Ева в деле!

Чего? Стоп, она уже и в личную переписку с Дашей залезла? Шустрая.

– А ты всё же попробуй хоть раз. Уверен, я тебя и здесь удивлю, ― сворачиваю с Невского на Лиговский проспект и заезжаю во внутренний двор через арочные ворота.

Стоит их пересечь и все городские шумы моментально отрезаются. Когда выходим из тачки, можно подумать, что мы и не в центре больше. Ни бесконечной вереницы людей тебе, ни завываний с экскурсионных катеров, ни автомобильного гула. Тишина и спокойствие.

Лишь лужи, узкий проход между фасадами, опадающая листва, шуршащая под ногами, и бесконечные сквозняки.

В Питере осенью малопривлекательно, но туристов всё равно хватает. Во все сезоны. Хотя это забавно: в то время как толпы бродят по улицам, со скоростью света отщёлкивая на фотоаппарат каждый угол, ты ежедневно проносишься мимо, воспринимая памятники архитектуры лишь как условное обозначение.

«Встречаемся у Исакия, на нашем месте».

Или там: «Мне сегодня в сторону Васьки», имея в виду Васильевский остров.

Финка, Стрелка, Подкова, Смольный, Пять углов, Петроградка, Мариинка ― сокращений много, смысл один. Данность и обыденность.

Ох, и зажрались петербуржцы! Перестали ценить искусство. Я во всяком случае. За других утверждать не берусь.

Впрочем, к чёрту это искусство. У меня есть другое, куда более важное творение Петербурга. Которому я придерживаю сначала дверь авто, а затем и домофонную.

Заходим с Пчёлкиной в парадную и на трясущемся открытом лифте поднимаемся на пятый. Она ничего не спрашивает, более того: сама жмёт кнопку этажа. Помнит с прошлого раза.

И в квартиру заходит как к себе домой. Стягивает шапку, сбрасывает кроссовки и чешет прямиком на кухню-тире-гостиную.

Планировку при заезде я поменял капитально, правда выпирающий отросток всё же оставить прошлось, там проходили трубы. Пришлось импровизировать, превратив выступ в барную зону. Да и диван хорошо к нему спинкой встал.

– Чай, кофе, что покрепче? ― спрашиваю, вымывая в раковине из-под ногтей остатки соуса.

– Чай. Чёрный. Без сахара. Если есть лимон, значит с лимоном.

– Принял, ― включаю электрический чайник.

Пока ковыряюсь в полках в поисках чая, теряю её из виду. И уже с дымящейся кружкой нахожу через на пороге спальни. Стоит, подперев проём плечом и смотрит на кровать, которую я не удосужился с утра заправить.

– Воспоминания нахлынули? ― интересуюсь как бы между прочим.

Я-то отлично помню и стройное обнажённое тело, изгибающееся на простынях, и ласкающие уши стоны. Уверен, высокие потолки тоже прекрасно запомнили её звонкий голос.

– Да нет. Накидываю варианты.

– Какие?

Ева оборачивается ко мне, задумчиво оценивая с ног до головы.

– Что с тобой сделать.

– Со мной?Ты со мной можешь делать всё, что угодно.

– Вот и чудесно, ― она забирает кружку, ставит на комод и… властными толчками в грудь, уводит меня к кровати.

Ближе и ближе, пока в приказном жесте не роняет на неё окончательно. После чего забирается следом, усаживаясь сверху. На меня.

Ого. Что творится-то…

Затаив дыхание, наблюдаю как Пчёлкина с деловитым видом принимается расстёгивать пуговицы на моей жилетке.

Тянусь помочь ей, за что получаю по пальцам.

– Не шевелись, ― строго цыкает она и продолжает как ни в чём не бывало. За жилеткой наступает черёд рубашки. Прекрасно чую подвох, вот только уже начинаю заводиться и неосознанно тянусь к её заднице, за что снова получаю. ― Я сказала: не шевелись.

Не шевелись? На мне сидит сногсшибательная красотка, а мне и прикоснуться к ней нельзя? Да, дело точно нечисто, но мне уже банально любопытно, чем дело кончится.

Жилетка, рубашка ― всё расстегнуто. Следом идут брюки: звенит металлическая бляшка, а кожаный ремень вытаскивается из петель, чтобы…

– М-м… ― я озадачен или заинтересован? Не знаю, но не сопротивляюсь, позволяя связать свои запястья и, задрав их, привязать к деревянным рейкам изголовья. ― И что дальше? ― с наслаждением вдыхаю запах наклонившейся Евы, щекочущей кончиками волос мою щеку.

Не отвечает. Заканчивает и, перепроверив узел, резко выпрямляется, юрко соскакивая обратно на пол.

Что, и это всё?

Нет. Не всё.

Возвращается.

Осёдлывает меня обратно, мало смущаясь выпирающему из частично стянутых штанов стояку. Дико извиняюсь, но я не при чём. Меньше ёрзать на мне надо было.

