Урок для демиурга

– Я не знаю, как строятся здоровые отношения, Тай. Я не имел примера. Моя связь с миром, с моими созданиями, была связью творца, который слишком рано потерял своих детей и винил в этом себя. Или связью с братом-врагом, где каждая попытка диалога заканчивалась катастрофой.

Он сжал свои руки в кулаки, разжал.

– Я знаю, как созидать материю. Как вплетать в реальность магию. Как балансировать стихии. Но как… быть просто с кем-то? Без иерархии? Без цели что-то создать или изменить? Как просто… быть? Я не знаю. И это меня пугает больше, чем любая Чёрная мгла.

Тай слушала, и её собственные призраки бледнели перед его монстрами. Её предавали мужчины. Его же предавала сама структура бытия. Она боялась боли. Он боялся, что само его присутствие принесёт боль.

Она осторожно протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его сжатый кулак. Он вздрогнул, но не отдернул.

– Знаешь, что? – сказала она тихо. – Мне кажется, это даже к лучшему.

Он поднял на неё удивлённый взгляд.

– Если бы у тебя был идеальный пример, ты бы пытался его скопировать. Подогнать нас под него. Как Фелтисер подгонял мир под свой чертёж. А у меня… был бы соблазн спрятаться за этим примером. Делать «как надо». А так…» – она слабо улыбнулась, – «так у нас есть только мы. Два незнайки. Один – который слишком много знает о вселенной и ничего – о том, как держать за руку. Другая – которая знает, каково это, когда бросают, и боится снова протянуть руку. Мы начинаем с чистого листа. С нуля. Со страха и неумения. Как… как два подростка на первом свидании. Только нам не пятнадцать, тебе уж точно.

Его кулак под её ладонью постепенно расслабился. Пальцы распрямились, повернулись, и его ладонь легла под её ладонь. Тёплая, сильная, с едва уловимым дрожанием.

– С чистого листа», – повторил он, словно пробуя на вкус это земное выражение. – Без гарантий. Без предопределённого сценария. Только… новое исследование.

– С риском совершить ошибку, – кивнула она.

– И с правом её исправить, – добавил он. Его взгляд на их руки был сосредоточенным, будто он изучал зарождение новой галактики. – Это… приемлемые условия.

Они сидели так, руки соприкасались, глядя на это простое, невероятное чудо – контакт без боли, без цели, без подтекста. Просто тепло ладони на ладони. Первый, самый робкий шаг от бесконечного одиночества – к чему-то, что ещё не имело имени.

За окном море продолжало шуметь. Но теперь его шум звучал не как звук тоски, а просто как звук фона. Фона для чего-то нового, что начиналось здесь, за грубым деревянным столом, в доме у моря, которого не должно было существовать.

Глава 13

Контакт ладоней длился несколько сердечных ударов – её, хрупких, и его, сильных, слегка подрагивающих. Потом он аккуратно убрал руку, словно боясь перегреть редкий экземпляр. Но взгляд его остался тёплым, заинтересованным.

– Новое исследование, – повторил он, вставая. – Оно требует метода. Гипотезы. И практики.

Тай с подозрением посмотрела на него.

– Что ты задумал?

– Ты говорила о первом свидании. И о совместном творчестве. Давай объединим эти концепции. – Он сделал широкий жест рукой, охватывая комнату, дворик, море. – Это наша базовая реальность. Стабильная, но… статичная. Давай научимся её менять. Не по одиночке, как раньше, а вместе. Синхронно. Как танец.

– Танец? – она подняла бровь. -Я недавно обрела тело, а ты о танцах?

– Не о физическом танце. О танце воли. О том, чтобы почувствовать ритм друг друга. Импровизировать. – Его глаза загорелись тем самым азартом учёного, который увидел новый, многообещающий опыт. – Начнем с малого. Цвет неба.

Он подошёл к краю дворика, к низкой каменной ограде. Тай встала рядом.

– Сейчас оно… условно-дневное. Без особенностей. Сконцентрируйся. Выбери цвет. Не просто «синий». Выбери оттенок, который вызывает у тебя чувство.

Тай закрыла глаза. Цвет… Что она хотела увидеть? Цвет спокойствия? Нет, он уже был. Цвет тайны? Она устала от тайн. Она хотела… цвета волшебства. Того, отчего замирает сердце. Она вспомнила редкие моменты детства, когда зимой, в сумерках, небо становилось пронзительно-фиалковым, почти сиреневым, и в нём зажигались первые звёзды. Цвет обещания. Цвет чуда перед сном.

