Миллионка. Тени прошлого в лабиринте криминального квартала

Миллионка

Тени прошлого в лабиринте криминального квартала

Ирина Зиновьевна Мутовчийская

© Ирина Зиновьевна Мутовчийская, 2025

ISBN 978-5-4474-6722-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Аннотация

1907 год. Город Владивосток. Несколько лет назад Российская империя потерпела поражение в Цусимском сражении. В этом городе есть квартал Миллионка, где живут азиаты: китайцы, корейцы и японцы. Они занимаются торговлей, шумят, крадут и убегают. Здесь же можно встретить и русских людей, попавших в тяжелое положение. Этот квартал можно назвать интернациональным. Контрабандисты, бандиты и даже японские шпионы чувствуют себя здесь как рыба в воде.

Однажды в квартале произошла кража – было украдено платье мадам Харуко, японки, в цветке-брошке которой было спрятано донесение. Казалось бы, что здесь такого особенного? На Миллионке каждый день происходят кражи и убийства, но на этот раз пропажу ищут не только русская, но и китайская полиция. Господин Харуко боится, что донесение попадёт не в те руки, и начальник полиции получает большие деньги в обмен на обещание поймать преступницу.

Однако в Миллионке любой преступник может найти множество мест для укрытия. Хибары, фанзы, ветхие домишки, банки, публичные дома, питейные заведения, цирюльни – все эти строения соединены подземными и чердачными ходами. А ещё есть подземелье, которое тянется далеко за пределы города и, по слухам, позволяет под землёй миновать условную границу и выйти в Китай.

Си (Анастасия), укравшая платье, корейская девочка-полукровка, прячется в подземелье. Здесь у неё открываются странные способности, и она встречает своих будущих друзей. Все, кто находится в катакомбах-подземелье, нечаянно получают сверхспособности, когда натыкаются на подземный город Чжень, или по-другому Чжу. Некоторые из ребят, в том числе Си, получают доступ к священной книге народа Чжу.

Когда облава заканчивается, Си и её друзья выбираются наверх. Улицы шумят, играет визгливая музыка, в воздух летят хлопушки – Миллионка празднует китайский новый год. Друзья Си – русские Елена и Гриша, Виктор, маленькая Ларочка, японцы Токагава, Енеко и Толи, китаянка Ся Линь – расстаются. Однако они ещё не знают, что подземелье и тайный город Чжу связал их на всю жизнь.

Много приключений ждут ребят. Они будут бороться с призрачным жрецом киданей, прятать и защищать друг друга, будут ухаживать друг за другом, когда почти смертельно заболеют, получив прививку от тайн города Чжу. Тайный подземный город Чжу зовёт наших героев. Каждый из ребят борется против этого зова по-своему. Кто-то сдаётся, а кто-то борется с ним. Один из героев чуть не умирает, превратившись из взрослого парня в младенца всего лишь за неделю. Елена, русская девочка, потомок рода Шуби, в минуту опасности обретает призрачные крылья и переносится в город Харбин, где, по слухам, спрятана вторая магическая книга народа Чжу.

Ребята часто спускаются в подземелье. Камень-птица указывает им путь в темноте. Однако случается непредвиденное: семью японцев в срочном порядке вынуждают вернуться домой, в Японию. Просочился слух, что в тот момент, когда шла поимка японского шпиона, Толи и Токагава были в подземелье и не помогли соотечественнику-шпиону. Си вынуждена бежать в Китай, потому что её преследуют китайские бандиты хунхузы. После этих событий тайный город Чжу становится недоступен остальным ребятам, стена перегораживает проход. Два человека – метиска Си и японец Толи – были ключами, которые открыли проход к тайному городу, теперь ребята далеко, и проход закрылся, но они вернутся! И когда это произойдёт, проход к тайному городу чжурчжэней и таинственной книге откроется снова.

Эта история произошла в конце февраля, на Миллионке. Было начало нового, двадцатого века, нового года по китайскому календарю, нового дня. Для героев моей истории этот китайский Новый год стал переломным. Но сейчас – раннее утро, когда над тесными улочками ещё висит сизый туман, а в переулках слышится только отдалённый звон колокольчиков и скрип телег. Каждый из действующих лиц занят своим делом и не подозревает, что совсем скоро привычный уклад их жизни будет разрушен.

