честь.

Прошу это учесть,

когда по косточкам запятых,

имея смелость

разбирать художника кисть,

в смятых башмаках

пройденную жизнь,

ищите в точках

многоточия смысл,

в строчках – мудрую мысль.

В бессонных ночах,

в красных от слёз очах,

в морщинах,

в телесных рубцах,

в сжимающих щипцах,

в причинах,

там, в глубине,

живёт нежная,

безусловная любовь

к загадочной стране –

не просчитанная,

не запятнанная.

В порядочной броне,

не выброшенная вовне.

***

Как мало я знаю пророчеств.

Сразу – протест.

Гладильной доской одиночеств

вечных невест.

Листвы скомканной осень.

Продрогший колышется ясень.

Ступает невесомый оттиск

хлебным мякишем песен.

Еле слышная ржавая поступь.

Уловимый риск тесен.

Колит в районе груди.

Трещит мениск.

Белый голубь, разбуди

утра прозрачную осязаемость.

Жёлуди не суди

за взаимозаменяемость.

Оникс – за вкрапления.

Минск – за давление.

Писк не принимай за испуг.

За отравление –

аргументы подруг.

За уравнение

с неизвестным – мужчин.

За документы –

договорной сплин.

Первую рюмку –

за почин.

Женскую юбку –

за долгожданный клин.

Первый ком –

за масленичный блин.

По пальцу молотком –

за русского языка помин.

Воды глотком

не туши камин.

Захолустным городком

домов-хижин

не стесняйся гордиться.

Не успеет остыть ужин –

оживёшь,

чтобы величием насладиться

необъятных,

за горизонт уходящих красок,

стоящих рядком босоногих высот.

Природы щедрый подвиг

воли с надрывом подъём.

Загадочный русский зигзаг:

над обрывом воем с конём.

Порывом близок.

Сомнением низок

русский слом.

Резок под дулом,

притворяясь ослом.

Яснеет базедовый глазок.

Боем чертит мазок.

Всем лицемерным посулам

встаёт колом

стержневой хребет.

Смазать маслом

обет.

Говорить!

Рыдать!

Чтобы кредит и дебет

не был балансом бед.

Творить!

Созидать!

Комом в горле встаёт обед,

когда Россию трясёт навет.

Когда слишком долго не было побед.

***

Достойны презрения

попытки

запятнать прозрения

пожитки.

Для тех, кто, прикрываясь

якобы достатком,

скрываясь

под мнимым порядком,

тешит тщеславие

высокомерным слогом,

душевным человеческим подлогом,

выпячивая сквернословие,

пестуя злословие.

Не с того начинает предисловие.

Зачинает окисление

заблудившегося в дебрях

вседозволенности поколения,

развенчивает прах затхлого тления.

Коленопреклонения

снизошедшее поэтическое веление.

***

В каждой фразе

сквозит мысль.

Как в разбитой вазе

была некогда жизнь.

Новорождённая поросль

сменяет неугодных ей отчизн,

пестует спелую корысть.

Сердце разъедает жажда-ржавчина.

Друг друга грызть –

слепая вражда

в поисках высокого чина,

закрывая глаза

от доброты дождя.

Погружаясь в тиски

зыбучей пучины,

идя позади вождя,

не отдаваясь сомнения кручине,

потребительской машины нужда

ударит по печени.

Не загорается духовная лучина –

мечены.

Икона Макдональда.

Идолопоклонники фаст фуда.

Подпирают подоконники

будущие Иуды.

Личина американизма –

лицемерная дружба.

Для русского организма

неугодная служба.

***

В сказочном городе

на берегу розовой реки

при пасмурной погоде

на берег выползают раки.

И при честном народе

в кулачной драке

чествуют природы

предопределённые атаки.

Поле красного мака –

покорёженные бока

безинициативностью зарока,

рецидивностью порока.

Отдалённая во времени смерть.

Яд длительного действия.

Самобранка-скатерть

паломничества шествия

не для яств разостлана.

Тонка нить,

порвав которую начинаешь гнить.

Устлана туманом

путевая звезда.

Развращённая дурманом

мода.

Наполнены трупами поезда

ускользающего вдаль народа.

***

Предопределённость болезни –

определённость жизни.

Опеленала новизны

тонкая грань.

Пинала осколки Отчизны

дикая в злобе рвань.

Под тонкую кожу иголки.

Колки. Колки.

Связанные узелки –

в черепной коробке опилки –

нейронные балки-силки.

Детские поделки робки.

Вырастают во взрослые подделки-кнопки.

Перестают крутиться колёса

жизненного пространства.

Мешают вставляемые палки

человеческого хамства,

вынужденного жеманства.

Кулисы убранства кокетства

скрывают пустоту.

Аббатства соседства

миллионные полисы

выдают квоту

на отсутствие работы.

Подняться в высоту,

блуждая меж ветвей.

Не мешай кроту

слышать как соловей

берёт чистую ноту.

В царстве дикарей

сражается до солёного пота.

Прерывает пение икота

грохота нагромождённого,

измождённого.

Пахота –

земленая пехота –

в тисках хохота

давится.

Готовиться обсмеять

земли забытую пядь.

***

Нежно умолкла иволга.

Бережно текла Волга.

Творческая жилка пекла.

Полна копилка пепла.

Волна-горилка –

помесь тепла телка.

Котелка

хлебавши несолоно.

Тарелка мелка.

Поэтическое полотно –

потолочная побелка.

Остыла прялка.

Хлопотно.

Смекалка

белого мелка –

покрытия асфальта.

Червового вальта

липкого фарта

забытая детства доска.

Исписанная парта.

Расстояние узко.

Тоска

звенящего в коридорах альта.

Слёз пролито немало.

Десять мрачных лет.

Юбилейное лето запала

долгожданный даст ответ.

Зачем мучение?

Зачем?

Зачем?

Для постижения учения

вечных тем,

для чаяния морем

добраться вплавь.

Мы любим горем

проверять любовь,

предпочитая выпитую кровь.