– Хорошо, – сказал Ант, уловив её мысль. – Я вижу мысль. Теперь… позволь мне присоединиться. Не перебивай. Дополни.

Она сосредоточилась на этом фиалково-сиреневом цвете, стараясь удержать его в воображении ясно и чисто. И почувствовала, как к её «запросу» присоединяется его воля – не перекрашивая, а обогащая. Он добавил… перламутровое мерцание на горизонте, едва уловимое, как дыхание спящего дракона. И градиент – от глубокого, почти чернильного фиолетового в зените до нежного лавандового свечения у линии моря.

Она открыла глаза.

Небо над их Обителью было именно таким. Волшебным. Замирающим. Совершенно нереальным и до боли узнаваемым.

– О, Боги, – выдохнула она.

– Это сделали мы, – поправил он мягко. – Теперь твоя очередь. Я задам основу, ты – измени деталь. Растение, вот это. – Он указал на силуэт виноградной лозы. – Я даю ему жизненную силу, устойчивость. Ты… дай ему характер. Цвет листьев? Форму? Может, пусть это будет не виноград?

Тай посмотрела на бледный контур. Виноград был памятью. Но здесь, сейчас… ей захотелось чего-то иного. Что-то столь же живое, но другое. Она вспомнила жасмин, что рос под окнами домика. Его белые, восковые звёздочки и опьяняющий, густой аромат по вечерам. Аромат лета, безопасности, детства.

Она направила эту мысль – не просто образ, а ощущение от жасмина.

Контур лозы задрожал, потемнел, покрылся мелкими глянцевыми листочками тёмно-зелёного цвета. А затем, на глазах, на нём распустились гроздья маленьких, белоснежных, идеальных цветков. И воздух наполнился тем самым сладким, тяжёлым, но не приторным ароматом.

– Великолепно, – прошептал Ант, наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат. – Ты добавила не просто изображение. Ты добавила память, связанную с позитивной эмоцией. Это меняет сущность всего растения. Оно теперь не просто декорация. Оно – хранитель твоего желания.

Они продолжили. Это становилось игрой. Ант «выращивал» камень причудливой формы у края дорожки, а Тай покрывала его мягким, изумрудным мхом и лишайником лилового оттенка. Тай «призывала» бабочку, а Ант делал её крылья полупрозрачными, с тончайшим серебряным кантом.

Они смеялись над неудачами: когда у Тай «родилась» кошка с тремя хвостами, а у Анта она «случайно» стала размером с тигра, и им пришлось вместе «ужимать» её до приемлемых габаритов. Когда Ант попытался создать поющую птицу, а получилось нечто, издававшее звуки скрежета прессуемого железа, и Тай, хохоча, «исправила» мелодию на простой, чистый свист. Ей нравилось, что он ее смешит. Она понимала, что его «ошибки» – ради нее… И это было особенно ценно.

Они двигались по дворику и саду, и мир менялся под их шагами. Он не был идеальным. Мох на камне слегка засох и скукожился с одной стороны. Одна из «жасминовых» веток росла криво. Но это придавало ему жизнь, обжитой вид.

В процессе они неизбежно сближались. Чтобы «подправить» тот же мох, им приходилось сосредотачиваться на одной точке, их плечи почти соприкасались. Как-то раз, поправляя ветку жасмина, их ладони соприкоснулись.

Искра. Почти незаметная. Не магическая. Физическая.

Тепло, перетекающее с её кожи на его. Простое касание, но в контексте их совместного творения оно приобрело новый смысл. Это был не жест утешения и не акт поддержки. Это было… частью процесса. Естественное следствие близости и общей цели.

Они замерли. Ладони не двигались, просто лежали друг на друге, пока мир вокруг дышал и благоухал их общими усилиями.

Тай первая нарушила контакт, но не отдернула руку резко, а медленно, словно нехотя, опустила её. Её щёки горели.

– Мы… хорошо работаем в команде, – пробормотала она, глядя на свои пальцы, будто впервые их видя.

– Да, – согласился он. Его голос был немного глуше обычного. – Наши воли… резонируют. Не конфликтуют. Дополняют. Как две ноты в аккорде.

Он посмотрел на небо, которое они создали, на сад, который они оживили.