В этот час Миллионка просыпается особым образом: в лавках зажигаются первые фонари, на дверях китайских трактиров появляются красные бумажные талисманы, а по дворам проносится ветер, приносящий с собой запах пряностей, угля и чего-то тревожного, неуловимого. В этот день, когда граница между старым и новым особенно тонка, даже самые опытные игроки и торговцы чувствуют, как что-то невидимое скользит вдоль стен, следит за каждым шагом.

Итак, время пошло. А время на Миллионке – это деньги. Деньги, которые просто так никто не даст, и за которые убивают. На Миллионке всё просто: взмах ножа, удавка на шею – и жизнь обрывается в полумраке, среди запаха дешёвого вина, пота и пролитой крови. Здесь, где каждый миг может стать последним, даже тени на стенах кажутся живыми, а шёпот за спиной – предвестником беды.

Но пока герои ещё не знают, что их ждёт впереди. Они идут навстречу своей судьбе, не ведая, что эта ночь и этот Новый год навсегда изменят их жизни.

Часть первая. Владивосток. Миллионка. Си.

Глава первая. Си.

Я украла платье у мадам Харуко, и если городовой сейчас вдруг повернёт направо, то окажусь в участке, а концерт в театре Тао Меняно начнётся без меня. Сегодня предпоследний день китайского Нового года – Миллионка уже почти две недели живёт в ритме бесконечного праздника.

Несмотря на пронизывающий мороз, улицы полны жизни: китайские акробаты, фокусники, дрессировщики выступают прямо на мостовой, ловко жонглируя и вызывая восторженные крики публики.

Музыка льётся со всех сторон, хлопушки разрывают воздух короткими залпами, а в нос бьёт особый запах – смесь пряностей, жареного мяса, дыма и чего-то неуловимо восточного.

Этот запах невозможно спутать ни с чем: пахнет Китаем, в котором я, между прочим, никогда не была.

Я так хотела стать своей на этом празднике, выделится из толпы, чтобы зрители услышали, как я пою. Но оказалось, что я выросла из своего выходного платья – ещё три месяца назад оно сидело идеально. Я расстроилась, даже хотела отказаться от концерта, но тут вспомнила про мадам Харуко и её платье. Её горничную, тоже японку, недавно сбила пролётка – к счастью, не насмерть. Я помогла ей подняться, подобрать платье, выпавшее из картонной коробки. Оно почти не пострадало, только намокло от талого снега. Девушке было тяжело идти, и я довела её до дома мадам Харуко, даже сопроводила до гардеробной, где она, испуганно оглядываясь, повесила платье в шкаф.

Когда мы уходили, я с сожалением оглянулась на это платье. Девушка пошла к хозяйке, а я – к выходу. Меня никто не заметил.

Это было вчера. А сегодня я украла это платье. Подумала, что всё обойдётся, и скоро я буду петь в нём на сцене. Но ошиблась: меня видели, теперь ищут. Вероятно, вечером на концерте я не спою – хотя, кроме хозяина театра, этого, конечно, никто не заметит.

Этот концерт должен был стать моим первым настоящим выступлением.

Городовой повернул налево. Я ещё долго слышала его свисток, но когда звук затих, так и не решилась вылезти из своего укрытия. Моя шубка на рыбьем меху совсем не грела, и чтобы не замёрзнуть, я начала осторожно двигаться, одновременно выискивая щель, куда можно было бы юркнуть, если вдруг появится опасность.

Как же хорошо, что я живу во Владивостоке, и особенно – на Миллионке! Это мой родной район, я знаю здесь каждый закоулок, каждый лаз, каждую крышу и подземный ход. Сейчас, когда весна ещё не пришла, Миллионка особенно красива: свежий снег припорошил всё, что обычно выбрасывают из окон – как только он растает, снова появятся остатки еды, потроха забитых животных, но сегодня всё бело и празднично. А мне надо бежать. Бежать через проходные дворы, спускаться в подземные лазы, подниматься по чердачным галереям. Бежать – но куда? Единственное, что радует в этой жизни, – я метиска, и здесь, на Миллионке, я своя и для китайцев, и для японцев, и для корейцев. Если плохо знаешь этот район – далеко не убежишь: фанзы, хибары, лачуги, времянки стоят вплотную, подпирая друг друга, будто споря, кто выше. Нет, вы не подумайте, я отлично разбираюсь в языках – японский, китайский, корейский. Если не знаешь языка – не сможешь даже позвать на помощь, тебя не услышат. На Миллионке не действуют общепринятые законы, зато свои – соблюдаются жёстко, без компромиссов.