– А дальше по графику у меня чаепитие, ― дуя на прихваченную кружку и отпивая, невозмутимо отвечает Пчёлкина. ― А ты лежи, яхонтовый. Отдыхай.

.

Глава пятая. Люся

POV Климов

Меня просто выносит на хохот.

– Ты бесподобна. Правда.

Пчёлкина невозмутима. Невозмутимо лезет пальцами в горячий чай, невозмутимо достаёт горячий лимон, невозмутимо надкусывает его.

И невозмутимо отвечает:

– Продолжай.

– Продолжу. Могу даже наглядно показать. Но для этого тебе придётся меня развязать.

– А сам?

Это вызов? Окей, вызов принят.

Предпринимаю попытку высвободить руки, но стянуты они добротно.

Хм. Нет, правда ― добротно. Со знанием дела.

Что наводит на соответствующие вопросы.

– Я чего-то о тебе не знаю? ― подозрительно поглядываю на её самодовольную улыбку. ― Ты заканчивала курсы БДСМ?

– Как знать.

Предпринимаю ещё одну попытку, но нет.

Так. Что-то становится уже не особо забавно.

– Помочь не хочешь?

– Зачем? А как же повеселиться?

– Повеселиться ― это хорошо. Не заиграйся только. Чтоб потом не пожалеть.

– Тю. Угрозы? Как не спортивно, ― закусив лимон, она снова ко мне склоняется. Угощает.

Мимолётно соприкасаемся губами, когда я забираю его. М-м… Сладко и кисло одновременно.

– Почти поцелуй, ― замечаю.

– Почти.

– Повторим? С продолжением?

– Я бы повторила, но я ведь не настолько хороша, чтобы бегать за мной, умоляя о сексе.

Сначала не понимаю, а потом… понимаю.

И снова начинаю хохотать.

Вот честно, в последний раз я так много смеялся с девушкой… Ещё в универе, наверное.

– Вот оно что. Оскорбилась, значит, и решила проучить.

– Ты против? ― кружка отставляется в сторону, а мой смех застревает поперёк горла, когда её губы замирают возле моего уха. ― Не сопротивляйся, тебе понравится, ― шепчет она тихо, прикусывая мочку уха.

Мать твою-ю.

Чуть влажный, обжигающий поцелуй в пульсирующую вену на шее заставляет напрячься. Второй ― сглотнуть. Третий…

От третьего соображалка даёт сбой, потому что в ход идут шаловливые женские ладони, скользящие по груди. Ниже и ниже.

Мать твою дважды.

Её откровенные заигрывания без капли робости вызывают кислородное голодание и аритмию. Доводят за считанные секунды до ломки, какая бывает при ознобе, но самого озноба нет. Его заменяет распаляющийся жар: в висках, в грудной клетке и в трусах.

Чистая физиология, страсть и похоть.

– Развяжи, ― сипло требую.

Или прошу, не знаю. Сам не понял.

– Зачем? ― завожусь не только я, Ева сама входит в раж. Нависает сверху и смотрит прямо в глаза, пока вторая рука расстегивает пуговицу на брюках и заползает под резинку боксеров, встречаясь с подрагивающим от нетерпения членом. ― О, тебе настолько нравится? Как мило.

– Развяжи, ― уже не прошу и не требую, а рычу.

– А иначе?

Рейки в изголовье трещат, но не поддаются. Кровать из красного дуба, сделанная на заказ, соответствует качеству ― не выломаешь так легко. Быстрее кости в запястьях переломаю.

Ладно, попробуем по-другому.

– Пчёлкина, ты попала.

– Сказал мне связанный парень. Беззащитный и беспомощный, ― мурлычет та томно, с упоением наслаждаясь своей находчивостью.

Преждевременно и опрометчиво, родная.

– Такой уж беззащитный? По-моему, я в очень даже выгодном положении. Совет дать? Если твоя цель, чтобы я кончил ― сожми его покрепче и чуть ускорься. Ртом тоже можно поработать, не откажусь.

Что и следовало доказать.

Дразниться в холостую и дальше ей становится не интересно. Женские пальцы исчезают из трусов. Вместо этого на моей груди она уютно пристраивается, подложив скрещенные руки под подбородок.

– Вы с Дашей спали?

Какой резкий перескок темы.

– Было, не отрицаю.

– И как она?

– Ради чего интересуешься? Из любопытства или самоутверждения?

– Именно. Для него самого, последнего. Девчачье соперничество и всякое такое.

Говорит с таким видом, что не поймёшь: стебётся или на полном серьёзе.

– Если отвечу: что ты вне конкуренции, поверишь?

– Поверю, почему нет? Но интересно получается. Брак, как ты заверяешь, фиктивный. Невеста твоя тебе не нравится. Со стороны можно подумать, что вовсе раздражает, но супружеский долг при этом не отменяется. Двойные стандарты?