– Это и есть тот самый «чистый лист». Мы не восстанавливаем чужой чертёж. Мы пишем свою музыку. По одному аккорду за раз.

– И я начинаю понимать, Тай. Ощущать. Первый шаг в нашем исследовании… он сделан. Он… успешен.Он обернулся к ней, и в его сапфировых глазах отражалось не просто знание, а открытие. Живое, трепетное, новое.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Потому что это было больше, чем успех. Это было обещание. Обещание того, что из этого странного, неумелого, пугающего «танца» может родиться нечто прекрасное. Не совершенное. Но своё.

Глава 14

Сад, небо, дом – всё это было прекрасно. Слишком прекрасно. Через некоторое время они создали «день и ночь». Но Тай начала чувствовать недовольство. Не физическое. Метафизическое. Её слегка тошнило от этой слаженной, мелодичной гармонии.

Она бродила по идеально выложенной ракушечником дорожке, мимо безупречно пахнущего жасмина, и ей хотелось пнуть камень, чтобы он отлетел куда-нибудь в заросли, нарушив порядок. Она смотрела на море с его предсказуемым, поэтичным прибоем и мечтала о шторме, который перевернёт всё с ног на голову, принесёт водоросли и обломки на их безупречный берег.

Этот голод по хаосу, по несовершенству, стал навязчивым, почти физическим желанием.

Ант заметил её беспокойство. Он всегда замечал. Он сидел во дворике, изучая структуру чайной чашки, пытаясь понять, почему она «радует глаз» – он всерьез занялся изучением чувств и ощущений.

– Ты недовольна? – спросил он, не поднимая глаз от сосуда. – Что-то не так с балансом? Свет падает не под тем углом? Аромат жасмина слишком навязчив?

– Всё слишком правильно, Ант, – выпалила она, остановившись перед ним. – Слишком… чисто. Как картинка из журнала. Мне нужна… трещина. Паутина в углу. Сорняк, пробивающийся между плитками. Запах грозы перед дождём – тот, что пахнет озоном и пылью. Мне нужна жизнь, а не её идеальная симуляция!

Он отложил чашку и посмотрел на неё с тем самым учёным интересом, который временами сводил её, земную женщину, с ума. А Ант тем временем словно сканировал ее эмоции.

– Интересно. Ты жаждешь Хаоса. Но не разрушительного, как Чёрная мгла. А… живого, органического беспорядка. Признака того, что система не закрыта, что в ней есть место для спонтанности.

– Не усложняй! – она чуть не топнула ногой, и это детское движение заставило её саму удивиться. – Мне просто не уютно в этом… в этом раю! Всё предсказуемо. Даже то, что мы «импровизируем», подчиняется каким-то твоим внутренним законам красоты и гармонии. Я хочу сюрприз! Неожиданный сюрприз! Чтобы что-то пошло не по плану само по себе!

Сама про себя Тай подумала, что она снова становится обычной женщиной, которая не знает, чего хочет, но ей это очень надо. Ну и пусть. Демиург тут Ант. Ему с этим и разбираться.

Он задумался. Его брови слегка сдвинулись.

– Само по себе… Но здесь, в этой буферной зоне, ничего не происходит «само по себе». Всё – продукт нашей воли. Твоей или моей. Чтобы появился «сорняк», его надо сознательно создать и наделить свойствами сорняка. Это парадокс.

– Вот видишь! Даже хаос здесь надо планировать! – она с досадой упала на соседний стул. – На Земле… там трава росла сама. Дождь лил, когда хотел, а не когда мы решали создать лирическое настроение. Там мылись окна, и на них оставались разводы. Ты заводил кошку, а она драла диван, блевала на ковер и царапала руки. Это было… раздражающе. Иногда невыносимо. Но это было -настоящее.

Он молчал, переваривая её слова. Потом медленно поднялся.

– Ты права. Я думал категориями совершенства. Фелтисеровскими категориями. Устранить несовершенство – значит улучшить. Но твой «голод»… он указывает на фундаментальную ошибку в этой логике. Несовершенство, спонтанность, легкий хаос – это не ошибки системы. Это её дыхание. Признак того, что она жива, а не заморожена в идеальной статике, как Мэдем.

Он подошёл к идеальному кусту жасмина, и прикоснулся к нему.

– Наделить тебя способностью к спонтанному росту… к неконтролируемой мутации… Это риск. Он может разрушить всё, что мы построили.