Того, кто не соблюдает их правила, ожидает суровая кара – вплоть до смерти. Впрочем, здесь запросто можно получить нож в бок или пулю просто так, если кто-то кому-то не понравился. В Миллионке не принято церемониться, и едва ли не ежедневно в её кварталах находят по десятку, а то и гораздо больше трупов, зачастую зверски изуродованных, с отрезанными частями тела. Некоторые люди просто исчезают в трущобах навсегда, словно растворяясь в их мрачных лабиринтах.

Вот хорошая мысль – трущобы!

Мне надо бежать к трущобам, но я никогда не была внутри. Говорят, там так страшно, что даже самые отчаянные боятся заходить. Мои подруги, Енеко и Ся Линь, рассказывали, что подземные недра этой части города изрыты всевозможными ходами-лабиринтами, где можно надёжно спрятаться от преследования или тайно уйти за город, а по слухам – даже попасть в Китай.

О чём это я? Ах да, о людях, которые меня окружают с детства, и о языках, которые я хорошо понимаю… Понимаю, но говорить пока не всегда получается. Когда я была маленькой, хунхузы увели мою маму. Моя мама… Нет, пока не могу говорить о ней. Когда случилось то происшествие, мне было всего три года, и я перестала разговаривать. Через год речь вернулась, но с заиканием. Заикалась я до пяти лет, пока бабушка Май, немного колдунья, не научила меня говорить по-новому. Когда я застревала на каком-то слоге, я начинала петь. Со временем все привыкли к моей манере речи и не находят в ней ничего необычного. У меня много подруг, но дружбу с ними я скрываю от отца. В детстве он бил меня, если ловил за разговором с моими луноликими подругами, а теперь, когда бить поздно, ограничивается постоянным напоминанием: «Ты русская, русская, русская!»

Ну, хорошо, я русская. Конечно, мама у меня кореянка, а отец – русский. Мне надоели эти напоминания, но я не спорю. Русская – так русская. Но что плохого в том, чтобы быть японкой, кореянкой или китаянкой? Тем более что мы живём вместе, рядом, в этой самой, так презираемой моим отцом Миллионке. Мой отец, «человек не без образования», как он себя называет, двадцать лет назад был заброшен сюда, на Дальний Восток, и всеми фибрами души ненавидит Миллионку, её землю, жителей, трущобы и опиекурильни.

Отец хороший человек, но у него есть маленький, по его меркам, недостаток – он игрок. Сколько раз я стояла возле фанзы, где он застревал за игрой. Шёл дождь, снег, палило солнце – я всё стояла. Боялась заходить. Но час за часом я вынуждена была брать себя в руки, открывать дверь или поднимать тряпку, служившую входом. Подходя к фанзе, я уже чувствовала зло, исходящее оттуда. Дышать становилось тяжело – запах отбросов и нечистот валил с ног. И всё это добро лежало прямо перед порогом притона.

Внутри было ещё хуже. Низкие потолки, грязь и полумрак создавали ощущение подвала. Игроки сидели парами, а любопытные китайцы, жаждущие зрелищ, затаив дыхание, ждали начала игры. Комнатка была тесной, и вскоре от вони немытых тел и недостатка кислорода начинала кружиться голова. Игрокам было всё равно – они словно выходили из реальности. Игра затягивала их всё глубже, а этому способствовала и китайская водка с коротким названием Сули, которую с завидной регулярностью подносили игрокам. Порции были малы – налиты в крошечные стопки, вероятно, чтобы игроки не напились и не начали буянить, как это часто случается по русскому обычаю.