– А я готова на риск!» – с вызовом воскликнула она. – Лучше живой, дышащий бардак, чем мёртвый порядок!

Он обернулся, и в его глазах на секунду вспыхнула та самая искра, которая когда-то создавала миры. Ант медленно прошелся взглядом по Тай, на одно мгновение задержавшись на губах и потом – чуть ниже, на груди. А потом словно спохватился и встряхнулся.

– Хорошо. Давай попробуем. Но не на всём саду. На чём-то одном. Маленьком. Чтобы, если что… можно было изолировать. Надеюсь, я успею.

Он отошёл от жасмина к самому краю, где дорожка встречалась с естественным склоном к морю. Там росла невзрачная травка, созданная им же для фона.

– Эту. Мы дадим ей… право на самостоятельность. Ограниченную. Вложим в неё не конкретную форму, а… набор возможностей. И долю случайности.

Он протянул руку, и травинка озарилась мягким светом. Тай присоединилась. Она не думала о красоте. Она думала об упрямстве и воле к жизни. О способности пробить асфальт. О неожиданности. О том, чтобы зацвести жёлтым, ядовитым цветком посреди зелени. Или сгнить с одной стороны. Или оплести всё вокруг цепкими усиками.

Они отступили.

Травинка дёрнулась. Её стебель из зелёного стал сизовато-лиловым. Потом на нём появились не листья, а что-то вроде колючек. Потом колючки отпали, и вылезло несколько мелких, несимметричных листочков, один из которых был покрыт странными пятнами, похожими на ржавчину.

Это было… некрасиво. Странно. Совершенно не вписывалось в идиллию.

Тай замерла, глядя на это чудовище. И чувствовала, как внутри у неё расцветает дикая, непонятная радость.

– Оно… уродливое, – констатировал Ант, но в его голосе не было осуждения. Был интерес. – И совершенно непредсказуемое. Я не знаю, что оно сделает завтра. Вырастет на метр? Засохнет? Покроется пушистыми спорами. Пойдет жевать ставни на окнах?

– Именно! – прошептала Тай. – Оно живое! По-настоящему!

Она опустилась на колени перед странным растением, не боясь его колючек или пятен. Она смотрела на него, как на величайшее произведение искусства. Потому что это было первое, что они создали не «правильным», а свободным.

Ант стоял рядом, и на его лице медленно проявлялось понимание.

– Ты учишь меня, Тай, – сказал он тихо. – Ты показываешь, что красота – не в симметрии. А в потенциале. В возможности быть иным. Даже если это «иное»… не эстетично с точки зрения устоявшихся канонов. Это… природа жизни. А природа женщины…

Он запнулся, подбирая слова, не из своих трактатов, а из нового, рождающегося в нём понимания.

– …Это лёгкий, творческий хаос. Не разрушение. А отказ от жёстких форм. Способность рождать новое, непредсказуемое из самой себя. Мужчина… часто стремится создать стабильную структуру, основу. Чтобы внутри неё… мог цвести этот прекрасный, немного пугающий хаос. Не контролируя его. А… предоставляя ему пространство. Доверяя ему.

Тай подняла на него глаза. Её собственный «лёгкий хаос» бушевал внутри, смешивая восторг, благодарность и что-то ещё, тёплое и щемящее.

– Ты не боишься, что мой «хаос» всё разрушит? – спросила она, указывая на уродливо-прекрасное растение.

– После того, что мы уже прошли? Нет. Я верю, что твой хаос… не разрушит основу. Он сделает её прочнее. Потому что он будет её проверять. И обновлять. Как шторм очищает море. Как огонь обновляет лес.Он посмотрел на неё, потом на их дом, на море, на небо с перламутровым отсветом. Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. И когда её пальцы сомкнулись на его ладони, она почувствовала не просто поддержку. Она почувствовала некую связь и бесконечное доверие. Доверие к её «несовершенству». К её «голоду к жизни». К её праву привнести в их идеальный мир немного живой, колючей, непредсказуемой правды.

И этот момент был красивее любого заката, гармоничнее любой музыки. Потому что он был настоящим.

Глава 15

Ощущение глубокой, почти мистической связи было прекрасным. Оно грело изнутри, как выпитый перед сном глинтвейн. Но утром Тай проснулась с другим чувством – жгучим желанием сделать что-то сама. Не в симбиозе, не под его чутким руководством. В одиночку. Что-то простое, земное, не несущее вселенской значимости.