Брань на разных языках летала из угла в угол, не задевая никого, пока не появлялись проигравшие. Вот тогда всё и начиналось. Иногда только моё монотонное пение останавливало готовую начаться кровавую заварушку, но чаще – нет. Мой отец сцеплялся с другими игроками. Сначала это были слова, а потом…

Всё, пора думать о чём-то хорошем. Думать именно о хорошем. О папе. Мой папа, мой любимый папа… игрок. Это одна из причин, почему он оказался здесь, во Владивостоке, и конкретно – на Миллионке. Там, в Северной столице, отец проиграл родовое имение, расположенное всего в нескольких километрах от Петербурга, проиграл дом на Васильевском острове, а ещё… В общем, много чего он проиграл! Так много, что остался должен и был вынужден бежать от своих кредиторов. Он бежал так долго, что очнулся только во Владивостоке и понял: его забег окончен. Дальше бежать было некуда.

Дальше была только заграница – Китай! Отец прихватил с собой кое-какие сбережения, но они быстро растаяли, ведь он привык жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывал. Когда деньги кончились, из меблированных комнат его быстро попросили.

Он ночевал сначала, благо было лето, прямо на песке у моря, а потом познакомился с моей будущей мамой – доброй и сердобольной женщиной. Ну, о маме поговорим позже, сейчас надо бежать, пока городовой не вернулся.

Вон, дядюшка Ку машет мне – путь свободен. Не знаю, помогали бы мне дядюшка Ку и другие знакомые, если бы моё лицо больше походило на папино, а не на мамино? Наверное, помогали бы, но вряд ли так охотно. Если присмотреться, в моём лице много славянского, но скулы и разрез глаз – явно азиатские. Зато я на голову выше любой моей азиатской подружки, да и фигура у меня…

Рядом с подружками-одногодками я чувствую себя ужасно толстой, хотя папа говорит, что я не толстая, а дородная. Он радуется, что ростом и фигурой я пошла в бабушку – его покойную маму. Говорит, если не смотреть на моё лицо, мы с бабушкой – просто двойники. Слава богу, хоть в этом я отцу угодила. Сам отец росточком не вышел. Я уже сейчас выше его не на одну, а на полторы головы, но это его не раздражает. Наоборот, он гордится мной! Хотя заслуги моей в росте нет никакой. Несмотря на гордость отца, мой рост приносит мне неприятности. В церковно-приходской школе, в которую я ходила до прошлого года, все шишки перепадали мне, хотя училось там пятьдесят человек. Часто батюшка Феофан смотрел в упор на какую-нибудь китайскую или корейскую девочку, а вызывал… меня! А я, как назло, урок по закону Божьему не успевала выучить.

Ну, не бум-бум! Какое там домашнее задание! Допоздна ныряла, ловила гребешков и устриц! Есть-то хочется!

А от папы с его аристократическими замашками мало чего дождёшься. В ожидании еды можно и умереть с голоду! До двенадцати лет меня воспитывала бабушка Май – мама моей мамы. Когда я жила у неё, хоть раз наедалась досыта. В остальное время питалась тем, что ловила в море или воровала. После смерти бабушки я вернулась к отцу – аристократу, и мне пришлось брать на себя не только своё, но и его пропитание. Но не будем сегодня о грустном! Сегодня великий день! Бабушка Май меня бы поняла, а отец – нет. И я ему не скажу, чтобы не начинались полудневные нравоучения о том, что подобает и что не подобает отпрыску аристократического рода.

Сегодня я впервые буду петь одна, перед публикой! Раньше пела только в церковном хоре, иногда солировала. При звуках моего голоса лицо батюшки Феофана смягчалось, но это никак не влияло на оценки. Пение – пением, а закон Божий надо учить! Несмотря на внешнюю бесшабашность, внутри я очень робкая. Славянская часть меня толкает на приключения, а корейская – боится всего. Поэтому я просто побоялась идти на прослушивание за пределы Миллионки.

Смешно, я боюсь центра города, а богатые и полиция боятся нашего района, как огня.

На Миллионке человек может легко исчезнуть, и никто не найдёт его следов, ведь, как говорят друзья, под Миллионкой простирается целый подземный город с тайными ходами и лабиринтами на многие километры.

Наверное, надо идти в ту хибару, что осталась мне от бабушки Май.

Домой с платьем не пойдёшь – начнутся поучения о чести и достоинстве, расспросы, примеры из прошлого. Хороший у меня отец, но смешной! По-моему, он думает, что еда на нашем столе появляется по волшебству, из воздуха.

Да, он, кажется, думает, что еда на столе появляется по волшебству.

Решено – домой не пойду. Надеюсь, дом бабушки не завалится мне на голову, пока я буду мерить платье! Дом бабушки – лёгкое деревянное строение с громадными щелями в стенах, которые беспорядочно залеплены глиной или землёй. Крыша покрыта хворостом и сильно придавлена слоем земли, словно пытаясь укрыть жилище от непогоды. Пол внутри земляной, окон нет, двери отсутствуют – вместо них висит полог из циновки. Печи в доме нет, зато есть лежанка из камней, у основания которой разводится костёр, согревающий в холодные вечера.

Жилища русских, то есть те, где сейчас живу я с папой, отличаются от китайских не сильно, но в них, как правило, есть железные печки, которые дают больше тепла и уюта.

Если взглянуть на дом бабушки со стороны, а также на другие дома, стоящие по соседству на Миллионке, то от разнообразия форм и расцветок просто рябит в глазах. Здесь можно увидеть всё – от самых причудливых и невероятных построек до скромных и простых жилищ. На всю улицу приходится всего несколько каменных домов, которые выделяются своей прочностью и солидностью среди разношёрстной деревянной застройки.

Я уже совсем собралась нырнуть под своды бабушкиного домика, как вдруг меня остановило восклицание:

– Не заходи туда, Си!

Си – это я. Вообще меня зовут Анастасия, Настя, но друзьям тяжело выговаривать это имя, поэтому они сократили его до двух букв. Моя японская подружка Енеко, заметив, что я обратила на неё внимание, поманила меня к себе пальчиком. В руках у неё была сумка со школьными учебниками, а в глазах – тревога.

– Не ходи туда, Си, – повторила она настойчиво.

– Почему? – машинально спросила я, хотя все мысли были о том, как я буду выглядеть в платье мадам Харуко, когда примерю его.

– Потому что мадам Харуко видела, кто украл у неё платье, – сказала Енеко, – и пока ты пряталась, к твоему отцу приходила полиция. Был обыск! Теперь, вероятно, придут сюда. Я слышала, что возле дома госпожи Харуко дежурит не только русская полиция, но и китайская. Они… – глаза Енеко наполнились слезами, – они ругаются и обещают жестоко наказать тебя, когда поймают.

– А откуда ты знаешь? – я ещё не до конца осознавала нависшую над мной угрозу.

– Когда облетает сакура, ветер несёт с собой не только её лепестки!

Вот так всегда: нет, чтобы сказать просто – беги, Настаська, спасайся! На тебя донесли те-то и те-то, а я узнала это от такого-то и такого-то, потому что на нашей Миллионке новости распространяются мгновенно. Но нет – обязательно завернут всё в загадочные слова про сакуру, божественный ветер и тому подобное…

Ну что ж, полетела я вместе с лепестками сакуры! Только вот куда?

Поймать меня полиция здесь не сможет. Год будут ловить – не поймают! Моя Миллионка – это город в городе, где можно жить годами, не выходя в богатую часть города. Здесь есть всё необходимое: лавки, магазины, забегаловки, небольшие рестораны, мастерские, парикмахерские, бани, прачечные, «кабинеты» восточной медицины и обычных врачей, даже свои театры. Свежие морепродукты, провизию и разнообразный товар, в том числе контрабандный, можно купить на Семёновском базаре, который сливается с Миллионкой и служит убежищем для разных бандитов. Семёновский базар даёт возможность скрыться в случае опасности. Улочки Миллионки запутаны и кривы, таят массу опасностей для чужаков! Иногда расстояние между трущобами настолько узкое, что пролезть может только житель Миллионки – любой, кроме нашего квартального, Ивана Петровича.

Иван Петрович – это наш квартальный, который, как я узнала, вместе с подчинёнными теперь активно сотрудничает с полицией – и русской, и китайской. На Миллионке их две полиции – русская и китайская – и между ними постоянные споры и конфликты. Русская полиция старается поддерживать порядок по своим законам, а китайская действует в своих кварталах по своим правилам, иногда жёстко и безжалостно. Эти две силы часто сталкиваются, и порой их противостояние перерастает в настоящие стычки. Но когда дело касается таких, как я, – мелких воришек и простых жителей Миллионки, – обе стороны объединяются, чтобы найти и наказать нарушителей. Того, кто не соблюдает их правила, ждёт суровая кара – вплоть до смерти.