Ей захотелось лепить из глины. Что-то простое, понятное, земное.

Не идеальной, волшебной субстанции, готовой принять любую форму по велению мысли. А грубой, пахнущей землёй, холодной и упрямой глины, которую нужно месить, бить, чувствовать её сопротивление.

Она вышла из дома и, сосредоточившись, вытянула из «ничего» перед собой ком. Он был правильного серо-коричневого цвета, влажный, вязкий. Она села на ступеньки рыльца, положила ком перед собой и просто… уставилась на него.

Что создать? Вазу? Чашку? Грубую фигурку? Неважно. Важен был процесс. Акт физического усилия, который оставит след не только в материи, но и в её собственной, новой памяти.

Она вдавила пальцы в глину. Холодная, плотная, живая. Она начала мять её, и с каждым движением в её сознание пробивались не образы, а чувства. Не связанные с глиной. Почему они вдруг стали появляться? Из-за того, что обычная простая работа расслабляла разум и давала время подумать? Она не знала. Начало всплывать то, что она так долго прятала от самой себя. Тщетность. Та самая, знакомая, земная тщетность всех её усилий. Бесполезность дипломов, накопленных впустую денег, выстроенной карьеры, которая рухнула в один день. Бесплодность попыток построить отношения. Ощущение, что ты бежишь по песку, а следы тут же затягиваются волной.

Она не просто лепила. Она вдавливала в глину всю горечь своих сорока пяти лет. Разочарования. Предательства. Одиночество. Невысказанные слова, несделанные поступки, невыплаканные вовремя слёзы. Она лепила не чашку. Она лепила памятник своей земной неудаче. Комок боли, облечённый в форму.

И чем больше она вкладывала в глину, тем хуже получалось. Комок не хотел становиться чем-то цельным. Он растрескивался, расползался, отваливались куски. Она злилась, с силой шлёпала по нему, пытаясь подчинить, но глина будто насмехалась над ней, становясь лишь более бесформенной, более уродливой.

– Нет! – вырвалось у неё, сдавленно, хрипло. – Должно же что-то получиться! Хоть что-то!

А вдруг все происходящее здесь внезапно исчезнет, растворится, как сон? Она же так не стабильна! Вдруг она не станет интересна Анту, надоест как полностью изученный объект? Нужна ли она ему на самом деле? Или это все – его божественная благодарность за ее помощь?

Она сжала комок изо всех сил, пытаясь выдавить из него хоть крупицу смысла, хоть намёк на красоту. И в этот миг старый, земной ужас – ужас быть никем, ничего не достичь, умереть, не оставив следа – нахлынул на неё такой мощной, концентрированной волной, что её собственная, новая, хрупкая форма не выдержала. Страшное ощущение панической атаки накрыло ее с головой.

Она почувствовала, как что-то щёлкает внутри, не в теле, а в самой сердцевине её нового бытия. Как тончайшее стекло. И пошла трещина. Изнутри.

Глава 16

Сначала она проявилась как вспышка белой боли в глазах. Потом – как чувство развоплощения, будто её начинают выдувать изнутри. Края её пальцев, только что чувствовавшие вязкую глину, стали прозрачными, начали мерцать, терять очертания. Она увидела, как сквозь её ладони просвечивает камень ступеней.

Паника, холодная и беззвучная, сковала её. Нет. Не сейчас. Не из-за глины!

Она попыталась вдохнуть, собраться, вспомнить форму – но воспоминания о теле были заслонены всепоглощающим страхом исчезновения. Она теряла связь. Её форма, столь тщательно выстроенная, расползалась, как тот самый неудачный комок глины у неё на коленях.

«Ант…» – попыталась она позвать, но голос не был слышен. Звук рассыпался в воздухе, как пыль.

Но он уже был тут.

Он не подошёл. Он материализовался рядом с ней, вырвавшись, кажется, из самой ткани реальности. Его лицо было искажено чистым, нефильтрованным страхом. Таким, каким она никогда его не видела.

Он не говорил. Не спрашивал. Он действовал.

Его руки – тёплые, твёрдые, абсолютно реальные – обхватили её запястья. Не грубо. Но с силой, не допускающей сопротивления. И через этот контакт хлынул поток.

Это не было похоже на мягкий свет утешения или структурированную энергию творения. Это была сама плотность. Первозданная, необработанная мощь фундаментального бытия. Он не просто стабилизировал её форму извне. Он вливал свою сущность прямо в ее сознание, насильно сшивая трещины в её существовании. Принуждая, заставляя ее стабилизироваться.

Тай вскрикнула – от боли, от шока, от невыносимой интенсивности ощущения. Её мир сузился до жгучего тепла в его ладонях и до его глаз – сапфировых, полыхающих внутренним огнём, в которых отражалось её собственное, расплывающееся лицо.

Он делал это не как творец. Он делал это как… как человек, хватающий на лету падающего со скалы ребёнка. На чистом инстинкте, превозмогая все законы, все расчёты.

И это сработало.

Распад прекратился. Мерцание отступило от краёв к центру, сдавленное мощным напором его воли. Плотность вернулась в её конечности, в грудь, в голову. Боль сменилась оглушительной, всепоглощающей реальностью. Она чувствовала каждый сантиметр своей кожи, каждый мускул, каждую кость с такой остротой, что это граничило с болью. Она снова была здесь.

Когда паника миновала, он не отпустил её сразу. Он держал, дыша тяжело и прерывисто, его взгляд сканировал её лицо, ища новые признаки распада. В его глазах всё ещё бушевала буря – отголоски только что пережитого кошмара.

Она была слишком ошеломлена, чтобы говорить. Её пальцы, всё ещё обхваченные его ладонью, дрожали. Она смотрела на их сплетённые руки, на его белые от напряжения костяшки.

И затем, прежде чем мысль успела оформиться, её вторая рука инстинктивно потянулась и накрыла его руку поверх её запястья. Она вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Не для стабилизации. Для подтверждения. Да, я здесь. Ты мне нужен.

Прикосновение длилось. Дольше, чем нужно для восстановления. Гораздо дольше.

Тишина вокруг была оглушительной. Даже море казалось притихшим. Только их дыхание – её, сбивчивое, его, постепенно выравнивающееся – нарушало покой.

Они сидели так, на холодных каменных ступенях, перед бесформенным комком неудавшейся глины, а он позволял ей за себя цепляться, сдерживая зарождающиеся внутри непонятные тревожащие ощущения и желания.

Они убрали руки почти одновременно, будто обожглись. Но взгляды, которыми они пересеклись, был уже другими. В них не было прежней осторожности или научного интереса. Было сырое, обнажённое понимание: их связь – это нечто большее, чем просто изменение кода нового мира.

Глава 17

Они сидели друг напротив друга на холодных ступенях, и мир вокруг был хрупким, как тот комок глины, что так и не стал чашкой. Ант смотрел не на неё, а сквозь неё, видя трещины в самой ткани её существа, угрожающие катастрофой.

– Частичной стабилизации недостаточно, – его голос был низким, в нём гудел отзвук только что пережитого страха. – Ты держишься на памяти о форме. На воле. Но воля, пронизанная такой болью… это ненадёжный фундамент. Нужно… вписать тебя в реальность на уровне закона. Дать тебе не щит, а право быть здесь.

Он говорил о фундаментах мироздания, но его руки, лежавшие на коленях, были сжаты в белые от напряжения кулаки. Он боялся. Не за мир. За неё.

А она невольно замирала, слушая его, осознавая, что произошло. Ей было стыдно за свое сомнение, за свою неуверенность в нем. Стал бы он ее спасать, если бы она была просто очередным экспериментом? Нет, она явно что-то для него значит. То, в чем было страшно признаться себе самой.

– Что нужно делать? – её шёпот был едва слышен.

– Довериться. Полностью. Впустить меня в себя. Мне нужно…войти.Он поднял на неё взгляд. В его сапфировых глазах не было привычной вселенской мудрости. Была сосредоточенная, почти болезненная ясность.

Он не уточнял, как. Но слово повисло в воздухе между ними, обретя внезапную, пугающую плотность.

«Войти». Тай тяжело сглотнула, чувствуя, как внутренности сжимаются в комок. Не от страха. А от волнения…или предвкушения. Какой стыд, о чем она подумала…

– Это будет похоже на прикосновение. Но не к коже. К самой сердцевине того, что ты есть. Ты должна… принять. Не сопротивляться. Позволить мне войти и… остаться.Он поднялся и подошёл к ней. Не как творец к творению. Как… человек, готовящийся к акту предельной близости, где нет места ошибке. Он опустился на колени перед ней, их лица оказались на одном уровне.