Вот почему Иван Петрович и его люди получили от господина Харуко столько денег, что можно было бы купить три таких платья, чтобы найти меня и наказать.

Я развернула платье и показала его Енеко, недоумевая, что в нём такого особенного. Я и раньше воровала – не из удовольствия, конечно, но всё же… Но никогда на меня не устраивали такую травлю. Вдруг воздух наполнился криками, стонами и угрозами, словно они звучали со всех сторон. Я покрутила головой, пытаясь понять, откуда шум. Когда решила спросить у Енеко, на её месте стоял сын приказчика Филька. Увидев, что я смотрю на него, Филька демонстративно встал напротив меня, загородив проход в ту щель, куда я собиралась юркнуть, если опасность станет неминуемой.

– Вот ты, Настька, какая! Там узкоглазых из домов выволокли, тебя ищут! А тебе хоть бы что! – сказал он с насмешкой.

– А зачем их выволокли? – я всё ещё не понимала и не верила.

– Ты что, правда ничего не понимаешь? – Филька покачал головой. – Городовые разделились. Одна половина сторожит узкоглазых, вытащенных из домов, другая обыскивает их фанзы – или как они там называют свои домишки. Ищут тебя, а если находят что ценное, забирают себе. Как у-ли-ку. Слово какое! Улика! Квартальный раза три его повторял, а я запомнил! Ну чего молчишь? Гордая шибко? Сейчас твою гордость…

Я поняла, что ситуация серьёзнее, чем казалась. Русская и китайская полиции на Миллионке – это не просто силы порядка, а мощные, порой враждующие структуры, которые вместе могут устроить настоящую охоту на любого, кто нарушит их правила. И мне предстоит быть очень осторожной, чтобы не попасть в их сети.

Я вздрогнула от крика, который донёсся совсем рядом.

– Что будешь делать? – спокойно, почти лениво спросил Филька.

– Буду пробираться в Корейскую слободу, там у меня дальние родственники.

– Не-а, – протянул Филька.

– Чего, не-а? – передразнила его я.

– Ту дорогу уже перекрыли! – ничуть не обидевшись, даже с какой-то радостью сообщил Филька.

– А если я попытаюсь скрыться через Пологую на Каторжанку? – я начала паниковать.

– И там всё перекрыто, – Филька уже забавлялся, открыто и от души.

Если бы не угроза поимки, то приказчиков сынок давно бы отведал моих кулаков. Но сегодня мне это было невыгодно. Сдержав себя, я спокойно и даже ласково спросила:

– И что же мне делать?

Свистки и крики приближались вплотную к щели, которую загораживал Филька.

– А что ты мне дашь, если я тебе скажу?

– А что я могу тебе дать? У меня ничего нет!

– А если подумать?

Но, и подумав, я не смогла вспомнить ничего ценного, что могло бы удовлетворить жадного Фильку. Время шло, а Филька по-прежнему мерзко улыбался, загородив собой проход. Я начинала злиться.

– А ну-ка уйди отсюда, придурок!

– За придурка цена увеличивается вдвое! А будешь драться – закричу, все сюда и сбегутся!

– Ну, что ты хочешь? – устало спросила я.

– Твой знаменитый гребень для волос!

– Филька, ну зачем тебе гребень? Ты же не девчонка!

– Ты Ваньку-то не валяй! Чай не глупее я тебя! – насупился Филька. – Продам я твой гребень и куплю себе сапоги!

– Побойся бога, Филипп! Это же мамин гребень! Как же я тебе его отдам?

– Ну, не хочешь мне – так полицейским отдашь! Да они и спрашивать тебя не будут, заберут и всё! Ну, отдашь гребень? А то мне уже надоело сдерживаться! Страсть как покричать хочется!

– На, забери, Иуда! И отойди от прохода!

– А совет что, уже не хочешь? Да не бойся, совет бесплатный! Беги к Семёновскому ковшу, только туда ещё дорогу не успели перекрыть, спрячься в катакомбах, пока всё не стихнет!